Наступивший 1866 год был последним годом моей жизни в первопрестольной столице. Мне предстояло переселение из Москвы, сделавшейся второю для меня отчизной, в страну, для меня совершенно чуждую и неприятную. Но об этом будет речь в своем месте; здесь же буду продолжать свою повесть в обычной последовательности.

13-го числа, после продолжительного изнеможения, скончался в Риме настоятель нашей посольской церкви архимандрит Порфирий. Весть о его кончине возбудила общее сожаление и искреннее сочувствие во всех, кто знал его близко и с кем он был в тех или иных отношениях. Сочувствие это высказано было и в печатных статьях. Так, довольно подробный и обстоятельный некролог составлен и напечатан был в «Душеполезном Чтении» за 1866 год (ч. 1, с. 109–127) сослуживцем покойного по Московской академии А.Ф. Лавровым (после архиепископом Литовским Алексием)[193]. Другая, менее пространная, но не менее сердечная, статья помещена в журнале «Труды Киевской духовной академии» (1867 год, т. 2, с. 126–134) бывшими учениками отца Порфирия по академии Вороновым и Терновским – наставниками Киевской академии.

В июле 1865 года препровождена была к московскому митрополиту, при указе из Святейшего Синода, рукопись И.С. (т. е. иерея Иоанна) Белюстина под заглавием «Страстная неделя, по своду сказаний евангельских, с примечаниями и очерком предшествовавших событий» для поручения мне рассмотреть оную. 1-го октября того же года на означенном указе последовала такая резолюция его высокопреосвященства: «Преосвященный Можайский исполнить требуемое и возвратить с мнением».

3-го октября прислана была мне для рассмотрения рукопись Белюстина, и в тот же день получаю я письмо от обер-прокурора Святейшего Синода графа Д.А. Толстого. Он пишет мне от 30-го сентября за № 4932:

«При указе Святейшего Синода о 3-го июля 1865 года за № 1118 препровождена к высокопреосвященному митрополиту Московскому рукопись священника Белюстина под заглавием: “Страстная неделя, по своду сказаний евангельских, с примечаниями и с очерком предшествовавших событий”, для поручения рассмотрения оной вашему преосвященству и представления мнения о том, может ли она быть одобрена к напечатанию.

Имею честь обратиться к вашему преосвященству с покорнейшею просьбою, не изволите ли признать возможным ускорить доставлением отзыва вашего об означенной рукописи.

Поручая себя молитвам вашим, с совершенным почтением и преданностию имею честь быть…»

На это, показавшееся мне несколько странным, требование отвечал я 9 декабря в следующих выражениях:

«На отношение вашего сиятельства от 30-го сентября текущего года (№ 4932), коим требуется от меня ускорить доставлением отзыва о рукописи священника Белюстина под заглавием “Страстная неделя, по своду сказаний евангельских” и пр., препровожденной при указе Святейшего Синода от 3-го июля 1865 года за № 1118 к высокопреосвященному митрополиту Московскому для поручения рассмотрения оной мне и представления мнения о том, может ли она быть одобрена к напечатанию, – долгом поставляю ответствовать, что означенная рукопись получена мною для рассмотрения 3-го прошедшего октября. При сем честь имею присовокупить, что рукопись эта в настоящее время мною рассмотрена и в непродолжительном времени будет представлено о ней мнение высокопреосвященному митрополиту».

На рассмотрение порученной мне рукописи отца Белюстина немалое время употреблено было мною, и вот результат моих критических трудов:

«Из рассмотрения сочинения священника Белюстина открывается, что сочинение это —

1) не есть труд самостоятельный, а большею частию, или почти всецело, заимствованный из сочинения французского, и притом весьма неблагонамеренного, писателя – Ренана;

2) и в тех местах, которые, по-видимому, принадлежат самому автору, не всегда отличается основательностию и добрым направлением.

Посему полагаю, что сочинение священника Белюстина к напечатанию одобрено быть не должно»[194].

Разбор рукописи священника Белюстина окончен был мною 26 января и вскоре представлен митрополиту. Владыка, рассмотрев его, присоединил нечто и от себя в донесении Святейшему Синоду, а именно, он писал:

«Соглашаясь с заключением преосвященного, что сочинение священника Белюстина под заглавием “Страстная неделя” не должно быть одобрено к напечатанию, дабы яснее показать мое убеждение в сем, долгом поставляю присовокупить следующее. Слишком известно, что книга Ренана “Жизнь Иисуса” написана с целию представить жизнь Его цепью приключений, происшедших от естественных причин, и устранить идею Божественного откровения, чудес, домостроительства искупления рода человеческого от грехов, повинного вечному осуждению. Прискорбно и удивительно, что такая известность не возбудила в образованном православном священнике проницательности и осторожности, чтобы не ознаменовать своего сочинения чертами Ренана. Сочинение называется “Страстная неделя”; но из 73 листов 25, т. е. треть сочинения, содержат в себе то, что не принадлежит к Страстной седмице, и Ренан признан на помощь, чтобы увеличить сию постороннюю часть сочинения».

Вследствие сего рукопись священника Белюстина Святейшим Синодом была запрещена, и указом от 14-го августа 1867 года предписано было Тверскому преосвященному архиепископу Филофею: 1) внушить священнику Белюстину, что подобное произведение, по большей части или всецело заимствованное из сочинения, приобретшего известность своею неблагонамеренностию и написанного с целию устранить идеи божественности лица Господа Иисуса Христа, откровения, чудес и домостроительства искупления рода человеческого и поколебать самые первые основания христианства, недостойно православного священника, и 2) обратить особое архипастырское внимание на образ мыслей и направление священника Белюстина[195].

Граф Д. А. Толстой, покровительствовавший священнику Белюстину, когда прочитал мой разбор и критику на его сочинение, переменил свое о нем мнение и одобрительно отозвался о моем разборе, бывши в Твери в октябре 1869 года. Вот что писал по этому поводу из Твери в Витебск начальнице женского духовного училища баронессе М. А. Боде[196] известный поэт Ф. Н. Глинка[197]: «На днях я обедал с министром народного просвещения и духовных дел Д. А. Толстым. Мне отрадно было слышать его отзыв о вашем архиерее. В бытность викарным у Филарета ему поручен был разбор книги беспокойного священника Белюстина, и этот разбор обнаружил в рецензенте и такт, и ученость, и высокое понимание православия. Так вот какой у вас архиерей Савва! Это сущее сокровище для епархии Витебской, которая теперь, вместе с губерниею, сливается с коренными русскими областями» (письмо от 8 октября 1869 года).

4-го марта писал мне секретарь цензурного комитета при Московской духовной академии профессор П. С. Казанский, к которому я обратился с просьбою, по поручению Н. П. Киреевской[198], о скорейшем разрешении к напечатанию книги Аввы Дорофея[199]:

«Радуюсь случаю исполнить поручение ваше и спешу его исполнением. Зная, как Оптинские дорожат своим переводом, я не решился делать какие-либо исправления в их труде. Давно знакомую и любимую мною книгу Аввы Дорофея с любовию пускаю за своею подписью к новому изданию.

Я в долгу пред вами, преосвященнейший владыко. Александр Васильич передал мне ваше благосклонное желание иметь экземпляр составленной мною первой части учебника Всеобщей истории. За честь для себя принимая это желание, замедляю исполнением по обстоятельствам скороустранимым».

29-го числа, во вторник на Светлой неделе, преосвященный Леонид писал мне:

«Его высокопреосвященство ожидает нас сегодня к 5 часам. Так как у меня праздниками бывает всенощное в 7, то я приеду к 5, и благословите мне доклад начать, а вы, если угодно, приезжайте к 6, так как владыке нужно отвлечение от однообразия дел, по его собственным словам; может быть, он расположится поговорить с вами, как вчера говорил со мною. Он был вчера на вид очень удовлетворителен и, по свидетельству Владимира Ивановича[200], не служил в Пасху, потому что, без совета со врачом, сам себя стал укреплять к служению “домашними средствами” и расстроил себя. До свидания».

Главною причиною болезни, лишившей старца-святителя духовного утешения совершить в светлый день Пасхи литургию, было крайнее изнурение сил письменными трудами в предшествовавшие дни. Ему хотелось непременно пред праздником отправить в Святейший Синод дело по рассмотрению московским комитетом, в коем я был председателем, трудов Санкт-Петербургского комитета по преобразованию духовно-учебных заведений. Наш комитет давно уже представил владыке свои записки для представления оных Синоду, но он не хотел быть простым передатчиком наших записок, ему хотелось присоединить к ним, по обыкновению, и свои замечания, а между тем время у него было постоянно занято другими важными делами. И вот он решился наконец употребить на рассмотрение наших, довольно обширных, записок и на составление своих замечаний последние дни Страстной седмицы; но эти неблаговременные и усиленные труды лишили его последних сил, так что он не в состоянии был в первый день Пасхи служить, – и это лишение произвело в нем глубокую сердечную скорбь: он со слезами жаловался нам на оскудение своих телесных сил.

5-го апреля, во вторник Фоминой недели, утром мирно беседовал я за чаем с инспектором Московской духовной академии архимандритом Михаилом, отправлявшимся в Петербург для участия в комитете по пересмотру Уставов духовно-учебных заведений. В это время подают мне записку от преосвященного Леонида. Раскрыв пакет, я с ужасом прочитал в записке следующие слова:

«Преосвященнейший владыко!

Депеша генерал-губернатору: “Сегодня в 4-м часу пополудни (т. е. вчера, 4 апреля) в то время, когда государь император, кончив прогулку в Летнем саду, изволил садиться в коляску, неизвестный выстрелил на его величество из пистолета. Божие провидение сохранило драгоценные дни августейшего нашего государя. Преступник задержан. Расследование производится. Министр внутренних дел Валуев”.

Посему назначен сегодня в полдень благодарный о сохранении жизни государя молебен в Чудовом. Ризница белая. Может быть, владыка и сам прибудет».

В 12 часов раздался в Кремле призыв церковного благовеста. Церковь Чудова монастыря не могла вместить желавших молиться о спасении драгоценной жизни царя. Архипастырь Москвы не мог, по болезни, совершить молебствия. Священнодействовали оба викария в сослужении многих архимандритов и старшего московского духовенства.

Вечером, в тот же день, мы с преосвященным Леонидом были у митрополита на Троицком подворье с обычным докладом и здесь общим советом положили немедленно отправить в Петербург депутацию от лица московского духовенства приветствовать государя с чудесным избавлением его величества от руки злодея. Депутатами избраны были наместник Троицкой Лавры архимандрит Антоний и старший из московских протоиереев настоятель Петропавловской, на Басманной, церкви Петр Матвеевич Терновский. Им вручены были образа для государя и государыни и письмо.

Письмо вручено было его величеству 8-го числа, а 9-го последовал на имя московского архипастыря митрополита Филарета Высочайший рескрипт.

В апреле 1866 года (на Фоминой неделе), среди обычного доклада епархиальных дел и в присутствии преосвященного Леонида – старшего викария, владыка митрополит обратился ко мне с вопросом: «Слышали ли вы об открытии архиерейской вакансии в Полоцкой епархии и желали ли бы занять эту вакансию?» На первую половину вопроса ответил я утвердительно, а на вторую – совершенным отрицанием. Но он объявил мне, что моя судьба решена, что он дал Новгородскому митрополиту свое согласие отпустить меня на Полоцкую кафедру и при этом сообщил мне вышеизложенные обстоятельства дела. Нетрудно понять, с каким горьким чувством принял я эту неожиданную и прискорбную для меня весть: у меня невольно брызнули из глаз слезы. Но я, не прекословя более митрополиту, предал себя, как и всегда прежде в подобных случаях, на волю Божию. После сего мне оставалось только ожидать окончательного решения моей судьбы.

Граф Д. А. Толстой в первых числах июня прибыл в Москву и в селе Ильинском близ Москвы, где тогда имел пребывание государь император, предложил его величеству доклад Святейшего Синода о моем назначении на Полоцкую кафедру на высочайшее утверждение, которое и последовало 17-го числа. По возвращении из Ильинского в Москву граф публично поздравил меня с новым назначением пред лицем старшего московского духовенства, собравшегося в его квартиру для обычного приветствия его сиятельства с прибытием в столицу. Чем торжественнее было это поздравление, тем для меня грустнее.

Между тем, пока все это происходило, я продолжал с обычным усердием исполнять свои обязанности по званию викария Московской епархии, но в то же время начал собирать сведения о новой вверенной мне пастве.

От 11-го июня, за № 258, высокопреосвященный митрополит писал мне:

«Преосвященнейший владыко!

Имея от Святейшаго Синода поручение обозреть Московскую духовную академию лично или с пособием другого, состоянием моего здоровья вынуждаюсь просить ваше преосвященство посетить оную и присутствовать на испытаниях в важнейших предметах 14, 15, 16 и 17 дней, простирая ваше обозрение и на другие предметы. Вы примете труд доставить мне сведения о сем обозрении, а также и о том, которые дни будут удобными для открытого испытания».

Исполнив в назначенный срок возложенное на меня поручение, я по возвращении в Москву словесно доложил его высокопреосвященству о том, что мною замечено в такой ограниченный срок доброго и недоброго в академии, и этим думал ограничить свой отчет, но владыка потребовал, чтобы я непременно на бумаге изложил то, что объяснил ему на словах. Вслед за тем повторил свое требование из Лавры чрез преосвященного Леонида. Не постигая цели такого настойчивого требования со стороны митрополита, я вынужден был представить ему письменный отзыв, разумеется, согласный с моим словесным докладом. И вот что было мною написано от 11-го июля того же 1866 года:

«Предписанием вашего высокопреосвященства от 11-го минувшего июня (№ 258) требовалось от меня, чтобы я посетил Московскую духовную академию и присутствовал на испытаниях в важных предметах 14, 15, 16 и 17 дней, простирая обозрение и на другие предметы, с тем чтобы о сем обозрении доставлены были мною вашему высокопреосвященству сведения.

Во исполнение сего имею честь донести вашему высокопреосвященству следующее.

14-го числа (июня) производимо было, в моем присутствии, испытание студентов академии низшего отделения по логике, психологии, нравственной философии и истории новой философии. Из ответов студентов мною усмотрено, что преподанные им лекции усвоены ими с ясным пониманием и отчетливостию; на частные вопросы, предлагаемые как мною, так и другими, присутствовавшими на испытании, слышались ответы большею частию удовлетворительные.

Логику и историю новой философии преподает экстраординарный профессор Василий Потапов. Наставник этот, проходя должность с 1858 года, приобрел уже достаточную опытность в преподавании наук. Не отличаясь даром слова, но имея основательные познания в преподаваемых им науках, лекции свои он излагает ясно и отчетливо.

Преподаватель психологии и нравственной философии бакалавр Александр Смирнов[201], при весьма хороших дарованиях и усердии к делу, подает о себе добрые надежды.

15 и 16 числа испытываемы были студенты высшего отделения по догматическому богословию. Справедливость требует сказать, что ответы студентов по сему важному предмету, за некоторыми исключениями, были не вполне удовлетворительны: определения догматических истин излагались многими воспитанниками недовольно отчетливо; приводимые из Священного Писания читались не всегда буквально, а равно и объяснение сих текстов не всегда было точно и с должным разумением (например, один из лучших студентов изъяснил в словах пророка Исаии наказание мира нашего на Нем (53, 5) выражение мира в смысле мiр).

Но в настоящем случае недостатки учеников, без сомнения, не могут бросать тени на достоинства учителя. Отличные дарования, глубокие и обширные сведения в науках богословских, ревность и многолетняя опытность в преподавании наук профессора догматического богословия протоиерея Александра Горского известны и высшему начальству, и всему ученому миру. Причиною же не вполне удовлетворительных ответов по догматическому богословию академических воспитанников, по моему мнению, служит, между прочим, назначение в руководство по сему предмету слишком обширной печатной книги (православно-догматическое богословие преосвященного Макария). Воспитанники, приготовляясь по сей книге к экзамену, едва могут прочитывать каждый трактат по одному и не более как по два раза; а отсюда естественно должно проистекать только поверхностное усвоение догматических истин. Более основательного и глубокого изучения догматического богословия можно было бы ожидать от воспитанников академии, если бы им, вместо готового обширного руководства, даваем был, по примеру некоторых других наук, краткий конспект науки с тем, чтобы на изложенные в конспекте вопросы ответы составляемы были ими самими; печатная же книга служила бы пособием и руководством при составлении сих ответов.

17-го числа происходило испытание студентов высшего отделения по классу учения о вероисповеданиях и расколах. Ответы воспитанников по сим предметам большею частию были обстоятельны и удовлетворительны.

Преподаватели сих наук – экстраординарный профессор Николай Субботин. О способностях сего наставника и познаниях в преподаваемых им науках достаточно свидетельствуют его печатные статьи по истории русского раскола.

В отношении к нравственному состоянию воспитанников академии студенты низшего отделения как по моему личному наблюдению, так и по отзыву академического начальства отличаются преимущественно пред студентами высшего отделения благонравием и благоповедением.

Экономическое и материальное состояние академии, при помощи средств, дарованных вашим высокопреосвященством от избытков Московской кафедры, можно назвать весьма удовлетворительным. Содержание воспитанников пищею и одеждою очень достаточно. Помещения студентов, а равно академическая больница приведены в приличное благоустройство и содержатся в должной чистоте.

Академическая библиотека содержит в себе все необходимое для удовлетворения ученым потребностям как учащих, так и учащихся. В последние два года, сверх приобретений на собственные академические средства, в библиотеку сделаны от разных лиц довольно значительные приношения книгами и частию рукописями.

Дела академического правления и конференции производятся без замедления и в законном порядке.

При сем честь имею представить вашему высокопреосвященству журналы испытаний за те дни, в которые я присутствовал при испытаниях».

Высказав в своем донесении митрополиту не вполне одобрительный отзыв об ответах студентов по догматическому богословию, я не ожидал от этого никаких неприятных последствий для преподавателя этого предмета, ректора академии протоиерея А. В. Горского. Что́ же однако оказалось? Митрополит в своем донесении Святейшему Синоду от 11-го сентября о последствиях академической ревизии не только буквально прописал мой отзыв об ответах студентов по догматическому богословию, но к этому присовокупил еще, что и в его присутствии, на открытом испытании, ответы студентов по этому предмету были также неудовлетворительны. Святейший Синод был изумлен таким отзывом митрополита Филарета о Московской духовной академии, которую он в прежние годы всегда превозносил. Вследствие сего отзыва сначала предложено было сделать протоиерею Горскому строгий выговор, но затем ограничились только тем, что велено было сделать ему внушение относительно преподавания догматического богословия.

Вслед за донесением Святейшему Синоду митрополит писал товарищу обер-прокурора Ю. В. Толстому[202] от 21-го того же сентября, между прочим, следующее:

«…В 23 день июня открытое испытание студентов академии посещено было мною. На испытание в богословии догматическом употреблено было преимущественно долгое время. Были ответы удовлетворительные и, частию, неудовлетворительные, что более или менее случается и в лучших учебных курсах, но можно думать, что сей курс едва ли во всех отношениях равняется с некоторыми предыдущими. Впрочем, и на поле не всякий год урожай одинаков.

В особенности нынешний курс отстал от прежних тем, что к испытаниям не было представлено сочинений, пишемых обыкновенно студентами для получения следующих ученых степеней. По сему предмету дано академическому правлению предложение.

Преосвященный Савва замечает, что обширность книги, назначенной в руководство по богословию догматическому, не благоприятствует основательному приготовлению к испытанию. Мысль сия заслуживает внимания начальства. Студент, имея при себе широкую классическую книгу, видит, что ему и готового не вместить, и, следственно, не до того, чтобы выработать что-нибудь от себя. Таким образом, ум не возбуждается к деятельности; память хватает скорее слова, нежели мысли, с страниц книги на краткое время удерживает оныя и, когда понадобится, извергает, иногда в полноте, а иногда в отрывках и смешено. Классическая книга должна содержать систематическое учение не в широком изложении, а, по возможности, в кратком, но полном значения и силы. Такая книга не обременяет памяти, а сосредоточенными выражениями, требующими углубления, развития, уяснения, призывает действие ума. Здесь открывается поле деятельности для учености наставника и возбуждается деятельность ума наставляемого и прилежание к урокам. И тогда ум углубляет и утверждает в памяти преподаваемое учение, и оно может перейти в кровь и в жизнь…»

Обо всем этом узнал я не ранее декабря от синодального секретаря Мирона Григорьевича Никольского, явившегося в Витебск на должность секретаря консистории. Такая весть сколько была для меня неожиданна, столько же и прискорбна. Доселе у меня с протоиереем А. В. Горским были самые добрые и, можно сказать, дружеские отношения; и я не мог не дорожить дружбою такого многоученого и высоконравственного мужа, но это обстоятельство естественно должно было разрушить эту дружественную связь. Как ни глубоко был проникнут Александр Васильевич добрыми христианскими чувствами, но тем не менее он не мог не почувствовать огорчения, причиненного ему моим неодобрительным, хотя и справедливым, отзывом. Он прекратил со мною надолго письменные сношения.

Спрашивается теперь: какая же была побудительная причина для покойного митрополита так строго отнестись к ректору академии, которого он всегда высоко ценил и уважал? Не отрицая того, что это допущено было по чувству справедливости, которое всегда было присуще высокому духу московского святителя, ближайшею причиною сего было, как мне сделалось известным впоследствии, неудовольствие митрополита на протоиерея Горского за то, что он не только сам не хотел принять монашества, несмотря на усиленное приглашение к тому со стороны владыки[203], не только не поощрял к монашеству воспитанников академии, но даже отклонял тех, которые желали монашества. Так, между студентами XXV курса было два вдовых священника, которым, судя по прежним примерам, весьма естественно было принять монашеское звание, но они выпущены были из академии теми же священниками, и, как говорят, по убеждению самого отца Горского[204]. Такое отвращение от монашества со стороны ректора академии было крайне неприятно митрополиту, так что он раскаивался будто бы в том, что предоставил должность ректорскую протоиерею Горскому.

3-го июля 1866 года исполнилось 45 лет со дня вступления на Московскую кафедру высокопреосвященного митрополита Филарета. Высшее московское духовенство с викариями во главе возымело желание принести по сему случаю своему великому архипастырю поздравление. Избрав двух депутатов, оно отправило их в Троицкую Лавру, где в это время имел пребывание владыка, и вручило им, для представления высокому юбиляру, адрес.

Июля 10-го получен был наконец мною указ из Святейшего Синода от 5-го числа о бытии мне епископом Полоцким и Витебским. Уведомляя об этом высокопреосвященного митрополита, я писал ему от 11-го числа в Лавру:

«С благоговением, хотя и не без страха, с преданностию в волю Божию, хотя и не без смущения, принял я сие решение (т. е. назначение на Полоцкую кафедру) высшего церковного священноначалия и державной власти о назначении мне нового поприща Христовой Церкви. В указе Святейшего Синода, между прочим, предписывается мне передать узаконенным порядком, кому от вашего высокопреосвященства поручено будет, что было в непосредственном моем ведении по званию викария Московской епархии.

Доводя о сем до сведения вашего высокопреосвященства, ожидаю ваших архипастырских распоряжений и приказаний.

Если вашему высокопреосвященству благоугодно будет приказать мне продолжать исполнение моих обязанностей по званию вашего викария впредь до назначения мне преемника, то возникает вопрос: как надлежит мне подписываться под делами, которые будут мною рассматриваемы и решаемы в качестве викария, – с прежним ли титулом (т. е. Можайский), или с новым наименованием, или как иначе? Благоволите разрешить мне сие недоумение».

На это в тот же день владыка изволил ответствовать следующим, весьма утешительным для меня посланием:

«Преосвященнейший Владыка, Возлюбленный о Господе брат!

Приветствую вас на Полоцкой кафедре. Господь да дарует вам – и надеюсь, что дарует, – Свою благодатную помощь, чтобы право правити слово истины и благоустроить вверенную вам церковь.

С сожалением для себя лишаюсь вашего со мною служения, но благодушно уступаю вас другой церкви с желанием, чтобы поприще вашей деятельности расширялось и плоды ее умножались.

Сохраню благодарное воспоминание вашего со мною служения, всегда мне верно благопомощного, всегда взаимным доверием облегчаемого.

Как я не получил указа Святейшего Синода о вашем новом назначении, то не могу сделать никакого распоряжения. В ожидании сего надеюсь, что вы, именуясь Полоцким, не откажетесь продолжить ваше мне содействие, как прежде, когда именовались Можайским.

Примите мое о Господе братское целование.

Вашего преосвященства усердный слуга, Филарет, Митрополит Московский».

Таким образом, я должен был оставаться в Москве, к моему удовольствию, до тех пор, пока не будет назначен мне преемник. И потому я продолжал по-прежнему заниматься делами епархиального управления, отправлением церковных богослужений и рукоположением ставленников.

Пока я находился еще в первопрестольной столице, я получил с разных сторон и от разных лиц о состоянии новой вверенной мне епархии немало таких сведений, которые невольно возмущали мою душу.

Когда в Витебске получен был указ о назначении меня на Полоцкую кафедру, ректор семинарии архимандрит Никанор[205], как старшее лицо в епархии, поспешил телеграммою поздравить с этим назначением и при этом просил уведомить, когда и каким путем прибуду я в Витебск. Получив от меня в ответ, что времени отбытия из Москвы я определить еще не могу и что предполагаю ехать через Петербург, он обратился ко мне с письмом от 16-го июля, в котором признал полезным сообщить мне о некоторых обстоятельствах вверенной мне епархии.

Получив неутешительные сведения о положении кафедрального дома, я, пользуясь пребыванием в Москве, поспешил обратиться с просьбою к знакомым мне настоятелям и настоятельницам московских монастырей, а также к известным своею благотворительностию частным лицам. И просьба не оказалась напрасною: собрано было довольно ризничных и утварных вещей и 600 рублей деньгами[206].

В начале июля посетила меня теща, П. С. Царевская. Проводивши ее из Москвы, я вслед за тем писал ей в Муром от 19-го июля:

«Мое дело окончательно решено: 10-го числа я получил уже из Святейшего Синода указ; но до сих пор остаюсь в Москве, и неизвестно еще скоро ли оставлю ее: к крайнему моему удивлению, до сих пор ничего не слышно о назначении мне преемника. Между тем из Витебска спрашивают уже меня, скоро ли я туда прибуду.

Тяжело мне разлучаться с Москвою и с добрыми моими друзьями; но немалое утешение для меня в этой разлуке составляет то общее чувство, с каким добрые люди провожают меня из Москвы. Сам первосвятитель почтил меня таким посланием, которое доставило мне величайшее утешение и которое составляет для меня наилучшую награду».

26-го числа ездил я на короткое время в Лавру для личного объяснения по некоторым делам с владыкою митрополитом.

Возвратившись в Москву, я получил из Вифании письмо от своего нареченного преемника по Можайской кафедре отца архимандрита Игнатия[207]. Вот что он писал мне от 28-го числа:

«На вчерашний вопрос вашего преосвященства позвольте предложить теперь некоторый ответ, хотя я и не видел еще здесь великого святителя, приехав вчера в Лавру уже в половине всенощной.

Вчера святитель вечером благоволил передать вифанскому ректору[208], что им получена телеграмма о назначении и утверждении нового викария и что указа не прислано, потому что отдано в переплет последование архиерейской присяги. Отец же наместник[209] пред всенощною говорил отцу Никодиму, что святитель предполагает совершить наречение 5 августа, а самое посвящение в Лавре – 7-го августа, в воскресенье, если Господь восхощет и препятствий не будет. Прошу, впрочем, оставить сие между нами.

Поспешаю уведомить о сем pro secreto ваше преосвященство и вместе долгом поставляю изъявить глубокое сожаление о том, что я должен с вами разлучиться.

И всегда, и особенно в последние годы моего ректорства я премного обязан любви вашего преосвященства. Часто пользуясь возможностию приходить к вам, я всегда выходил с великим утешением; и в часы скорбные посещение вас приносило мне отраду и успокоение. Позвольте надеяться, что в Полоцке сила молитвы и любви вашей будет на меня благотворно действовать при новых трудах, гораздо бо́льших сравнительно с прежними. Благословите меня».

30-го числа получил я от преосвященного Леонида краткую записку следующего содержания:

«Не имея сил для посещения вас, усерднейше сим прошу: скажите два слова о здоровье владыки, освящал ли церковь и что предполагается?»

В ответ на это писал я:

«Утром я хотел быть у вас, но дела и люди не пустили, а теперь я знаю, что вам неудобно принять меня. Святитель наш, слава Богу, здравствует. Церковь в Вифании освящал и литургию по освящении совершал. На мой вопрос (с удивительным знаком) о том, как он перенес такой подвиг и не чувствует ли каких-либо от сего неприятных последствий, с улыбкою изволил ответствовать: “Никаких; напротив, я чувствую себя лучше”.

Вчера указа о назначении моего преемника получено еще не было; если получен будет на сих днях, то в будущую пятницу (5-го числа) предполагается быть в Лавре наречению, а 7-го хиротонии. Владыка будет о сем писать к нам.

Больше пока ничего не могу сообщить вам. До свидания».

В первых числах августа получен был наконец из Святейшего Синода указ о назначении мне преемником по званию викария ректора Московской семинарии архимандрита Игнатия. Наречение его во епископа происходило 5-го числа в трапезной церкви Троицкой Лавры, а хиротония 7-го числа там же, в Успенском соборе. Господь сподобил и меня быть участником в тайнодейственном совершении хиротонии моего преемника.

По возвращении из Лавры в Москву я начал уже собираться в путь, делая в то же время прощальные визиты своим добрым знакомым.

15-го августа я снова отправился в Лавру, чтобы еще раз поклониться тамошней, столь родственной для меня, святыне и проститься с владыкою митрополитом. Он в это время был в Гефсиманском скиту и там принял меня; в благословение вручил мне иконы Божией Матери и напутствовал меня отеческими пожеланиями.

По возвращении из Лавры, 18-го числа писал я Н.П. Киреевской:

«Мир Господень и Божие благословение вам и присным вашим.

Примите, возлюбленная о Господе, мое глубокое, искреннее благодарение за ваше христианское расположение и усердие ко мне. Не нахожу слов для выражения признательности моей за те приношения, какие вы сделали ради меня и для меня. Драгоценны для меня ваши приношения и сами по себе, но они еще драгоценнее по той деликатности, с которой делались и делаются. Небесный Мздовоздаятель да ущедрит вас и воздаст вам сторицею за ваши щедрые дары и приношения.

Простите Бога ради, что нескоро отвечаю на ваше письмо от 31 минувшего июля. В последнее время я так был занят, развлечен, озабочен, что решительно не имел времени писать к вам обо всем обстоятельно: не далее как 9-го или 10-го числа сего августа освободился я от официальных занятий по делам епархиальным; затем все время проходило и проходит в сборах в путь, в приеме посетителей, приходящих проститься со мною, и частию в посещении добрых знакомых.

На прошедшей неделе в четверг, вместе с Параскевой Алексеевной[210] и Елизаветой Алексеевной[211] Мухановыми, приглашен я был на вечер к ее сиятельству графине Анне Егоровне[212]. Добрая графиня встретила меня рыданием и искреннею скорбию о разлучении со мною; затем предложила мне богатое приношение, состоящее в разных дорожных принадлежностях, о которых вам уже известно.

Вообще Москва, благодарение Господу, напутствует меня щедрыми дарами. Узнав о разных недостатках моей новой кафедры, многие с любовию обратились ко мне с разными приношениями. Первый подал к сему добрый пример мой преемник, преосвященный Игнатий, предложив мне, с соизволения владыки, из монастырской Богоявленской ризницы довольно богатую митру, по фиолетовому бархату украшенную жемчугом и сребропозлащенными дробницами. Но еще прежде Новодевическая игумения[213] принесла мне в дар к празднику ее обители, 28-му числу июля, также митру своего произведения, простую, но очень изящную по рисунку и отделке. Затем все почти настоятели и настоятельницы монастырей сделали в пользу Полоцкой кафедры разные пожертвования, частию готовые облачения священнические и диаконские и множество воздухов, частию парчовые и бархатные покровы с гробов умерших, из которых я распорядился сшить также облачения, в особенности диаконские стихари, и, между прочим, два архиерейских саккоса с принадлежностями. Между дарами крест с частию мощей преподобной Евфросинии и панагия с изображением мучеников Адриана и Наталии. Одним словом, не тощь я явлюсь на новую Полоцкую кафедру.

15-го числа вечером ездил я в Лавру поклониться, может быть в последний раз, тамошней святыне и проститься с первосвятителем. Беседа наша со старцем длилась часа два с половиною. Преподав мне отеческие наставления и советы, владыка с искренним чувством простился со мною, благословив меня своею десницею и святою иконою Владимирской Божией Матери».

Днем выезда из Москвы назначено 24-е число. Накануне этого дня отправлен был мой багаж в Витебск чрез Смоленск под присмотром племянника моего, П. И. Успенского. В тот же день писал я в Лавру к высокопреосвященному митрополиту:

«Высокопреосвященнейший владыко!

Милостивейший архипастырь и отец!

Наконец, после шестнадцатилетнего служения моего под покровительством и руководством вашего высокопреосвященства в древлепрестольном граде, я должен, по воле Божией и по распоряжению высшей власти, оставить этот священный град и лишиться вашего отеческого руководства. Прискорбная разлука, тяжкое лишение!

Из всех благ, какие дарованы мне Всеблагим провидением до сих пор испытать в жизни, без сомнения, наилучшим благом я должен признать мое служение в Москве, под ближайшим руководством и покровительством вашего высокопреосвященства. Незабвенны будут для меня те уроки и наставления, какие имел я счастие получить от мудрой опытности вашей. Надеюсь, что сии уроки и наставления не будут бесплодны для меня на дальнейшем поприще моего служения.

Еще раз приношу вашему высокопреосвященству глубокую сыновнюю благодарность за все ваши ко мне милости и благодеяния.

Предприемля завтра путь к месту моего нового назначения, прошу вас, милостивейший архипастырь, еще раз напутствовать меня вашим отеческим благословением и вашею святительскою молитвою».

Преосвященный Игнатий писал мне от 31-го августа:

«Писал я святителю, что я проводил вас не без скорби, что московское духовенство очень благодарно вам. Святитель отвечает: “Преосвященного Саввы лишились с сожалением и мы. Но надобно было уступить требованию службы”»[214].

Вскоре потом владыка митрополит писал (от 20-го октября) преосвященному Алексию[215], епископу Таврическому:

«С сожалением отпустил я преосвященного Савву и в отношении к тому, что лишился, и в отношении к тому, что его встретили трудности. Может быть, я не успел бы, если бы решился сему противиться, но я не решился поставить свою волю пред волею начальства, в которой видел общее благо и волю Провидения. Надеюсь, что Господь не оставит благодатною помощию».

Преосвященный Леонид, епископ Дмитровский, от 24-го числа октября, между прочим, писал мне:

«Был (27-го сентября) в Зосимовой пустыни и понял, почему вы были так расположены к этой святой обители. Таковых бо есть Царствие Божие и оне хранимы Богом для распространения на земле даров благости Божией. Я не служил там, но пробыл 24 часа в общении молитвы и бесед душеполезных с матушкою и старшими сестрами. Там хранится о вас самая приятная память».

Художник Д. А. Шер писал мне в Витебск от 30-го ноября;

«Нет дня, чтобы я не вспоминал несколько раз о вас, о вашем ко мне радушии, и вспомнить не могу без грусти о наших беседах с вами, столь приятных. Если когда, бывало, сгрустнется, то бежишь к вам, и все, что на душе тяготит, и все скорби откроешь, и вы всегда примите участие, и утешите, и облегчите скорбь, и сделается легко на душе. Но теперь трудно придти в Петровский монастырь; все пусто, все не то и нет того родного и радушного владыки…

Я забыть не могу, как ваш письмоводитель в последнюю минуту нас с вами разлучил, и мы поверили его нелепостям[216], я себе простить не могу; я не помнил в то время ничего: так тяжела была разлука; и когда я опомнился, то было уже поздно.

Я с графинею Анною Егоровной[217] часто вспоминаю о вас… Ее домовую церковь совершенно приготовили к освящению. Владыка решительно отказался освящать церковь. Будет освящать преосвященный Леонид. Преосвященного Игнатия графиня не желает и говорит графу, что она с ним незнакома. Другое дело – преосвященный Савва: мы были близкие знакомые, говорит она…»

8-го числа, в день праздника Рождества Пресвятой Богородицы, я вошел в главную монастырскую церковь [города Полоцка] во имя Богоявления Господня, где собрана была братия. Тут увидел я одного иеромонаха, от которого уже слышен был винный запах, троих белых священников, из коих один (Чичкевич) эпитимиец, одного иеродиакона, который также не отличался трезвостию, и троих послушников – вот и весь штат второклассного городского монастыря. Три священника приготовились к соборному совершению литургии, а иеромонах ради дванадесятого праздника остался без служения.

Литургию служил я, по убедительной просьбе протоиерея Юркевича, в градском Софийском соборе, где он в то время был настоятелем. Собор стоит на высокой горе над рекою – Западною Двиною. Как снаружи он имеет вид латинского костела, так и внутри есть особенность, чуждая православного храма, а именно главный алтарь в нем не при восточной, а при северной стене, хотя придельный позднейшего времени алтарь утроен при стене восточной. Внутренняя архитектура собора очень красива. До 1839 года собор этот был кафедральным для полоцких униатских епископов. При совершении литургии не замечено было мною ничего особенного: чтение и пение было удовлетворительно. При выходе из собора меня сопровождали, по здешнему обычаю, цеховые со своими значками, а в паперти граждане встретили меня с хлебом солью.

Из Софийского собора я проехал в другой – Николаевский собор. Храм этот еще обширнее и благолепнее Софийского, но, к сожалению, как по внешнему виду, так и по внутренним украшениям остается до сих пор чуждым характера православного храма. Он сооружен иезуитами во времена Стефана Батория и до 1832 года был латинским костелом; а в этом году, при восстановлении в Полоцке православной епископской кафедры, он обращен был в православную церковь и служил до переведения кафедры в 1840 году в Витебск кафедральным собором. Затем передан был в ведение Полоцкого Кадетского корпуса, ныне военной гимназии; наконец, по случаю устройства внутри гимназического корпуса теплой церкви, снова передан в епархиальное ведомство. В этом храме три престола в ряд, и все они при западной стене, а главный вход в храм с восточной стороны. Над горним местом главного алтаря находится огромная картина с изображением побиения камнями святого Первомученика Стефана[218]. И по содержанию своему, и в особенности по стилю письма картина эта совершенно неуместна на горнем месте православного храма. Есть в соборе еще несколько картин в совершенно латинском стиле, неприятно поражающих взор православного христианина.

Затем обозрены были мною остальные городские церкви: Покровская, Иоанно-Богословская, обращенная из бывшего картезианского монастыря, и Благовещенская – единоверческая.

Вечером посещен был мною Спасо-Евфросиниевский женский монастырь, основанный в XII столетии преподобной Евфросиниею, княгинею Полоцкою, и находящийся в одной или в двух верстах от Полоцка. Храм в этой древней обители небольшой каменный, сохранившийся, хотя и с некоторыми неважными пристройками, от времени первоначального устроения обители. На хорах при западной стене храма существует малая молитвенная келлия преподобной основательницы монастыря. Тут же хранится драгоценный крест с частями святых мощей разных святых, устроенный преподобной Евфросиниею в 1161 году. После обозрения храма и поклонения святыне я посетил келлию игумении и существующее при монастыре женское училище. Игумения Евфросиния – родная сестра К.С. Сербиновича.

Из Богоявленского монастыря виден за Двиною не в далеком расстоянии от города древний Борисоглебский монастырь.

Монастырь этот, нескудный средствами, очень скуден был братством: в нем только настоятель-игумен и два послушника. Вызванный мною в город настоятель игумен Тихон (Кудрявцев)[219] оказался земляком и совоспитанником по Владимирской семинарии, исключенным из низшего отделения и в 1836 году поступившим в Полоцкую епархию на должность причетника; впоследствии он посвящен был во диакона. Овдовевши, поступил в архиерейский дом и был, при преосвященном архиепископе Василии, несколько лет экономом сего дома. С увольнением преосвященного от епархии оставил и он должность эконома и, по пострижении в монашество, возведен был в сан игумена и назначен настоятелем заштатного Борисоглебского монастыря. Я был очень рад такой нечаянной встрече с земляком и признал полезным и даже необходимым взять его с собою для сопровождения меня в Витебск, так как при архиерейском доме не только не было эконома, но и казначей иеромонах Иона пред моим приездом скоропостижно помер от холеры, как о том извещал меня архимандрит Никанор в письме от 28-го августа.

В Полоцке не мог я не обратить внимания на довольно обширный Доминиканский костел, в котором лежит полуистлевшее тело некоего Андрея Боболи.

7-го числа вечером получена была мною в Полоцке от начальника губернии телеграмма следующего содержания:

«Приношу вашему преосвященству сердечный привет по случаю прибытия к вверенной вам епархии и покорнейше прошу почтить меня уведомлением, когда именно изволите приехать в Витебск».

Спросивши полицмейстера, сколько часов нужно мне для проезда по железной дороге до Витебска и получивши в ответ, что не более 3-х или четырех часов, я поспешил ответить также телеграммой господину начальнику губернии, что, выехавши из Полоцка 9-го числа в 8-мь часов утра, я надеюсь быть в Витебске около 12-ти часов дня.

К 12-ти часам все городские власти собрались – одни в кафедральный собор, другие – в Богоявленскую за Двиною церковь, где ожидало также все городское духовенство и откуда надлежало мне идти с крестным ходом в кафедральный собор. 12-ть часов пробило; но о моем приезде и слуха нет; прошел еще час, и два, и три, а поезда все еще не видно. Наконец в 5-ть часов явился я на Витебской станции железной дороги. Что же это значило? От чего так замедлилось мое путешествие? Дело в том, что гордые и упрямые немцы, оскорбленные настойчивым и повелительным требованием губернатора, захотели доказать ему, что не слишком уважают власть его. Посадивши меня в 8 часов в приличный первоклассный вагон и прикрепивши этот вагон к платформам, наполненным разными тяжестями и материалами, они двинулись в путь, но едва не на каждой версте останавливались для складки по дороге материалов и тяжестей. Остановки эти, иногда среди поля, были по получасу и более. К счастию, я имел спутника, помянутого выше игумена Тихона, в беседе с коим для меня не так еще ощутительна была такая неожиданная поездка. Но каково было ожидать меня столько времени духовенству и гражданам!

Когда я, утомленный от столь продолжительного затвора в вагоне, вышел из него, мне подана была взятая на прокат карета, запряжная четвернею казенных лошадей. В ней подвезли меня к Богоявленской церкви, где собрано было все градское духовенство и воспитанники духовно-учебных заведений. Облачившись в мантию, с жезлом в руке, пошел я, предшествуемый духовенством и певчими и сопутствуемый огромною толпою граждан, к кафедральному собору чрез деревянный мост, построенный на р. Двине на сваях. Когда я подходил уже к противоположному берегу реки, то почувствовал, что шатаюсь из стороны в сторону. Мне подумалось, что это происходит со мною от крайнего утомления в пути, но оказалось совсем иное. Келейник подбежал ко мне и на ухо сказал: мост рушится! Действительно, когда вслед за мною ринулись массы народа, мост зашатался, и если бы не шедшие позади меня вице-губернатор и полицмейстер не распорядились остановить народ и возвратить его на берег, могла бы произойти страшная катастрофа: вступление первого православного епископа в епархиальный город могло бы ознаменоваться погибелью многих сот душ! Великое тогда было бы торжество для врагов православия и русской народности! Но милосердый Господь сохранил от напрасной смерти и пастыря, и пасомых.

При вступлении в кафедральный собор, прежде чем я успел приложиться к поднесенному мне настоятелем собора кресту, начальник губернии обратился ко мне с приветственною речью, которая и меня удивила, и для других показалась совершенно неуместною. После краткого молитвословия, приложившись к святому престолу и к местным иконам, я осенил народ, наполнявший собор, и в мантии вошел в архиерейский дом, прилегающий к собору. Было уже темно. После краткой беседы с начальником губернии и двумя архимандритами, оставшимися у меня в гостиной, я, после легкого ужина, поспешил лечь в постель, чтобы сколько-нибудь отдохнуть душою и телом после столь напряженного состояния всех сил во время продолжительного пути от Москвы до Витебска[220].

На другой день – это была суббота, – выслушав в кафедральном соборе литургию, я сделал посещение начальнику губернии; при чем нечаянно допустил такую ошибку, которая чрезвычайно поразила мое сердце. Вместо иконы, которую я предназначил в благословение его превосходительству, мне положили в карету другую, именно ту, которую я сам получил в благословение от Московского святителя. Ошибку эту я заметил лишь тогда, когда, вынувши икону из картонки, стал уже подавать ее губернатору. Нетрудно представить мое при этом смущение и досаду. Ошибка эта несколько недель не давала мне покоя. Наконец я решился объяснить ее Владимиру Николаевичу и попросил его принять от меня взамен данной ему иконы другую, которая была предназначена именно для него. Таким образом ошибка была исправлена, и я успокоился.

В следующий, воскресный день совершена была мною в кафедральном соборе первая торжественная и вместе с тем плачевная литургия при многочисленном стечении богомольцев. Говорю плачевная, потому что ни я не знал еще местных обычаев и порядков при богослужении, ни местное духовенство не разумело не только добрых и правильных порядков, но и никаких. Если бы келейник, приехавший со мною из Москвы и хорошо знакомый с церковными порядками, не помог своими указаниями служащим со мною, я не знал бы, как окончить литургию. Первое священнослужение и первое огорчение!

После литургии, по обычаю, явились в мой дом для представления, под предводительством начальника губернии, все городские власти и чины, между прочим, католический ксендз декан Де-Вальден. Между представлявшимися я встретил только одно несколько знакомое лицо – это вице-губернатора Н. П. Мезенцова, которого я встретил раз в 1861 году в Ярославле в покоях преосвященного архиепископа Нила. Из духовенства я знал лично также только одного – инспектора семинарии иеромонаха Александра, который несколько месяцев жил в Московском Новоспасском монастыре, где я раза два или три его видел.

На другой или на третий день являлась ко мне для приветствия депутация от витебских евреев.

Итак, я, с Божиею помощью, водворился на новой мне вверенной кафедре!

Надлежало приступить к делу и действованию на новом служебном поприще. Но с чего начать и как, в каком духе и направлении повесть дела епархиального управления? Идти ли по следам авторитетного предшественника, или мне надлежит идти своим собственным, самостоятельным путем? Но чтобы следовать путем предшественника, продолжать его дело, надобно предварительно узнать, какой был этот путь – прямой или косвенный, истинный или ложный. Для того, чтобы решить этот вопрос в положительном или отрицательном смысле, я постараюсь представить нравственную и служебную характеристику моего достопочтенного предместника на основании тех данных, какие имеются у меня под руками.

Преосвященный Василий Лужинский родился в 1791 году от отца-униата и матери-католички. Оставшись в младенчестве сиротою, он воспитан был дядею, помещиком Кельчевским, без сомнения, также католиком. Образование получил сначала в Белорусской семинарии, затем в Полоцкой академии бывших иезуитов и, наконец, в Виленском университете, где изучал богословские предметы, преподаваемые по учению Галликанской церкви. Само собою разумеется, что при таких условиях воспитания и образования Лужинский не мог не проникнуться чувством глубокой ненависти к Православной – схизматической, по понятиям римских католиков, Церкви. Впоследствии он служил в должности префекта при главной Виленской семинарии со званием кафедрального каноника. Когда ему исполнилось 40 лет от роду, униатский митрополит Иосафат Булгак († в феврале 1838 года)[221], не отличавшийся особенным расположением к православию, избрал его своим викарием-епископом с наименованием Оршанского. При тесных взаимных отношениях между митрополитом и викарием естественно было ожидать, что и последний проникнут был такими же чувствами в отношении к православию, какие питал первый[222].

После сего можно ли допустить, чтобы переход преосвященного Василия из унии был результатом его глубокого сердечного убеждения в правоте последнего и в несостоятельности первой? Иное дело – в Бозе почивший преосвященный митрополит Иосиф (Семашко)…

И если бы преосвященный Василий действительно проникнут был чувством и сознанием превосходства Православия пред униею, то он, без сомнения, постарался бы, в многолетнее управление свое Полоцкою епархиею, изгладить, по возможности, следы бывшей унии. Между тем что оказывается на деле? Богослужение в некоторых монастырях и во многих приходских церквах до последнего времени совершалось по прежним униатским книгам; сохранились при богослужении многие не только униатские, но даже чисто латинские обряды; продолжалось торжественное чествование лютого врага Православия Иосафата Кунцевича; имелись в каждой церкви, начиная с кафедрального собора[223], его изображения, и только со времени прибытия в Вильну М. Н. Муравьева изображения эти стали преобразовываться то в Василия Великого, то в Николая Чудотворца, то, наконец (о ужас!), в Самого Христа Спасителя, что я видел в 1868 году собственными очами в Хотинской церкви Лепельского уезда.

Если бы преосвященный Лужинский искренно предан был Православию, то он не предпочитал бы латинских ксендзов православным и в особенности древлеправославным священникам, панов польских – русским помещикам, не предавал бы в жертву польским помещикам православных священников, не преследовал бы древлеправославных пришедших из внутренних русских епархий священнослужителей и не перемещал бы их, по несправедливым жалобам помещиков-католиков, десятками в раз с одного места на другое[224]; не дозволил бы своей родной, им воспитанной племяннице переменить православную веру на католическую при выдаче ее в замужество за помещика-католика.

Если бы преосвященный Лужинский был истинно православный пастырь, то он не позволял бы себе открыто, к соблазну подчиненного ему духовенства, в особенности древлеправославного, попирать уставы Православной Церкви в отношении, например, постов.

Если бы преосвященный Лужинский был истинный служитель Православной Церкви и верный сын отечества, то он и сам не делал бы у себя в доме, во время последнего польского мятежа, списков так называемого польского катихизиса[225] и не распространял бы их в обществе (сообщено архимандритом Тихоном) и племяннице своей Глазко не позволял бы участвовать в революционных собраниях Дроздовской, а ее мужа не допустил бы до острога за участие в мятеже.

В делах епархиального управления преосвященный Василий руководствовался более личными соображениями или, вернее, произволом, нежели правилами соборными и консисторским уставом. Бывали случаи, что, когда ему показывали при докладе о делах ту или другую статью закона, он, вырывая из рук докладчика книгу законов, клал под себя, приговаривая: «Вот у меня где ваши законы».

Письмо епископа Саввы к наместнику Троице-Сергиевой лавры архимандриту Антонию (Медведеву). 1867 год. Автограф. ОР РГБ. Ф. 262. К. 22. Ед. 31

К такому попиранию законов церковных Лужинский поощрялся, без сомнения, излишнею снисходительностию к нему, как воссоединенному епископу, со стороны обер-прокурора графа Протасова и тесною дружбою с ближайшим орудием Протасова, директором его канцелярии К. С. Сербиновичем, воспитанником тех же иезуитских школ[226]. «40 лет мы знакомы, – писал Сербинович преосвященному Василию от 28-го июля 1858 года, – могу сказать, что из них вот уже 20 лет служу и вам как могу верою и правдою; с тем и глаза закрыть желаю». Но услуги со стороны Сербиновича по Синоду для преосвященного Лужинского прекратились гораздо прежде, чем он успел закрыть свои глаза. Глаза его закрылись в феврале 1874 года, а из Синода он ушел в конце 1858-го или в начале 1859-го. Вместе с удалением Сербиновича угрожало удаление от епархии и его клиенту.

Особенного внимания заслуживают поездки преосвященного Василия по епархии с целию обозрения церквей. Обозрение церквей в прежние годы, до польского восстания, служило для его высокопреосвященства, кажется, только прикрытием его главной цели – посещения знатных польских панов; и где, в каком уезде больше было этих гостеприимных панов, туда чаще и направлял он свой путь. А где не было польских помещиков, туда он или вовсе не показывал своих архипастырских очей, или показывал очень редко. Так, например, в Велижском уезде, где народонаселение исключительно православное и где польских помещиков вовсе почти нет, преосвященный Василий с 1847 года ни разу не был. Поездки преосвященного по епархии для бедных приходских священников служили тяжким испытанием. Многие их польских панов, принимая у себя со всевозможною роскошью православного архипастыря или, как они обыкновенно выражались, отца Василия Лужинского, пользовались этим случаем приносить ему на своих приходских православных священников всякого рода жалобы, и правосудный архипастырь, не отлагая надолго удовлетворение этих справедливых или несправедливых жалоб, тут же на месте производил суд и расправу. Нередко случалось, что обвиняемый священник, участвуя со своим архипастырем в роскошной трапезе помещика, внезапно удаляем был от трапезы и тут же, ввиду пиршествующих гостей, должен был становиться в углу, как провинившийся школьник, на колена. Иногда нелицеприятный архипастырь, пребывая по целым неделям в одном и том же поместье, упражнялся в перемещении священников и причетников с одного места на другое, часто весьма отдаленное. Так, в одну поездку он переместил, как сообщено мне высокопреосвященным митрополитом Исидором, 80 священников и 75 причетников. И к этому порядку или, лучше, беспорядку вещей полоцкое духовенство до того привыкло, что перемещаемые священнослужители и причетники, прибыв на новое место службы, не спешили приводить в порядок свои домашние вещи в ожидании нового перемещения.

Итак, судя по изложенным мною свойствам, качествам и действиям моего досточтимого предшественника, пример его был для меня неудобоподражаем. Оставалось посему идти своим собственным, самостоятельным путем. И я, призвав на помощь себе Бога, пошел…

Первым делом моим по водворении в Витебске было обозрение градских церквей. В 1866 году в Витебске было, кроме двух соборов – кафедрального Николаевского и градского Успенского, – 9 приходских церквей и 2 церкви единоверческих. Так как все эти храмы, за исключением единоверческих церквей, были обращены в разное время в православные церкви из униатских церквей, а некоторые даже из латинских костелов, то они остались по наружному виду своему с характером, чуждым православным храмам. Впрочем, надобно отдать справедливость первоначальным создателям этих храмов в том, что все эти храмы, построенные из каменных материалов, отличаются прочностию, а некоторые даже архитектурным изяществом.

Но прежде чем я успел окончить осмотр градских церквей, я должен был вступить в ежедневные сношения с главным орудием моего административного действования во вверенной мне епархии, т. е. Духовною Консисториею.

После близкого знакомства с ходом дел в московской консистории я печально поражен был неустройством делопроизводства в консистории Полоцкой. В постановлениях консисторских большею частию встречал я отсутствие не только логических и юридическо-канонических оснований, но и грамматического смысла. При вступлении моем в управление епархиею мне представлен был секретарем рапорт, в котором значилось нерешенных дел по консистории 414. Судя по малочисленности приходов Полоцкой епархии, для меня эта цифра показалась слишком значительною, но впоследствии я удостоверился, что эта цифра была вымышленная; в действительности нерешенных дел к моему приезду в Витебске было гораздо больше.

К исправлению столь явных по консистории беспорядков и к приведению в лучшее положение консисторских дел я принимал разные меры: делал и личные внушения и наставления как членам присутствия, так в особенности секретарю; покупал руководственные книги и давал в руки членов консистории; не раз выписывал из московской консистории решенные дела разного содержания и предлагал их членам консистории для образца; просил сам, наконец, у опытных людей советов и наставлений, как мне лучше устроить и настроить мой консисторский поврежденный механизм.