В январе происходили в Москве дворянские выборы в общественные должности.

Под влиянием современных идей, собрания дворян происходили шумно. Среди них зародилась мысль об учреждении в России конституции.

4-го числа, в день Святой Пасхи, я удостоен был Высочайшей награды – сопричисления к ордену Владимира 3-й степени.

29-го числа мая, в субботу, выехал я из Москвы по направлению к городу Серпухову для обычного обозрения церквей. Путешествие мое продолжалось до 11-го июня. В продолжение этого времени мною обозрено 5 монастырей и 38 церквей, при этом совершено 6 литургий и 2 панихиды.

19-го числа июля владыка писал мне:

«Вашему преосвященству мир. Благодарение Богу, что путешествие ваше в Серпухов совершилось в благоустроении и к созиданию паствы.

Примечаю, что преосвященный Дмитровский истощает свое здоровье службою: поберегите его, взимая иногда от него и принимая на себя труд[182]. Прошу, сколько можно, без промедления окончить с попечительством дело девического училища. Мы многомудрствуем в деле довольно простом и тратим время, а беспомощные ждут и страждут».

24-го числа писал я в Лавру преосвященному митрополиту:

«В словах вашего высокопреосвященства, побуждающих меня к участию в трудах преосвященного Дмитровского по совершению церковного богослужения, слышится мне некий упрек. Позвольте в сем случае принести пред вами сыновнее оправдание. Если в последнее время чаще встречалось имя преосвященного Леонида в газетных известиях о совершении архиерейского служения в Успенском соборе, то в то же время на мою долю доставалось совершать такие служения, которые не подлежат газетной гласности, как, например, царские панихиды и др. Но и в те дни, когда преосвященный Леонид служил в Успенском соборе, я не оставался без служения; для меня равно утешительно совершать богослужение как в соборах, так и в Петровском монастыре, между тем как преосвященный Леонид предпочитает служить в соборах, между прочим, по причине тесноты его домовой церкви; и потому, когда я предлагал ему, чтобы он предоставил мне служить в Успенском соборе 18-го числа, он на сие не согласился. После сего мне ничего не оставалось делать, как служить в Петровском монастыре. Что касается до частных служений, на которые преосвященного Дмитровского приглашают, по его обширному знакомству, гораздо чаще, нежели меня, то здесь моя помощь для него, очевидно, неуместна.

Простите, владыко Святый, моему дерзновенному объяснению».

В ответ на мое письмо владыка писал от 29 числа:

«Вы оправдываетесь, но я не обвинял. Дело в том, что преосвященный Леонид, как я замечаю, принимает на себя иногда труды не по силам. В сем никто не виноват, но если можно предусмотреть сие и можно заменить его, на такие случаи желал я обратить ваше внимание».

1-го августа пред литургиею я получил от преосвященного Леонида записку такого содержания:

«Чрезвычайное желание совершить освящение воды на реке – врачебнице моей – заставило меня обещать совершить в Успенском соборе нынешнее служение, хотя и чувствовал нездоровье. Целодневное лечение, казалось, успокоило меня, и я хорошо провел ночь; но утром опять открылась болезнь, с которою ехать из дому очень опасно. Если для вас не составит неудобства и затруднения, то не соизволите ли принять на себя это служение, а приготовившиеся к служению с вами могут придти служить со мною, если мне поможет Бог.

Впрочем, если для вас неудобно, то я пойду, на волю Божию, в собор».

Без сомнения, просьба моего доброго друга охотно была мною исполнена.

В Москву приехал новый обер-прокурор Святейшего Синода граф Дмитрий Андреевич Толстой[183]. По этому случаю 2-го числа я обращался к преосвященному Леониду со следующими вопросами: «Неизвестно ли вам, где остановился новый обер-прокурор, поедете ли вы к нему, и когда?»

На это преосвященный отвечал:

«Граф проездом к Троице остановился в Москве, как он говорил мне сегодня, лишь для того, чтобы познакомиться с Вами и со мною, и я полагал, что от меня он проедет к Вам.

Завтра, в час, он едет к Троице, где пробудет до четверга, оттуда проедет в рязанскую деревню и ко времени прибытия императора будет обратно в Москву.

Я не могу еще поправиться; выезжал, с разрешения врача, навестить родных, и не думаю, чтобы скоро возвратилась обыкновенная сила желудка.

Простите».

13-го числа получено было мною письмо от новой знакомой, Натальи Петровны Киреевской. Вот что писала она мне на первый раз из Тульской деревни Долбина от 10-го числа в ответ на мое письмо от 2-го августа:

«Ваше преосвященство, Милостивый Архипастырь!

Примите выражение искренней моей Вам признательности за приятное доказательство Вашего воспоминания почтеннейшим письмом Вашим от 2-го августа, которое получено мною вчера вечером, 9-го числа.

Что могу, владыка святый, сказать о себе? 24-го июля неожиданная, грустная весть об опасной болезни достопочтенного старца отца игумена Антония вызвала меня в Оптину пустынь; 25-го числа я была возле постели болящего, имела утешение принять его отеческое благословение и слышать любвеобильное назидание. Не имея сил оторваться от святого старца, я пробыла до 1-го августа при нем и не уехала бы, если бы меня по делу не потребовали в Долбино.

Здесь печальная весть о кончине отца игумена Антония, последовавшей с 7-го на 8-е число августа, в 12 часов ночи, сильно огорчила меня; хотя нет сомнения, что его праведная душа сподобилась вечного блаженства, но не услышим мы более его слова любви, столь утешительного! Вечная ему память! во всех душах, глубоко его чтивших.

Но, благодарение Богу, эта святая обитель не оскудевает старцами. Их советы, назидания и утешения пользуют и укрепляют души. Справедливо именуют отца Илариона столпом утверждения. Его простота святая, разумная, растворенная любовью, его просьбы: “имейте мир со всеми”, “не замечайте недостатков ближнего”, “стремитесь к исполнению заповедей Божиих”, “смирение и твердое имейте упование, что милосердый Бог спасет Вас” – всегда благотворно действовали на душу слушающего. Благодарю Бога, даровавшего мне, грешной, в старце поддержку и утешение».

Скажу здесь несколько слов о личности госпожи Киреевской и о наших взаимных с ней отношениях.

Наталья Петровна Киреевская, урожденная Арбенева, воспитана была в добрых христианских правилах и с детства знакома была с некоторыми монастырскими старцами. Так, с 6-летнего возраста она начала посещать известного по своим подвигам Новоспасского иеромонаха Филарета, в схиме Феодора († 28 августа 1842 года), вместе с своею благочестивою матерью Е.Н. Арбеневою († 1831 года), которая под руководством старца научилась понимать Евангелие и книги отеческие[184]. А так как старец Филарет был духовником митрополита Филарета, то чрез него Наталья Петровна сблизилась и с сим последним и до конца его жизни пользовалась его особенным вниманием и благоволением.

Наталья Петровна была в замужестве за известным писателем-славянофилом Иваном Васильевичем Киреевским[185]. Вот как характеризует его А. Кошелев: «Иван Васильевич с ранней молодости страстно занимался философией, был горячим приверженцем Локка, Бэкона, потом Спинозы и, наконец, Канта, Фихте и Шеллинга. Издававши журнал “Европеец”, он был ярым западником. Только позднее, т. е. уже в конце тридцатых годов, под влиянием некоторых обстоятельств и отчасти вследствие частных и горячих споров с А.С. Хомяковым[186] и Иван Васильич перешел к тем богословским и философским убеждениям, которые составляли особенность славянофильского направления… Беседы с некоторыми отшельниками и чтение святых отцов всего более повлияли на изменение его убеждений»[187].

В беседы с отшельниками, о которых упоминает господин Кошелев, Иван Васильевич введен был своею супругой, как она сама мне передавала. Наталью Петровну очень часто посещал и иеромонах (впоследствии иеросхимонах) Введенской Оптиной пустыни (Калужской епархии) Макарий, с которым она познакомилась, по всей вероятности, у упомянутого выше новоспасского старца Филарета[188]. Иван Васильевич, как философ, иронически относился к частым собеседованиям своей супруги с каким-то неизвестным ему пустынником. Недовольная насмешками своего мужа, Наталья Петровна не раз просила его познакомиться с посещавшим ее старцем. Наконец убедила его принять отца Макария и побеседовать с ним. Полюбилась Киреевскому умная и назидательная беседа старца; а надобно заметить, что отец Макарий был дворянского происхождения и имел, кроме обширной начитанности духовной, и некоторое светское образование. Чаще и чаще стали повторяться беседы философа Киреевского с оптинским старцем, и результатом этих бесед было, как пишет Кошелев, изменение убеждений первого из них.

С Н.П. Киреевскою в первый раз встретился я в августе 1859 года в Заиконоспасском монастыре, у ректора Московской духовной академии архимандрита Сергия[189]. В беседе со мною она жаловалась мне на трудность воспитания детей, при тогдашнем направлении русской литературы, и при этом обнаруживала достаточное знакомство не только с литературою, но и с философскими идеями, кои она заимствовала, очевидно, из бесед со своим мужем – философом.

Спустя год первой со мною встречи Наталья Петровна обратилась ко мне, как ректору семинарии, с ходатайством о принятии в семинарию сына духовника ее двенадцатилетнего ученика Заиконоспасского училища Сергея Борзецовского. Ходатайство ее было уважено, так как мальчик оказался очень способным.

Прошло затем несколько лет, как я нигде почти не встречался с Натальей Петровной. Наконец в конце января или в первых числах февраля 1865 года я встретил ее на Троицком подворье, у митрополичьего секретаря Н.Ф. Данилова. Долго не видавшись с нею, я едва узнал ее, но она отнеслась ко мне как уже старому знакомому. Начался разговор о разных предметах, между прочим Наталья Петровна спросила меня, доволен ли я своим положением. «Доволен, – сказал я в ответ. – Но мне одного лишь недостает, – прибавил я затем. – Недостает домовой церкви, что особенно ощутительно для меня в зимнее время, при значительном отдалении от моих покоев теплой церкви. Между тем как есть вблизи моих келий церковь, именно в колокольне; но она в 1812 году, при нашествии неприятелей, была разрушена и до сих пор остается в запустении, а восстановить ее нет у меня средств; все суммы, какие были в монастыре, употреблены мною на возобновление и украшение зимней Сергиевской церкви». На этом беседа наша и прекратилась. Я простился с Натальей Петровной и вскоре забыл о беседе с нею. Между тем среди Великого поста мне докладывает монастырский казначей, что какой-то мастер просит дозволения посмотреть Покровскую церковь, что в колокольне, и вымерить ее, не объясняя, для чего ему это нужно. Я дозволил. Наступила Светлая неделя. Посещая, по обычаю, своих знакомых и проезжая улицей Остоженкой, я вспомнил, что где-то тут квартирует Н.П. Киреевская. Отыскавши ее квартиру, я велел доложить о себе: она с полным усердием приняла меня. Между разговорами она предлагает мне рассмотреть рисунок иконостаса. «Нравится ли вам этот рисунок?» – спрашивает она. «Очень нравится». – «Не угодно ли вам, – продолжает она, – чтобы по этому рисунку сделан был иконостас для вашей домовой церкви?» Такое неожиданное предложение крайне удивило меня. Без сомнения, я принял оное с сердечною признательностию, но при этом подумал: ведь для приведения церкви в надлежащий порядок, кроме иконостаса, и еще немало кое-чего; а у меня в распоряжении денежных средств никаких нет. Как бы то ни было, я с благодарностию принял от Натальи Петровны рисунок иконостаса и затем обратился к преосвященному митрополиту с просьбою об оказании мне помощи к восстановлению разрушенной Покровской церкви и к обращению ее в домовую церковь. Владыка согласился дать мне взаимообразно из сумм Николо-Перервинского монастыря 5 000 рублей без процентов. Немедленно приступлено было к работам, и в августе я уведомлял уже Наталью Петровну, что стены в церкви оштукатурены и готовы к раскрытию колерами, а иконостас из орехового дерева с розовым и иконы заказаны Наталиею Петровною мастерам Варфоломееву и Сушкину.

Но добрая и почтенная Наталья Петровна не ограничилась этим приношением; она сверх того принесла мне в дар серебряные золоченые трикирий и дикирий, а также умывальник с блюдом, которые и доныне у меня находятся в употреблении.

28-го числа [августа] писала мне из Долбина Наталья Петровна Киреевская:

«Примите выражение искренней признательности моей за внимательное воспоминание, поздравление и благожелание Ваши мне, которые ценю благодарным и преданным Вам о Господе чувством, и от души желаю Вам всех благ и утешения.

Полагаю, что Ваше преосвященство успешно действуете к изготовлению всего для храма нужного; желательно, чтобы мелкие вещи, потребные к освящению, были все в готовности заранее, а то стеснят о них заботы, когда приблизится день освящения храма. Уверена, что забота о новом храме Вашем не отягощает, а доставляет удовольствие Вашему преосвященству.

Вероятно, живопись стенная в храме должна скоро быть окончена и скоро будут готовы церковные подсвечники и паникадило. Желаю быть уверенной в исправности мною рекомендованных художников, работы которых должны быть исполнены все к 15 сентября, когда и иконостас поставится на место.

О себе позвольте умолчать, потому что ни дела мои, ни здоровье не улучшаются и обстоятельства крайне стеснены общим нынешнего года неурожаем; по настоящему недоходу должно было бы нам остаться в деревне; но также дела вызывают в Москву».

1-е октября – день моего Ангела. В последний раз праздновал я этот день в Москве, среди моих друзей и знакомых. В следующем году я встречал его вдали уже от родной Москвы, но об этом речь впереди.

3-го числа писал я ректору Московской духовной академии А.В. Горскому:

«Приношу Вам искреннейшую благодарность за ваши приветствия и благие пожелания.

С утешением воспомянули и мы с преосвященным Дмитровским[190] о прошлогоднем академическом торжестве, подобного которому мы нигде не встречали, да, вероятно, и не встретим.

С истинным к Вам почтением и преданностию имею честь быть…»

12-го числа писал мне из Петербурга Авраам Сергеевич Норов[191], бывший министр народного просвещения:

«Вменяю себе в особенное удовольствие препроводить для библиотеки вашего преосвященства экземпляр изданного Археологическою Комиссиею под моею редакциею “Путешествия игумена Даниила по Святой земле”, и другой экземпляр – перевод того же сочинения на французский язык[192].

Прося ваше преосвященство не оставить меня святыми молитвами вашими, имею честь быть с истинным почтением и совершенною преданностию…»

Получив это почтенное письмо и при нем ученые издания 18-го числа, я на другой же день поспешил поблагодарить его высокопревосходительство.