1855 год ознаменован был для России и в частности для меня некоторыми очень важными, частию приятными, а частию прискорбными событиями, о коих подробнее будет сказано в своем месте.

Между тем я буду продолжать свою повесть в последовательном порядке.

В день нового года, 1-го января, в Чудове монастыре возведен был в сан архимандрита инспектор Московской семинарии иеромонах Игнатий. 5-го числа скончалась сестра моя Анна Михайловна Чужинина.

В тот же день писал я в Абакумово священнику М.Д. Граменицкому:

«Приветствую вас и ваше семейство с новым годом.

По желанию вашему, посылаю вам слова и речи преосвященного Иакова[82]. Случалось мне некогда читать их: по простоте, назидательности и легкому изложению они мне очень нравятся. Надеюсь, что они послужат вам на пользу. Цена им 3 рубля серебром.

За благожелания ваши усерднейше благодарю вас. Ваше искреннее желание в рассуждении меня, быть может, и совершится. Действительно, по милостивому ко мне вниманию высокопреосвященнейшего митрополита я представлен к высшему сану.

Не забывайте меня в ваших святых молитвах. Преданный вам иеромонах Савва.

Почтеннейшей Александре Васильевне и всему вашему семейству мое усерднейшее почитание, а крестнику – Божие благословение».

12-го числа, в день храмового праздника в честь святой мученицы Татианы, Московский Императорский университет торжественно праздновал столетний юбилей со времени своего основания в 12-й день января 1755 года.

Еще за год началось деятельное приготовление к этому ученому торжеству. Предположено было ознаменовать это важное и достопамятное событие изданием ученых произведений по разным отраслям науки. Открылась по этому поводу для некоторых университетских профессоров надобность в рассмотрении и изучении рукописей Синодальной библиотеки. С разрешения Синодальной конторы (от 6-го февраля 1854 года за № 170), явились ко мне для этих занятий профессора Степан Петрович Шевырев[83] – главный деятель и распорядитель юбилейного торжества, О.М. Бодянский[84], Ф.И. Буслаев[85] и др.

Юбилейное торжество продолжалось несколько дней. В первый день, 12-го числа, совершена была в Университетской церкви преосвященным митрополитом Филаретом торжественная литургия и произнесено красноречивое слово[86]. За литургией были, кроме Университетской корпорации, министр народного просвещения Авраам Сергеевич Норов († 23 января 1869 года) и множество депутатов от разных ученых учреждений и высших учебных заведений.

Вечером того же дня происходил в Университетской зале торжественный акт, на котором произнесено было несколько речей и прочитано множество адресов.

На следующий день, 13-го числа, в той же зале был торжественный обед, к которому был приглашен и Синодальный ризничий.

В числе депутатов на юбилейном университетском торжестве был профессор Санкт-Петербургской духовной академии, В. Н. Карпов. О нем писал мне 14-го числа ректор Московской семинарии архимандрит Леонид записку следующего содержания:

«Отец Синодальный ризничий не откажет, вероятно, в приеме господину ординарному профессору Карпову († 3 декабря 1867 года), который будет к нему в 12-м часу ныне. Гость желал бы воспользоваться протекцией отца Синодального ризничего и для обозрения Оружейной палаты и дворца».

В январе (на 26-е число) внезапно скончался обер-прокурор Святейшего Синода граф Николай Александрович Протасов. Тело его для погребения привезено было в Москву. В Донском монастыре совершена была митрополитом заупокойная литургия и затем панихида. Там же, на кладбище, тело было предано земле. На панихиде присутствовало все старшее московское духовенство, не исключая и Синодального ризничего. В покоях управляющего Донским монастырем – архиепископа Евгения, бывшего Ярославского, приготовлен был для участвовавших в погребении чай и обеденный стол. Все распоряжения по случаю погребения графа принял на себя бывший совоспитанник покойного, управляющий Московскою Синодальною типографиею Андрей Дмитриевич Бороздин. Но ни он, ни преосвященный Евгений не догадались пригласить на чай священнодействовавшего святителя, и митрополит прямо из церкви отправился к себе, на Троицкое подворье. На другой день в Синодальной конторе он сделал архиепископу Евгению такой сильный упрек за несоблюдение вежливости и приличия, что тот должен был заплакать. «Никогда со мною не случалось, – говорил ему митрополит, – чтобы меня после служения не напоили чаем»[87].

По смерти графа Протасова исправление должности обер-прокурора Святейшего Синода возложено было на директора Духовно-учебного управления тайного советника Александра Ивановича Карасевского[88] († декабря 25 дня 1855 года).

В конце января работы по возобновлению Синодальной 12-ти Апостолов церкви приближались к концу. Высокопреосвященный митрополит, мимоходом из Синодальной конторы, зашел раз в церковь и, обозрев внутренние работы, спросил меня, не может ли быть готова к освящению церковь к концу Сырной недели. Я обратился с этим вопросом к дворцовому архитектору Николаю Ивановичу Чичагову – главному производителю работ; тот ответил, что, хотя не без затруднения, но постарается приготовить церковь к освящению в назначенный срок. Когда об этом доложено было митрополиту, он назначил освящение храма 5-го февраля, в субботу Сырной недели.

Начались и с моей стороны деятельные приготовления к этому предстоящему торжеству. Мне надлежало озаботиться приготовлением всего, потребного к освящению и благоукрашению престола и жертвенника. К счастию, нашлась благочестивая особа, которая предложила на сей раз свои услуги, это – вдова полковника Елисавета Дмитриевна Корсакова, близко знакомая с моим предшественником, архимандритом Евстафием, и постоянно посещавшая Синодальную церковь. 1-го февраля она писала мне:

«Губки, мыло, духи и шнурок препровождаю; шнурка, как мне сказали, требуется 70 аршин, здесь же его 75 аршин; излишек сей я желала бы, чтобы был мне возвращен по освящении храма для некоторых больных, которые приимут сие с полною верою; надеюсь, что вы в сем мне не откажете».

Вслед за тем, при другой записке, г-жа Корсакова прислала мне две срачицы для престола и жертвенника и 6 полотенцев для отирания престола.

Святитель Филарет (Дроздов)

Накануне освящения храма я просил владыку-митрополита, чтобы он употребил для совершения священнодействия облачение и прочия утвари из Патриаршей ризницы. Владыка согласился с условием, чтобы облачение было не тяжелое и что он в этом облачении совершит только освящение престола, а на литургию заменит его своим облачением, более легким. Из патриарших облачений я выбрал саккос с прочими принадлежностями патриарха Иоакима.

Совершая вечером, 4-го февраля, в обновленном храме всенощную службу и созерцая его благолепие, тем более поразительное, чем предшествовавшее состояние оного было скуднее и неблагообразнее, я чувствовал такой душевный восторг, какого в подобных случаях никогда не испытывал.

На другой день, 5-го числа, в обычный час прибыл в церковь высокопреосвященный митрополит и, по облачении в приготовленный мною патриарший саккос и прочия одеяния, совершил с обыкновенною торжественностью освящение храма и затем Божественную литургию, не переменяя облачений. Это крайне утешило и отчасти удивило меня; но это объяснилось для меня на следующий день.

К торжеству освящения Синодального храма, кроме духовенства, приглашены были прокурором Синодальной конторы А.А. Лопухиным некоторые из высших светских особ столицы. После литургии предложен был участникам духовного торжества в Мироварной палате чай и обеденный стол. Владыка, выпивши чашку чаю и скушавши кусок пирога, от обеда, по немощи своих сил, уклонился.

Когда я на следующий день, в воскресенье, совершивши в новоосвященном храме литургию, явился к митрополиту с просфорою и иконою, чтобы принести его высокопреосвященству благодарение за совершенный им труд освящения храма, он встретил меня такими совершенно неожиданными словами: «Уходил ты меня вчера; я измучился, держа на себе твое патриаршее облачение во всю литургию, а снять его не мог, потому что с правой стороны сильно дуло на меня». Оказалось, что кафедральный ключарь, ради устройства ясака для подавания знака к звону на Ивановской колокольне, распорядился, без моего ведома, раскупорить в верхнем окне форточку.

Как ни близки и искренни были наши взаимные отношения с отцом Леонидом (ректором Московской семинарии), но для него этого было недостаточно; он пожелал вступить со мною в более тесный – духовный союз. В первых числах февраля мы ехали с ним вечером от его родных. Дорогою он завел со мною речь о своем духовнике, иеромонахе Заиконоспасского монастыря; говорил, что этот старец лежит больной, пораженный параличом, и потому не может исполнять своей духовнической обязанности. В раздумье о том, кого избрать своим духовником, отец Леонид вдруг обращается ко мне и убедительно просит меня, чтобы я принял его к себе на исповедь. Такое предложение поразило меня своею неожиданностью, и я не знал, что мне отвечать на такую просьбу своего доброго друга. Я попросил у него времени на размышление и его убедил зрело обсудить настоящий столь важный вопрос. По прошествии нескольких дней отец Леонид пишет мне:

«Возлюбленнейший и многопочитаемый отец Савва!

На мой, от озабоченной души, сделанный вопрос о духовнике вы дали мне, от своей души любящей, добрый ответ и в ответе мерку, по которой, однако ж, сколько она мне ни нравится, не умею я приискать себе духовника – простите, – кроме вас самих, мой возлюбленный! Поэтому прошу вас сказать мне прямо, по-дружески: приимете ли вы мою просьбу покорнейшую – исповедовать меня. Если да, то скажите, когда мне явиться к вам: поутру ли в пятницу, часов в 9, или часа в 3–4 пополудни. Мне совершенно все равно. Если ж вы находите мою просьбу несообразною с какими-либо вашими правилами и боитесь вреда душе своей, то, не задумываясь, пошлите мне отказ. Это дело требует, как мне кажется, совершенно свободного обоюдного согласия, и я – как бы ни было велико мое желание – никогда не решусь просить настоятельно и никогда на просьбу, подобную моей, не усумнюсь отказать решительно. Говорю прямо и свободно, зная, что во всяком случае останется по общим нашим молитвам Христос посреди нас.

Архимандрит Леонид. 1855 год, февраля 9».

На это я отвечал ему на другой день:

«Высокопреподобнейший отец ректор!

Вашею просьбою вы оказываете мне, с одной стороны, слишком великую доверенность, которую я едва ли заслужил, а с другой – действительно поставляете меня в немалое затруднение. Согласиться на вашу просьбу, принять на себя великое звание судии вашей совести страшусь: ведь я человек в этом отношении малоопытный. А с другой стороны, и решительно отказать вам в просьбе воспрещает мне совесть и глубокое, искреннее чувство уважения к вам. По крайней мере, нельзя ли нам избрать в этом случае что-либо среднее? На сей раз, поелику вы не обрели себе по сердцу и по совести иное лицо, кроме меня, недостойного, я решаюсь удовлетворить вашему желанию, но с тем, чтобы со временем, когда, может быть, Господь укажет вам в ком-либо другом более достойного и более опытного, чем я, руководителя на пути духовной жизни, вы освободили меня от столь важной и ответственной обязанности.

Что касается до времени, когда вам исповедоваться, я нахожу более удобным завтра, т. е. в пятницу часов около 9-ти утра, а где – у меня ли в церкви или у вас в Заиконоспасском – это для меня решительно все равно: как вам будет угодно».

На изъявленное таким образом мною согласие быть, хотя и временно, духовником отца Леонида он поспешил написать мне в тот же день, т. е. 10-го числа, записку такого содержания:

«Истинно милосердующий батюшка!

С глубоким благодарением принимая ваше милостивое, хотя и условное, согласие, ценя в нем великую приносимую мне жертву, я располагаюсь приехать к вам завтра, на пути в Заиконоспасский монастырь, часам к 9-ти утра. С Господом и острые пути гладки, и темные светлы, и всякое бремя – не бремя.

Глубоко вам преданный и покорнейший недужный Леонид».

18-го числа, в пятницу, на второй неделе Великого поста, Россия поражена была тяжким, неожиданным ударом. В этот день, после кратковременной болезни, переселился в вечность великий самодержец России государь император Николай Павлович, тридцать лет твердо державший в своих руках бразды правления. Роковая весть о кончине императора как гром поразила умы и сердца всех верноподданных.

На другой или на третий день после сего необычайно горестного события собраны были в Москве, в кафедральный Чудов монастырь, для приведения к присяге на подданство новому, вступившему на прародительский престол императору Александру Николаевичу сенаторы, старшее духовенство и высшие военные и гражданские чины столицы[89].

Между тем на Ивановской колокольне производился в это время торжественный звон. И что же случилось во время этого звона? Второй колокол, в 2 тысячи пудов, оборвался, пробил в колокольне несколько сводов и упал на землю, причинив своим падением гибель нескольких людей. При этом столь грустном и неблаговременном событии пострадало до 15-ти человек, из коих одни тут же умерли, а другие остались в живых, но со страшными ранами и увечьем. Пострадавшие все почти принадлежали к семействам Ивановских звонарей, коих квартиры находились и поныне находятся в колокольне под колоколами. Прискорбное происшествие это возбудило в Москве и вне ее множество разнообразных толков, особенно в мире раскольников, против коих незадолго пред тем приняты были некоторые репрессивные меры.

По поводу этого происшествия обер-гофмаршал Двора Его Величества В.Д. Олсуфьев[90] писал из Петербурга от 11-го марта Московскому митрополиту следующее:

«Падение колокола с Ивановской колокольни произвело здесь какое-то тревожное впечатление; носятся слухи, что его приказано поднять и повесить на прежнее место. Надобно ли это будет? Колокол с поврежденными ушами опять может оборваться; всякое же железное укрепление, которое потребует сверления, неизбежно изменит звук. Всего лучше разбить его и, вынеся куски в дверь сеней, перелить в новый колокол, который чрез четыре месяца может быть готов и поднят. Впрочем, я это пишу вашему высокопреосвященству только как собственное мнение» (Русский архив. 1883. 1. С. 216).

Я не знаю, какой был дан ответ на это письмо владыкою, но известно, что колокол не был перелит, и поднят на колокольню в том виде, в каком он был до падения.

О способе поднятия колокола митрополит писал от 22 августа 1855 года исправляющему должность обер-прокурора А.И. Карасевскому (См.: Собрание мнений и отзывов митрополита Филарета. Т. IV. № 412. С. 34.)

По случаю кончины государя Московский архипастырь почел своим долгом написать слово утешения пораженной скорбию государыне императрице Александре Феодоровне. Вот что он писал:

«Не знаю, извинительно ли дерзновение, которое я приемлю, и потому медленно решаюсь, однако наконец решаюсь, предстать пред Вашим Императорским Величеством с смиренным словом.

Но что скажу о великом лишении, которым, неисповедимый в судьбах Своих, Бог так внезапно посетил Россию? Всеми и каждым оно чувствуется, но удобнее и свойственнее выражается не словами, а воздыханиями, слезами и глубоким безмолвием пронзенных печалию и с тем вместе покорных судьбам Божиим сердец.

Твою душу первее всех пройде сие оружие. Разумеем, что великости Твоей печали ничто не может быть равно, как только великость любви, соединявшей Твою душу с душею Твоего державного супруга. И с молитвою печали о Царе, в Бозе почившем, с молитвою утешения и надежды о Царе, от Бога дарованном, и о супруге Его, и о наследнике Его мы соединяем особенную молитву о Тебе, благочестивейшая Государыня, да услышит тя Господь в день печали и, осенив Твою душу Своим благодатным миром, дарует Тебе возможность рещи к Нему: по множеству болезней моих в сердце моем утешения твоя возвеселиша душу мою.

Поистине, Матерь благословенно воцарившегося Царя, Праматерь наследника Царева! В сих наименованиях не заключается ли для Тебя утешение, так же праведное и сильное, как Твоя печаль?

Да утешает тебя воспоминание, что Твой державный супруг во все продолжение царствования среди неусыпных трудов и в часы скорбей или огорчений всегда своим любящим сердцем находил верное успокоение близ Твоего любящего сердца. Храня его спокойствие, Ты хранила сокровище России. Да утешает Тебя воспоминание, как знаменательно Господь благословил его жизнь в его последних днях и часах, в которые светлые черты царя и отца семейства, христианина, несмотря на изнеможение внешнего человека, сияли так сильно, так назидательно и благотворно. Твоя молитва соединилась с его последнею молитвою. Над сим союзом не имеет власти смерть: он простирается от времени в вечность.

Молитва приближает к Богу; и близ сего средоточия существ и миров не разлучено то, что является разлученным в мире перемен. Молитвою веры и упования возверзи на Господа печаль Твою.

С утешением помышляем, что и Твоя любовь к державному Сыну побуждает Тебя умерять Твою печаль, чтобы ею не увеличивать тяготу души его тогда, как он взял на свои ремена великое бремя – Россию.

Если позволительно мне сказать нечто о себе: лишаюсь последнего утешения в близости принести последний долг в Бозе почившему Государю, который малое мое служение удостоивал внимания и милостями своими далеко выше моего достоинства меня ущедрял и на мои недостатки снисходительно взирал. Но я должен покориться двоякой необходимости: мой служебный долг привязывает меня к месту, а моя ветхость не оставляет мне надежды перенести дальний путь»[91].

В ответ на это ее величество изволила писать митрополиту:

«Преосвященнейший митрополит!

Письмо Вашего высокопреосвященства от 25 февраля дошло до меня на сих днях. Спешу благодарить вас от всего сердца, проникнутого горестию невыразимою, но и глубоко тронутого вашими словами утешения. Так может утешать, так может говорить только религия чрез своих проповедников. Одна она показывает нам свет во тьме бедствий, коих цели для нас непостижимы, уверяя нас в необходимости и спасительности самых болезненных испытаний, имеет власть повелевать нам и дает силу жить для исполнения долга. Но то же завещал мне и супруг, мною оплакиваемый. На одре смертном, почти в час кончины, равно ознаменованной умилительными чувствами христианина и спокойною твердостью Царя, он еще просил меня – беречь жизнь для семейства, для тех, которых, конечно, он не перестал любить и ныне. Семейством своим он называл всю Россию – и при последнем прощании с наследником престола своего сказал, что идет молиться за него и за нас. Смеем думать, что сей обет уже совершается, что Бог правды и милости принял в Свои отеческие объятия исполненную благих и истинных намерений душу его.

Оканчиваю ответ мой вашему высокопреосвященству так, как вы заключили письмо свое, – изъявлением сердечного желания вас видеть и просить вашего архипастырского благословения и с тем вместе сожаления столь же искреннего, что ему препятствуют обстоятельства и состояние вашего здоровья.

Пребываю всегда благосклонная к вам, Александра».

14-го марта писал мне из Абакумова отец Михаил Граменицкий:

«Приношу вам усерднейшую благодарность за присылку 4-х томов поучений преосвященного Иакова, которые читаю я с жадностью и многое извлекаю полезное для себя. Вот вам за оные и деньги 3 рубля серебром.

С нетерпением ожидаю от вас радостного известия о вступлении вашем на высшую степень священства и надеюсь получить оное если не к Пасхе, то непременно будущим летом. Время получить вам вполне заслуженное достоинство. Слава Богу, что начальство внимательно к вашим трудам и заботам!»

Получив это письмо 16-го числа, я в тот же день отвечал на него:

«Письмо ваше от 14 сего марта и при нем 3 рубля мною получены 16-го числа.

Благодарю вас за приветствие меня с приближающимся праздником Христова Воскресения; взаимно и от меня прошу принять усерднейшее поздравление с сим великим христианским торжеством.

Что скажу вам о себе? Благодарение Господу, жив пока, но по временам испытываю головную боль, которая препятствует даже иногда заниматься делом: то ли это от дурной погоды или от других каких причин, сам не знаю; а посоветоваться с врачами или лень, или некогда.

У меня теперь единственное утешение – это благолепная, недавно освященная церковь. Да, Господь вполне вознаградил меня за трехлетнее терпение. Что за церковь, в самом деле? Все в восторге от нее. Приезжайте, пожалуйста, и вы посмотреть наш прекрасный обновленный храм. Вот вам и билет пригласительный: извините только, что немного поздно посылаю его вам. Впрочем, эти билеты, по обстоятельствам, остались у меня без употребления.

Ваш почтенный староста объяснил мне, что вы намереваетесь украсить в своем храме некоторые иконы серебряными ризами. Не хотите ли, я порекомендую вам в этом деле хорошего и честного мастера: это мой церковный староста – человек добросовестный и аккуратный. Когда состоится у вас это дело, тоже напишите мне.

С искреннею любовью и почтением имею честь быть ваш покорный слуга иеромонах Савва.

Любезнейшей куме моей Александре Васильевне и всему вашему семейству – мой низкий поклон. Крестнику, кроме благословения, посылаю конфектов. За гостинец Александру Васильевну усердно благодарю».

15-го мая, в день Пятидесятницы и на память благоверного Димитрия, царевича Углицкого и Московского, коего нетленные мощи почивают в кафедральном Архангельском соборе, я удостоен был возведения в сан архимандрита. Указ об удостоении меня этого сана получен был еще в апреле, но болезнь владыки митрополита не дозволила ему ранее привесть в исполнение Синодский указ[92]. В служении с высокопреосвященным митрополитом в Архангельском соборе участвовал и его викарий, преосвященный Алексий, епископ Дмитровский, который, по случаю возведения меня в высший сан, выразил мне тут же, в соборе, самое искреннее сочувствие.

4-го числа писал я в Абакумово своему другу отцу Михаилу Граменицкому:

«Вот наконец ваше дружеское желание в рассуждении меня осуществилось. 15-го минувшего мая, в день Пятидесятницы, я сподобился получить, по милости Божией и по благословению начальства, чрез святительскую десницу высокопреосвященного митрополита новую благодать Всесвятого Духа вместе с новым высшим саном архимандрита. Слава и благодарение Господу, тако о мне недостойном изволившему! Впрочем, скажу вам откровенно, как другу, радует меня не столько высший сан, сколько милостивое внимание ко мне начальства, и в особенности высокопреосвященного митрополита, которому, собственно, я и обязан этою наградою…»

12-го числа получил я записку от Капитона Ивановича Невоструева следующего содержания:

«Правда ли, слышал я, что завтра вы на похоронах отца архимандрита Пармена?[93] А я хотел было ударить вам челом показать ризницу часов в 10-ть приезжим из Вятки родным. В таком случае позвольте в понедельник просить вас о сем часов в 10-ть или 11-ть, если удобно вам».

К.И. Невоструев – магистр XII курса (1840 года) Московской духовной академии. По окончании курса назначен был наставником Симбирской семинарии по классу чтения Священного Писания и патристики. В 1849 году вызван был в Москву и назначен помощником профессору Московской академии А.В. Горскому при описании славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки. Помещение ему было дано в Чудовом монастыре. По своим занятиям он имел со мною весьма частые, почти ежедневные сношения. Вследствие сего между нами завязалась искренняя дружба, не прерывавшаяся до его кончины, последовавшей 30 ноября 1872 года.

23-го числа августа писал мне из Московской академии бакалавр отец Порфирий:

«Премного вы обязали меня присланною книжкою, – потому в сердце моем кроется чувствительнейшая благодарность к вам, которую считаю нужным выразить и словесно.

Взамен книжки спешу к вам с новостию, да не знаю, не одновременно ли с самой вашей рукописью. Сегодня получен из Синода указ, которым дозволяется пропустить в печать вашего Указателя, только с тем условием, чтобы исключены были исторические сведения о происхождении некоторых вещей, как не совсем (будто бы?) уместные в Указателе.

Читал ваше сочинение, сказано в указе, преосвященнейший Григорий Казанский, – и он дал такое мнение о нем».

Когда я, получивши из Цензурного комитета рукопись с опущенными в ней историческими сведениями, показал ее преосвященнейшему митрополиту, он с неудовольствием спросил: кто вычеркнул эти места? Когда я объяснил, что это сделано в Синоде архиепископом Казанским, он замолчал. Таким образом, я должен был напечатать свое произведение в том виде, в каком оно первоначально было составлено, без добавлений, внесенных по совету митрополита Филарета.

1-го числа сентября Москва осчастливлена была в первый раз высочайшим посещением нового императора Александра Николаевича. С его величеством прибыла в первопрестольную столицу и его Августейшая супруга, государыня императрица Мария Александровна и многие другие особы Царствующего дома.

На другой день, 2-го числа, был торжественный выход его величества из Большого Кремлевского Дворца в Успенский собор, где он встречен был глубоко прочувствованною речью маститого архипастыря Москвы[94].

Между тем до меня дошел слух, что государю императору благоугодно посетить Патриаршую ризницу. Слух этот сколько обрадовал меня, столько же поверг и в недоумение. Я не знал, где и как встретить государя, – в библиотеке ли, которая примыкает к Дворцу, или в церкви; в облачении или без облачения; с молитвословием или без оного. За разрешением всех этих вопросов я обратился к преосвященнейшему митрополиту; но он мне сказал, что он и сам не знает, как следует на этот раз поступить. Поэтому он послал меня с этими вопросами к барону Боде, обер-гофмейстеру Московского Дворца. Но и барон отказался разрешить мне эти вопросы, сказав, что он теперь не хозяин, и посоветовал обратиться к министру Двора графу Адлербергу[95]. Я отправился к графу Адлербергу, но и тот не мог дать мне удовлетворительного ответа. Впрочем, подумав немного, сказал: «Сейчас иду к государю и спрошу его об этом; побывайте у меня через час». Прихожу через час; граф встречает меня следующими словами: «Государь завтра (в воскресенье) после обедни в Благовещенском соборе изволит прийти к вам прямо из Дворца; встретить его величество в Синодальной церкви в облачении с крестом и святою водою, но без всякого молитвословия».

Настал вожделенный день и час. 4-го числа, в час пополудни, изволили прибыть, чрез Синодальную библиотеку, присутственную и секретарскую комнаты Синодальной конторы и Мироварную палату, в Синодальную 12-ти Апостолов церковь их величества, государь император и государыня императрица, их высочества: цесаревич Николай Александрович, Александр Александрович, Владимир и Алексей Александровичи; великие княгини: Александра Иосифовна, Мария Николаевна, Екатерина Михайловна с супругом своим герцогом Георгием Мекленбург-Стрелицким и принц Петр Георгиевич Ольденбургский. При вступлении в церковь их величества, приложившись к животворящему кресту, приняли окропление святою водою.

Его величество, взошедши на средину церкви и окинув иконостас взором, изволил спросить меня:

– Ведь эта церковь существовала и прежде, а теперь только переделана и обновлена; но, помнится мне, был тут какой-то придел.

– Эта церковь, отвечал я, – первоначально устроена была в 1655 году патриархом Никоном, но при императоре Петре I она преграждена была деревянным потолком, а теперь опять приведена в первоначальный вид. Что касается до придела, то, вероятно, ваше величество изволите разуметь придел апостола Филиппа, находящийся в Патриаршей ризнице. Был здесь придел во имя Нерукотворенного образа Спасова с 1828 года, но он упразднен в минувшем 1854 году по распоряжению Святейшего Синода, с высочайшего соизволения.

После сего государь с наследником цесаревичем вошли, южною дверью, в алтарь и, сделавши тот и другой по два поклона к святому престолу, обратили внимание на стоявшие в южном предалтарии сосуды со святым миром.

– Стояли и прежде здесь сосуды? – спросил государь.

Я отвечал утвердительно, объяснив при сем, что здесь хранится святое миро для отпусков в епархии, особенно в зимнее время.

– А церковь теплая? – присовокупил государь.

– Точно так, ваше величество.

Затем государь приказал вести себя в ризницу. Быстро обозревши вещи в первой палате и вошедши затем в другую, где церковь святого апостола Филиппа, государь изволил сказать:

– Вот этот-то придел я помню. – Затем спросил меня: – Часто ли здесь бывает служба?

– Однажды в год, 14-го ноября, в день апостола Филиппа.

После сего его величество изволил войти в предалтарие, где обратил внимание на прежние оловянные сосуды для хранения святого мира и откуда в окно рассматривал иконостас нижней церкви. Возвратившись опять в ризничную церковь, изволил обратить внимание на находящееся в углу при западной стене патриаршее место и на некоторые хранящиеся в витринах мелкие вещи, между прочим, на перстень святого Алексия митрополита, подаренный ему Ногайским ханом Чанибеком за чудесное исцеление от слепоты жены его Тайдулы в 1357 году. Затем, подошедши ко мне вместе с ее величеством, государынею императрицею, изволил милостиво сказать мне: «Поручаю вам мою жену, потрудитесь показать ей все вещи, а мне больше быть невозможно», – и потом поспешил выйти из ризницы вместе с великими князьями и принцами к разводу на Кремлевской площади.

Оставшись в ризнице, государыня императрица с великими княгинями Александрою Иосифовной, Мариею Николаевною и Екатериною Михайловною изволила рассматривать все ризничные вещи весьма подробно и внимательно; но с особенным вниманием и даже удивлением рассматривала саккос, первоначально устроенный царем Иоанном Васильевичем Грозным для митрополита всероссийского Дионисия и переделанный потом патриархом Никоном (№ 15). На северной двери алтаря церкви апостола Филиппа увидевши изображение святого, государыня спросила меня: «Чье это изображение?» – «Благоразумного разбойника», – отвечал я. «А как его имя?» На этот вопрос я не мог дать положительного ответа, так как мне не случалось нигде читать об этом имени. Впоследствии узнал я, что в западной церкви благоразумный разбойник читается под именем Роха.

Из ризницы высокие посетительницы перешли чрез Мироварную палату и присутственную камеру Синодальной конторы в Синодальную библиотеку. Здесь прежде всего предложены были вниманию ее величества греческие рукописи и в частности греческое Евангелие VII века, Евангелие апракос VIII века, Акафист Божией Матери в лицах, XIV века, и др. При рассматривании Акафиста государыня спросила меня: «Переведен ли он на русский язык?» Я отвечал, что Акафист этот недавно переведен на русский язык преосвященнейшим митрополитом Филаретом. Это очень заинтересовало ее величество.

Из славянских рукописей государыня рассматривала: Изборник Святославов 1073 года, Служебник преподобного Сергия, Евангелие XVI века с красивыми заставками (№ 62), Евангелие, писанное, по преданию, царевною Татианою Михайловною, и некоторые другие.

Выходя из библиотеки, ее величество изволила милостиво сказать мне: «Благодарю вас, батюшка».

Итак, 4-е число сентября 1855 года есть день примечательнейший в истории Синодальной церкви и Патриаршей ризницы с библиотекою. Едва ли бывало здесь когда-нибудь в один раз так много высочайших посетителей. В этот благословенный день я преисполнен был живейшей радости.

13-го сентября писал мне инспектор Московской духовной академии архимандрит Сергий, рассматривавший мою рукопись:

«Очень был я рад, что мог послужить вам просмотром вашей рукописи, но был немало опечален, когда увидел, что не все ее страницы остались неприкосновенными, по воле высшей цензуры. Ответ, данный вами нашему архипастырю, был совершенно верен. Чтобы вам лучше знать ход вашего дела, прилагается для сего список с указа о вашей рукописи, полученного Комитетом. В силу сего указа сделаны в ней исключения, о чем известить вас я просил в свое время отца Порфирия.

Дополнительные строки в истории библиотеки я не усомнился бы утвердить цензурною подписью, если б вы утвердились в намерении припечатать их.

С вашим желанием приготовить ко 2-му изданию книги рисунки обратитесь вы к преосвященнейшему нашему владыке. Если даст он вам благословение их изготовить, то я решусь пропустить их в печать без нового представления вашей книги в Святейший Синод. Изображения некоторых вещей, хранящихся в Синодальной ризнице, кажется, были печатаемы. Наведите вы справки, где и на каком основании это делалось. Если о том не было представления Святейшему Синоду, то тем легче будет для меня одобрить к печати ваши рисунки.

Почитаю излишним напоминать, чтобы рисунки были исполнены в приличном и верном виде: вероятно, вы найдете для сего дела искусного художника.

Желая совершенного успеха вашим полезным предприятиям и прося не забывать меня в молитвах ваших, остаюсь вашим преданнейшим слугою…»

Получив рукопись еще в августе, я немедленно приступил к ее печатанию.

14-го числа удостоила своим посещением Патриаршую ризницу и библиотеку ее высочество великая княгиня Елена Павловна († 21 января 1873 года). В библиотеке, при рассматривании греческих рукописей, высокая и высокообразованная посетительница имела со мною серьезный разговор о потребности перевода Священных книг на русский язык[96].

27-го числа писал из подмосковного имения графа Шереметева, села Останкина, А.Н. Муравьев:

«Не будет ли милости вашего высокопреподобия навестить меня в Останкине завтра утром (когда хотите), привезти с собою Макариевскую Четью-Минею – житие святого апостола Андрея – для сличения с греческим найденным мною текстом? Мне сказал А.В. Горский, что у вас есть два списка сего жития в Минее Макария, совершенно особых от других (по некоему Епифанию). И мне любопытно их сличить при вас же самих. Если же вам нельзя в Останкино, то приезжайте с книгами завтра к владыке около 4-х часов. Я туда приеду, и мы займемся с вами у него в секретарской. Сделайте, как вам лучше, а в Останкине свободнее».

1-го октября – день своего ангела – после церковного Богослужения, я проводил в небольшом кругу только самых близких ко мне лиц.

В конце сентября моя рукопись была уже напечатана в Университетской типографии, и я просил цензора, отца инспектора академии архимандрита Сергия, поспешить высылкою в типографию билета на выпуск оной книги. И вот что получил от него в ответ от 4-го октября:

«Всегда я рад содействовать успеху ваших добрых предприятий, но не всегда в своем к вам участии счастлив. И теперь с удовольствием выслал бы я билет на вашу книгу; но Университетская типография доселе не высылает нам узаконенных экземпляров. Почти неделя прошла, как я получил ваше письмо, и – напрасно ожидаю вашей посылки. Остается мне уверить вас, что как скоро оригинал и экземпляры будут получены, по первой же почте я вышлю в типографию билет.

Я уверен был, что в ваших замечаниях исторических о священных внешних принадлежностях и отличиях лиц духовного сана ничего нет погрешительного. Если б теперь вам угодно было издать сии исторические сведения отдельной книжкой, то я без всякого сомнения и немедленно пропустил бы эту рукопись в печать».

В половине октября явился, наконец, в печать первый опыт моих археологическо-археографических трудов под заглавием «Указатель для обозрения Московской Патриаршей (ныне Синодальной) ризницы и библиотеки». Появление на свет первого литературного произведения производит в авторе его такие же живые и радостные чувства, какие испытывают родители при появлении на свет первого детища. Подобные чувства, признаюсь, испытал и я, когда доставлены были мне из типографии печатные экземпляры моего первого литературного произведения.

Первым делом моим, по получении из типографии книг, было отдать несколько экземпляров в переплет для поднесения разным лицам. Прежде всего я поспешил, разумеется, представить свое произведение главному виновнику моей первоначальной учено-литературной деятельности – высокопреосвященнейшему митрополиту Филарету, который принял мое приношение с отеческою любовию и признательностию за оказанное мною послушание.

Затем я развез по Москве множество экземпляров своей книжки разным духовным и светским лицам, преимущественно ученым любителям церковных древностей. Когда я привез свою книгу преосвященному архиепископу Евгению, управлявшему Донским монастырем, он, принявши благосклонно мое посильное приношение, сказал мне такой комплимент: «Ну уж, батюшко, как сегодня расхвалил вас в Синодальной конторе митрополит: такого-де ризничего у нас еще и не бывало. Поздравляю вас с таким лестным отзывом архипастыря».

Оделивши своею книгою московских властей, друзей и знакомых, я решился, с соизволения владыки, послать несколько экземпляров этой книги и в Петербург к высочайшим особам и некоторым высокопоставленным лицам духовным и светским.

2-го ноября писал мне из Московской духовной академии бакалавр отец Порфирий:

«Приношу вам усерднейшую благодарность за Указатель к Синодальной ризнице. Я теперь гораздо живее представляю себе все то, что показывали вы мне из хранимых вами драгоценностей. Да и тем, которые в первый раз собираются в ризницу, конечно, гораздо лучше обозревать ее по прочтении уже вашей книги. А между тем сколько отыщется еще таких людей, для которых ваш указатель может заменить личное посещение ризницы. Не всякий же имеет возможность быть в Москве, но всякий и издавна хочет зреть все достопримечательности столицы. И вот для этих-то несчастных ваша книга – какое дорогое сокровище!

Так же рассуждают и все те лица, которым я от вашего имени доставил ваше произведение. Все они усердно благодарят вас за ваш подарок.

Напрасно вы браните меня за равнодушие к Москве. Душою своею я всегда готов лететь к вам, но многие обстоятельства сильнее железных цепей удерживают меня в академии».

3-го числа получил я письмо из Мурома от П.С. Царевской. Она писала от 29 октября:

«Приносим вам усерднейшую нашу благодарность за присланное. Молим Господа, да даст вам доброе здоровье и всякое благополучие за ваши к нам чувства, весьма для нас приятные.

Книжки ваши нами розданы кому следует, по адресам. Все получившие книжки просили нас изъявить от лица их вам благодарность, обещаясь, впрочем, каждый особенно, поблагодарить вас письменно.

Очень приятно для нас, что Господь вызвал вас на такой труд, который поставил вас в сношение с разными знаменитыми особами. Конечно, редкие этого достигают».

9-го числа писал мне ректор Вифанской семинарии архимандрит Нафанаил:

«Более недели тому назад имел я честь получить от отца Порфирия составленный вами Указатель для обозрения Московской Патриаршей ризницы и библиотеки. Приношу вашему высокопреподобию за то искреннюю благодарность и утешаюсь мыслию, что вы добрую память имеете о мне, недостойном и многогрешном. Да умудрит и да укрепит вас Господь на дальнейшие также многополезные труды».

9-го числа имел я честь получить от господина министра народного просвещения Авраама Сергиевича Норова письмо следующего содержания:

«Имев удовольствие получить при письме вашего высокопреподобия от 26 минувшего октября экземпляр изданной вами книги под заглавием “Указатель для обозрения Московской Патриаршей ризницы и библиотеки”, я считаю приятною обязанностью принести вам искреннюю благодарность за сообщение мне экземпляра этой книги, столь полезной для любителей отечественных древностей.

Поручая себя молитвам вашим, покорнейше прошу вас принять уверение в совершенном моем почтении и преданности».

31-го числа получил я от своего доброго товарища по академии, чиновника архива министерства иностранных дел А.Е. Викторова записку следующего содержания:

«Человек предполагает, а Бог располагает – верное слово. Я предполагал ныне быть у вас, чтобы видеться с отцом Климентом, а между тем еще со вчерашнего дня заболел и едва хожу по комнате. В архиве 3 дня я сильно простудился, и потому, когда возвратился от вас, у меня открылся сильный жар, головная боль, кашель, боль в груди в ногах – все атрибуты сильной простуды. Не знаю, оправлюсь ли я к концу недели, чтобы можно было выходить.

Если будет у вас отец Климент, скажите ему то, что я говорил вам, т. е. что я очень рад ездить к ним каждую неделю на субботу и воскресенье и готов начать поездки хоть с пятницы следующей недели. Об условиях, конечно, теперь трудно и говорить, не зная объема работы; но я уверен, что они дадут мне должное вознаграждение, и потому заранее согласен на все, что они предложат».

Архимандрит Климент, настоятель ставропигиального Воскресенского монастыря, приглашал чрез меня господина Викторова заняться описанием рукописей монастырской библиотеки.

10-го числа избран был я в члены-соревнователи Московского Императорского общества истории и древностей Российских. О чем извещен был я официальным письмом от 31-го января 1856 года, за № 143, следующего содержания:

«Императорское общество истории и древностей Российских, отдавая справедливость и уважение вашим полезным трудам по части русской библиографии, а также вашему всегдашнему усердию и готовности споспешествовать обществу и его членам в отношении к пользованию рукописями Московской Синодальной библиотеки, вследствие предложения моего, в заседании своем 10-го декабря прошлого года по учиненной баллотировке большинством избирательных шаров избрало вас в свои соревнователи и определило выдать вам на это звание диплом, который, по напечатании, и будет к вам доставлен без замедления.

Уведомляя вас о том, имею честь быть с истинным почтением и совершенною преданностию вашего высокопреподобия покорнейшим слугою, Иван Беляев»[97].

22-го числа писал я отцу архимандриту Воскресенского (Новый Иерусалим) монастыря Клименту:

«Препровождая при сем к вашему высокопреподобию принадлежащую вашей обители рукопись, приношу вам усерднейшую благодарность за одолжение ее. Заключающееся в ней житие святейшего Никона не новое для меня: оно напечатано, и я читал ее прежде, хотя при сей верной оказии не преминул прочитать оное снова; но имеющиеся вслед за житием грамоты, и в особенности грамоты Никона к Паисию Газскому и Дионисию, патриарху Константинопольскому, составляют археографическую редкость: их не только нет в печати, но и в списках, кажется, немного. Еще раз приношу вам искреннейшую благодарность за сообщение мне этих любопытных статей».

26-го числа писал мне отец инспектор Московской академии архимандрит Сергий:

«Примите хотя несколько умедленное, но совершенно искреннее мое слово признательности за присланные вами мне пять экземпляров “Указателя”, из которых один в прекрасном переплете. Этот последний я оставил для себя навсегда, согласно с надписью, какую вы на нем сделали; остальные разослал моим родственникам и благодетелям. Это был для меня от вас весьма приятный подарок.

Напрасно думаете, что своим поручением ввели меня в труды и беспокойства. Мне приятно было заняться вашей дельной рукописью, как теперь по временам нужно брать в руки вашу полезную книгу. Прошу вас обращаться ко мне с братскою доверчивостью, ежели опять будут вам потребны услуги цензорского ремесла. Желаю искренно, чтобы цензорская подпись снова скорее понадобилась вам. Дай Бог, чтобы новый год, с которым вас приветствую, принес вам новые успехи в наших добрых предприятиях».

31-го числа почтил меня своим архипастырским посланием приснопамятный иерарх высокопреосвященнейший Филарет, митрополит Киевский, в коем он выражал мне благодарность свою за поднесенный мною его высокопреосвященству экземпляр «Указателя».