Наступил обычной чередой новый, 1854 год и с собою принес мне некоторые новые заботы и труды. Указом Московской Святейшего Синода Конторы от 15 июля 16-го декабря 1853 года я назначен членом Комиссии по составлению новых описей церковному имуществу Синодальной 12-ти Апостолов церкви и Патриаршей ризницы по новым, Высочайше одобренным формам, составленным, как выше было сказано, Московским митрополитом Филаретом. В состав этой Комиссии назначены были, кроме меня, протопресвитер Успенского собора В.И. Заболотский-Платонов[55] и протоиерей Казанского собора Александр Иванович Невоструев[56]. Но главный труд в этом деле, разумеется, возложен был на меня. Предварительно составления описи надлежало произвести, чрез присяжных ценовщиков, оценку драгоценных вещей, принадлежащих Синодальной церкви и Патриаршей ризнице. Это потребовало немало времени. Затем я приступил к подробному и обстоятельному описанию, прежде всего домашних патриарших утварей, как то сребропозлащенных кубков, стоп, кружек и прочего, так как эти вещи в прежней описи были описаны слишком кратко и необстоятельно. В то же время мне предписано было исправить некоторые изветшавшие или лишившиеся от времени драгоценных украшений ризничные вещи. К счастью, в ризнице хранился достаточный запас драгоценных камней и жемчуга. Часть из этих драгоценностей употреблена была в дело взамен утраченных на облачениях и прочих ризничных вещах драгоценных камней или осыпавшегося жемчуга; а другую часть мне велено было продать с аукциона для покрытия издержек по исправлению ризничных вещей. Но из вырученной от продажи драгоценностей суммы (около 3 тысяч рублей) за покрытием издержек осталось еще более тысячи рублей.

Частная корреспонденция между тем продолжалась у меня своим чередом.

Так, 14-го января Ивановский зять мой В.А. Левашев, извещая меня о намерении своем выдать дочь Александру за причетника села Больших Пупок (Шартмы) Андрея Ивановича Дунаева, просил у меня на этот предмет денежного пособия. 23-го числа послано было мною 25 рублей.

29-го числа писал мне Ивановский священник отец Былинский:

«Осмеливаюсь спросить вас об одной новости, привезенной к нам из Москвы; здесь получена выписка из письма, будто бы к преосвященному Филарету митрополиту, с Кавказа о явлении Жены и двух чудных воинов над нашим станом и по нас поборающих. Правда ли это? И если правда, то как это описано высокопреосвященнейшему митрополиту, нельзя ли сообщить?»

Вот выписка из письма от экзарха Грузии, о которой идет речь:

«Участвовавший в последнем сражении с турками генерал-майор князь Багратион-Мухранский сообщил мне сведение весьма замечательное, которое, конечно, не будет публиковано и которое по тому самому я решился довести до сведения вашего. Пленные турки объявили, что когда сражение под Александрополем сильно разгорелось и все войска были введены в дело, турки увидели сходящую с неба светлую Жену с знаменем в руке и двумя воинами по сторонам, и свет от Нее так был ярок, что они не могли смотреть на него, как на свет солнца. Это навело ужас на всех и было причиною, что они бежали и проиграли сражение.

Русские ничего не видали, но пленные утверждают, что в турецкой армии каждый это знает и видел. Как бы то ни было, только и наши военные по окончании сражения поздравляли своего командира с победою, Богом дарованною, которую, по человеческим соображениям, трудно было ожидать».

В течение февраля месяца не было получено мною ни одного письма. Это очень удивительно.

9-го числа марта писал мне добрый товарищ, бакалавр Московской духовной академии отец Порфирий:

«Примите мою усерднейшую благодарность за ваш дорогой подарок; я усильно домогался этой книги, и она очень необходима для меня во многих отношениях. Да вознаградят вас за это столь обязательное и добросердечное памятование обо мне своим молитвенным предстательством у Бога все те святые, о которых говорит посланная вами книга.

Очень бы хотелось и лично засвидетельствовать вам мою благодарность, но обстоятельства мои никак не благоприятствуют моей поездке в Москву. Делишек скопляется более и более. Приходится читать о таких отцах, которые совершенно мне не известны и которых творения почти вовсе не переложены на русский алфавит. Начинают потчевать и курсовыми. Все это не оставляет времени для разъездов. Опасаюсь, чтобы и в своем месте не помешали мне делать нужное дело так же, как это случилось о Маслянице и на Первой неделе, а потому думаю отправиться, по предложению Глинковского священника, к одному из его бессемейных родственников в близкое к Лавре село. Очень досадно будет, если и здесь не успею сделать то, что мне нужно. Тогда лето будет для меня хуже зимы и осени.

Нового у нас ничего не известно. Говорят, что в Костромскую семинарию в ректора определен какой-то сибиряк Порфирий[57], а о Ярославском ректорстве нет никаких слухов. Если для вас интересно наперед знать, что будет помещено в первой книжке Творений святых отцов, то могу сказать только, что кроме последней статьи “О единстве человеческого рода”[58] и переведенной Иваном Николаевичем[59] с новогреческого жизни Константинопольского патриарха Григория, по предложению отца ректора[60], приготовлены статьи и отцом Феодором[61] “Объяснение нескольких стихов из послания к Филиппийцам”, и Никитою Петровичем[62] “О перстосложении”.

Всеусердно желаю в совершенной радости, после окончания великопостных подвигов, встретить и провести всех веселящий праздников праздник и столько же усердно прошу не забывать в своих молитвах душевно преданного вам иеромонаха Порфирия.

Глубочайшее почтение отцу инспектору семинарии[63] и Алексею Егоровичу[64]. Последний что-то замолк; да здоров ли он? Заставьте-ка его написать, например, о том, правда ли, что преосвященный Филарет Харьковский приезжал в Москву для вашей библиотеки и что ему поручено написать историю русского раскола?

Вам и отцу Игнатию кланяется еще отец Феодор и Василий Иванович, который сейчас отправляется от меня в класс с своим Баконом».

Василий Иванович Лебедев, от которого отец Порфирий посылает мне с отцом Игнатием, инспектором Московской семинарии, поклон, наш также товарищ по академии; он был оставлен при академии на должности бакалавра Логики и истории философии; затем в 1856 году выбыл в Москву на священническое место к церкви Николы Заяицкого, где в 1863 году помер, – и мною совершено было над ним отпевание.

В первых числах апреля предположено было освятить единоверческую церковь на Преображенском кладбище, устроенную из раскольнической моленной. Высокопреосвященному митрополиту угодно было самому совершить это освящение. Но, желая притом сделать приятное новым единоверцам – любителям церковной старины, мудрый архипастырь рассудил употребить при священнодействии некоторые древние священные утвари и облачения из хранящихся в Патриаршей ризнице. По этому случаю владыкою дана была следующая резолюция:

«Кафедральному ризничему с диаконом Димитрием принять от Синодального ризничего, для освящения единоверческой церкви, саккос митрополита Макария и древний наперсный крест с мощами, мною указанный, и по исполнении возвратить».

Вследствие сего мною отпущены были из Патриаршей ризницы: Саккос (№ 5) рытого немецкого бархата таусинного[65] цвета, украшенный жемчугами и сребропозлащенными дробницами, и наперсный крест (№ 2) – сребропозлащенный, с частицами мощей разных святых[66].

В 1854 году ректор Костромской семинарии архимандрит Агафангел определен был на должность ректора Казанской духовной академии. Еще в январе 1851 года митрополит Московский Филарет, делая отзыв, по требованию Казанского архиепископа Григория, о ректоре Московской семинарии архимандрите Евгении, коснулся в своем письме от 25-го числа и Костромского ректора Агафангела. Вот что владыка писал о нем: «Костромской ректор Агафангел имеет довольно ума, но есть странности в его поступках и отношениях к начальству». Такой отзыв митрополита об архимандрите Агафангеле на время заградил ему путь к ректорству академии. В конце 1851 года на место архимандрита Григория (Миткевича), возведенного в сан епископа Калужского, ректором Казанской академии назначен был ректор Херсонской семинарии, архимандрит Парфений (Попов). По возведении сего последнего в марте 1854 года в сан епископа Томского должность ректора академии предоставлена была уже отцу Агафангелу.

Проезжая в Казань, через Москву, отец Агафангел останавливался у меня, в Синодальном доме, и так как ему поручено было Святейшим Синодом озаботиться изданием при вверенной ему академии духовного журнала, то он приглашал меня к участию в этом издании если не личными трудами, то доставлением из рукописей Синодальной библиотеки потребных материалов. Я не мог, конечно, отказаться от такой, возможной для меня, услуги. При этом отец ректор вручил мне «Выписку из отношения к обер-прокурору Святейшего Синода от 17-го ноября 1853 года» следующего содержания:

«Журнал при Казанской духовной академии предполагаю издавать, по содержанию, догматический, герменевтический, исторический, нравственный и критический, под названием “Православный”, на первый год по четыре книжки от 8 до 10 листов, в 8 долю листа. Каждая книжка будет выходить в начале каждой четверти года, именно: в январе, апреле, июле и октябре. Журнал должен начаться с половины следующего или с начала 1855 года, смотря по изготовлению материала».

Известно, что журнал, издаваемый при Казанской академии, называется не «Православный», как назван он в этой выписке, а – «Православный Собеседник».

Отец ректор Агафангел, прибыв в Казань, не замедлил обратиться ко мне с просьбой относительно выписок из рукописей Синодальной библиотеки. 10-го апреля он писал:

«Честь имею поздравить вас со светлым праздником Воскресения Христова. Дай Бог провесть его в радости и добром здоровье! Воскресший Господь да укрепляет и да утешает вас среди многих ваших трудов.

Приношу благодарность Вашему высокопреподобию за присылку указателей; для справок они не лишни будут. Высокопреосвященнейшего митрополита Московского я действительно просил о присылке рукописей в здешнюю библиотеку, и он милостиво обещал. Теперь, впрочем, мы не имеем таких книг, но готовимся к труду, возлагая надежду на источник истины и мудрости – Господа Бога. Здесь совершены великие и поучительные дела первыми святителями Казанскими – Гурием и Варсонофием! В столице магометанской теперь процветает православие, возвышаются великолепные храмы и народ Божий благоговейно исповедует истинного Бога!

Не откажите в содействии своем для общего дела!

С истинным почитанием честь имею быть вашего высокопреподобия покорнейшим слугою, архимандрит Агафангел.

На первый раз прошу покорнейше заставить списать из великой Четьи-Минеи митрополита Макария за месяц август в конце книги повольную грамоту архиепископа Макария Великого Новгорода и Пскова (тут есть указ о трегубой аллилуиа, но нужна и вся грамота). Когда будет переписано, то прошу ваше высокопреподобие принять на себя труд или поручить кому-нибудь прочитать и проверить, потом прошу прислать ко мне с уведомлением о расходах по этому делу и по пересылке».

18 числа писал я в Абакумово отцу Михаилу Граменицкому в ответ на его письмо от 8-го числа:

«Приветствуя вас с радостнейшим праздником Воскресения Христова, душевно желаю вам восстановления вашего здоровья, на расстройство коего жалуетесь вы в своем письме. Приветствуйте от меня с праздником и все ваше семейство, а крестника моего даже и поцелуйте за меня.

Праздник Христов я встретил и проводил, слава Богу, благополучно и даже весело в кругу родных моих, братьев Царевских, по обычаю православному, делал я другим и взаимно сам получил от других посещения. Но и в ризнице у меня было посетителей столько, что надобно считать их не сотнями, а тысячами; и пыли и грязи оставили после себя столько, что придется не один день вычищать ее. Что же делать? Нельзя уже обойтись без этого.

При сей оказии посылаю вам две небольшие книжки: Катехизических бесед выпуск 3-й (первые два, помнится, я высылал вам) и Краткое обозрение Богослужения Православной Церкви. Последняя книжка, думаю, тоже небесполезна будет вам. Книги эти посылаю вам с братьями Царевскими, но им, кажется, будет неудобно доставить их вам лично, и потому, вероятно, вы получите их из Липни или Болдина, через какого-либо вашего прихожанина.

Новостей по части духовной особенных никаких у нас нет; все по-старому. Что касается до политических современных событий, то о них так много разных толков, что не только описать, пересказать даже трудно. Впрочем, словесным толкам верить совершенно нельзя: они или ложь, или искажение истины. В настоящую пору можно удовлетворять любопытству и печатными известиями. В наших газетах нынче печатают довольно откровенно: все почти, что наперед услышишь из иностранных газет, прочитаешь потом, с небольшим разве исключением, в русских. Да, весьма замечательная эпоха; какой-то будет исход всех этих движений и потрясений. Будем ожидать его с упованием на Промысл Божий: авось упование не посрамит Православной России.

С братской любовью и почтением честь имею быть…»

29-го числа писал я в Казань ректору академии архимандриту Агафангелу:

«Препровождая при сем к вашему высокопреподобию выписки из Макарьевских Четьих-Миней, честь имею объяснить, что я не только исполнил ваше поручение, но, по приказанию высокопреосвященного митрополита, сделал для вас нечто даже сверх вашего поручения. Именно, когда я испрашивал благословения у его высокопреосвященства касательно выписки из Четьи-Минеи о трегубой аллилуиа, он изволил приказать мне кстати списать для вас повесть и о сугубой аллилуиа, заключающуюся в житии преподобного Евфросина, что я с удовольствием и исполнил.

Извините, что я не скоро исполнил ваше поручение. Это зависело от того, что я нелегко мог найти писца, который бы согласился списывать у меня в келье, ибо отпускать рукописей, особенно таких, каковы Макарьевские Четьи-Минеи, я никак не могу кому бы то ни было. Списанное было перечитано и проверено частью мною, частью же другим. Писцу заплачено за 33 ¹/² листа 4 рубля. По 12 копеек серебром за лист; в этот счет поступил 1 рубль, оставшийся от 5 рублей, врученных вами мне в бытность вашу в Москве».

11-го числа июня писал мне ректор Казанской академии архимандрит Агафангел:

«Честь имею препроводить три экземпляра моего Объяснения на послание к Галатам. Один из них – в атласе с золотым обрезом – покорнейше прошу поднести его высокопреосвященству митрополиту Московскому[67]; из прочих двух один прошу представить преосвященнейшему викарию[68], а другой прошу ваше высокопреподобие принять себе в знак истинного моего уважения.

Вместе с сим приношу вашему высокопреподобию благодарность за присылку выписок из Макарьевских Четьих-Миней[69]. Обращаюсь теперь к вам с новой просьбой. Из Пращицы Питирима и из “Истории расколов” Игнатия Воронежского[70] видно, что в Синодальной библиотеке хранится под печатью подлинное деяние соборное на Мартина еретика. Я имею нужду в доказательствах подлинности этого деяния; ни свидетельств, ни следов исторических существования его до Петра I нет. Посему надобно обратиться по крайней мере к самому деянию и рассмотреть, на чем оно писано, на пергаменте или на бумаге, и притом какой отделки? каким почерком и чернилами ли писано? Какой язык в нем, тот ли, который напечатан Питиримом в Пращице, или другой, а Питирим только перефразировал его? Покорнейше прошу ваше высокопреподобие, испросив благословение владыки, посмотреть на это деяние и, что окажется, сообщить мне. Об этом я пишу и высокопреосвященнейшему митрополиту.

При сем честь имею препроводить долг за письмо – 5 рублей серебром».

В ответ на это писал я от 26–30 числа:

«Сейчас имел честь представить его высокопреосвященству вашу книгу. Владыка принял ее милостиво, сказав, что он уже был об этом преуведомлен. Вместе с сим по вашему поручению я докладывал его высокопреосвященству о рукописи Синодальной библиотеки, хранящейся под печатью, в которой заключается соборное деяние на Мартина Армянина. Владыка на сие изволил сказать мне следующее: “Ни я, ни ты не имеем права распечатывать эту рукопись (так как у нее печать Святейшего Синода); напиши, однако ж, отцу ректору, что я имел некогда случай рассматривать оную и нашел, что она ни по качеству пергамента, ни по почерку письма не может принадлежать к XV веку, и потому я нигде не ссылался на это деяние. Странно, что преосвященный Никифор (Феотоки) в своих "Ответах" говорит в одном месте, что он нашел в какой-то греческой хронике указание на это соборное деяние. Я долго искал этого свидетельства по разным греческим хроникам и не мог найти. Впрочем, и нет большой надобности усиливаться доказывать подлинность и упомянутой рукописи, и вообще действительности самого собора, когда у нас и без того довольно твердых доказательств против раскольников. Надобно даже сожалеть о том, что наши предки, не рассмотрев хорошо дела, решились выдавать за подлинное соборное деяние такую рукопись, которой древность ничем не может быть доказана”. Вот ответ и совет вам его высокопреосвященства.

Со своей стороны я имел смелость предложить вниманию митрополита касательно означенной рукописи то, что подлинность оной некоторые понимают не в том смысле, якобы эта рукопись была подлинное, современное бытию собора изложение деяний оного; но подлинною она названа только по отношению к списку, сделанному с нее и препровожденному к Питириму, составителю Пращицы. Так именно понимает это дело автор “Рассуждения о соборном деянии, бывшем в Киеве 1157 года на еретика Мартина”, напечатанного в Санкт-Петербурге в 1804 году. Такое объяснение владыке показалось совершенно новым и неожиданным; впрочем, касательно действительности самого собора он все-таки остался при своем мнении. Рекомендовал бы я и вашему высокопреподобию принять к сведению и прочитать помянутое рассуждение кандидата богословия И. Лаврова, если только вы еще не читали его. Оно напечатано было в числе трех рассуждений, читанных в публичном собрании Санкт-Петербургской Александро-Невской академии в 1804 году. Из них первое “О начале, важности и знаменовании церковных облачений”. Если этой книги нет в вашей библиотеке или вообще в Казанских книгохранилищах, извольте написать мне, я вышлю ее вам; у меня есть собственная.

Что касается до сходства текста печатного деяния с текстом нашей рукописи, в этом можно быть совершенно уверенным. В нашей библиотеке имеется другой экземпляр означенного деяния, писанный на бумаге уставом начала XVIII столетия. Текст этой рукописи, по сличении К. И. Невоструевым с печатным изданием соборного деяния, совершенно одинаков.

Еще прежде, нежели высокопреосвященному митрополиту, я имел честь представить ваш дар преосвященному викарию. Его преосвященство с любовью принял его из моих рук и поручил мне благодарить вас.

Примите, высокопреподобнейший отец ректор, и от меня усерднейшую благодарность за ваш прекрасный дар. Признаюсь вам откровенно: для меня хорошая книга дороже всяких других подарков. Хоть стыдно, а надобно сознаться, что к книгам я чувствую какую-то манию. У меня редкая пройдет неделя, чтоб я не купил какой-нибудь книги. Я не имел еще времени прочитать до конца ваше сочинение; но и из немногого, что я успел прочесть, я получил уже некоторое понятие о достоинстве вашего произведения. Дай Бог, чтобы почаще являлись у нас подобные произведения».

24–30 числа июня писал мне из деревни Хороший Колодезь Ливенского уезда, Орловской губернии не раз упомянутый уже товарищ по академии, чиновник Московского Главного Архива министерства иностранных дел А.Е. Викторов: «Добрейший, бесценный мой отец Савва! Вопреки своему обещанию пишу к вам почти спустя месяц после своего отъезда. Простите мне этот грех. Положение моих дел было и есть таково, что, как увидите, почти не могло случиться иначе.

Начну с того, что я далеко не уверен, чтобы даже это письмо прибыло в Москву прежде моего возвращения. Так трудна в деревне пересылка писем! Но пора же приступить к описанию своего путешествия.

До Орла я доехал очень удобно и без особенных приключений за исключением разве маленьких неприятностей со стороны дождя и холода. В Орле пробыл 3 дня. Был у архиерея[71], у большей части профессоров, у родных новой жены брата, и вообще провел время довольно разнообразно и приятно. Останавливался у отца ректора. В Орле, в первый же день я расчел, что взятых мною денег будет мало, и потому отправил к Ивану Дмитриевичу[72] письмо с просьбою взять у вас и переслать мне 10 рублей серебром. Деньги эти теперь получены и на днях будут пересланы мне. Не писал я тогда на ваше имя, с одной стороны, потому, что еще не накопилось материалов для письма, а с другой – потому, что доставка денег на почту – комиссия довольно обременительная, и мне не хотелось ее налагать на вас. Как я после жалел, что из Орла не послал к вам хоть коротенького письма, когда, приехавши в деревню, увидел, что целые горы отделяют меня от почтовых сообщений! Но буду продолжать описание своего путешествия. К брату в деревню я приехал накануне Троицына дня. Деревня эта называется “Хорошим Колодезем”; она в 50-ти верстах от Ливен и вся состоит из 5-ти мелкопоместных миниатюрных помещиков, немногим чем отличающихся по своему состоянию от брата. Природа наделила ее прекрасною местностью, дубовым лесом, кустарником, рекою и, конечно, свежим, благоуханным и здоровым воздухом. Брат переселился в эту деревню нынешним летом, имеет здесь 50 десятин земли и теперь занимается постройкой дома. В ожидании окончания постройки дома мы живем пока кое-где: брат с женою в каком-то без окон чуланчике, я с маменькой и племянниками в амбаре, или так называемой кладовой. Я по-прежнему питаюсь молоком и яйцами. Прочие члены нашего семейства – одним хлебом и луком. Впрочем, все это с избытком вознаграждается деревенской природой, и в первые дни особенно, да я и теперь с величайшим удовольствием расхаживаю по полям, по кустарникам, смотрю на рыбную ловлю, собираю ягоды и пр. и пр. Главное же неудобство деревенской жизни – это отсутствие порядочного человеческого общества. Теперь я на опыте вижу подтверждение известной истины, что сколько бы ни была богата природа, но все-таки она не может заменить собою человека – царя ее.

29 июня. Как я предполагал, так и случилось: в Ливне решительно, нет случая для отсылки письма. Вероятно, это письмо придется уже отослать тогда, когда я буду в дороге – в переезде через Ливны или через Орел. В Орле я, вероятно, пробуду дня 4 или 5. Я везу с собою в Москву маменьку, а для нее нужно брать из консистории свидетельство; боюсь, чтоб это дело не задержало меня еще больше.

Но обращусь к прежнему – к истории своей жизни в деревне. Самая грустная история: во-первых, 13 июня со мною был припадок, вследствие чего я и остался еще на две недели сверх срока; во-вторых, я окончательно разошелся с братом. Виною 1-го несчастия был отчасти я сам. Однажды брат увлек меня в гости к одному управляющему. Вы, может быть, знаете хоть по слухам, как в деревнях кутят, особенно управляющие и такие господа, каков мой брат. Меня вынудили выпить до 3-х рюмок водки, а главное, продержали до 5-ти часов утра. К 6-ти мы возвратились домой. Потом следовала до 7-ми часов мучительная бессонница, а в 10-м – увы! – припадок. После этого я 5 дней не вставал с постели. Затем, немного оправившись, поехал в Ливны, отослал в архив рапорт, и вот по возвращении оттуда целую неделю живу опять у брата, будучи занят, поглощен одними неудовольствиями, неприятностями, сплетнями и проч. и проч.

Теперь позвольте попросить вас выслушать и другую грустную повесть. Отношения мои с братом были дурны и прежде, были дурны всегда. Отношения его к маменьке и дочери были еще хуже. В настоящую свою поездку я мечтал все эти отношения уравнять и устроить, т. е. и отношения его к себе самому, и отношения его к семейству. Но, увы!..

И вот теперь, несмотря на то что жить семейною жизнью для меня будет тяжело, несмотря на то что в маменьке семейство брата теряет очень много и много, – я все-таки беру ее с собою. Оставить ее здесь было бы с моей стороны решительно бесчеловечно.

Извините меня, что я так долго занимаю вас описанием моих отношений к брату, изображением положения маменьки. Это единственный живой вопрос, который занимал и занимает меня, особенно в последние три недели. Голова моя до того подавлена, до того наполнена, занята положением брата и его несчастного, совершенно без вины гибнущего семейства, что я, кажется, ни о чем другом не могу ни думать ни рассуждать, ни говорить ни писать.

Прощайте, не знаю, когда доставлено вам будет это письмо. С искреннею любовью и почтением остаюсь навсегда преданный и навсегда благодарный вам А. Викторов».

Исправив и дополнив разными сведениями и объяснениями, согласно замечаниям высокопреосвященного митрополита Филарета, составленное мною в 1852 году краткое описание замечательнейших предметов Патриаршей ризницы и рукописей библиотеки, я снова представлял оное на благоусмотрение архипастыря, и он, одобривши мой труд, благословил представить оный на рассмотрение в Цензурный комитет. Посему я препроводил 14-го августа свою рукопись в Московский комитет для цензуры духовных книг, находящийся при Московской духовной академии, при прошении следующего содержания:

«Представляемую при сем, с соизволения его высокопреосвященства, Святейшего Синода члена, высокопреосвященнейшего Филарета, митрополита Московского и кавалера, рукопись: Указатель для обозрения Московской Патриаршей (ныне Синодальной) ризницы и библиотеки, покорнейше прошу рассмотреть и, если не окажется ничего противного правилам цензуры, одобрить к напечатанию».

На другой день, т. е. 15-го числа, писал я по этому случаю к одному из членов Цензурного комитета, отцу инспектору академии архимандриту Сергию – моему восприемному отцу по монашеству:

«По сыновнему дерзновению, осмеливаюсь беспокоить вас покорнейшею просьбою. Благоволите принять на себя труд рассмотреть представленную мною, с соизволения высокопреосвященнейшего митрополита, в ваш Цензурный комитет рукопись под заглавием “Указатель для обозрения Московской Патриаршей ризницы и библиотеки”. Это – труд, предпринятый и совершенный мною по воле его высокопреосвященства.

К вашему высокопреподобию обращаюсь с моею покорнейшею просьбою о рассмотрении этой рукописи, между прочим, и потому, что, в случае могущих встретиться при чтении оной каких-либо недоумений, вам удобнее, нежели кому-либо другому из членов Цензурного комитета, для разрешения этих недоумений обратиться к достопочтеннейшему А. В. Горскому, к советам коего не раз прибегал я при составлении моего Указателя, и которому известны замечания, какие изволил сделать мне высокопреосвященнейший митрополит, когда я представлял свое произведение на благоусмотрение его высокопреосвященства».

6-го числа сентября имел я честь получить от преосвященного митрополита записку следующего содержания:

«Примите, отец ризничий, труд доставить мне соборный свиток 1667 года, который нужно мне иметь пред глазами для исполнения предписания Святейшего Синода.

Сентября 6, 1854 года. Филарет, митрополит Московский».

Примечание. Соборный свиток 1667 года понадобился митрополиту, конечно, для исполнения указа Святейшего Синода от 19-го августа (№ 520) относительно обращения, по Высочайшему повелению, одной из моленных, находящихся на Рогожском кладбище, в православную или единоверческую церковь (см.: Собрание мнений и отзывов митрополита Филарета. Т. III, СПб., 1885. № 397. С. 562 и след.).

11-го октября писал мне из Московской академии бакалавр отец Порфирий:

«Ваша рукопись уже недели с полторы как отослана в Синод с объявлением, что нет причин, препятствующих к отпечатанию. Отец инспектор говорит, что он исправил некоторые только выражения, которые у вас, может быть, имеют технический смысл, но которые для благочестивого чувства представляются несколько возмутительными, например: “Спаситель или апостолы вышиты золотом или серебром”. Он отыскал еще неверность в разысканиях ваших о митре будто бы святого Иоанна Златоуста. У Карамзина действительно допускается это мнение. Но в летописи, на которую он ссылается, сделано пояснение, что надобно разуметь монастырь Иоанна Златоустого, а не лицо его, или, иначе, что она принадлежала Иоанну Новгородскому, а не Иоанну Златоустому. Это сомнение высказано также и в представлении Синоду».

Титульный лист «Указателя»

19-го числа писал мне профессор Вифанской семинарии Г.П. Быстрицкий:

«Другой уже месяц, как мы простились с Москвой, и в это время нередко мне приходило на мысль переслать к вам несколько строк хотя состоящих из одних благопожеланий, за неимением других предметов. Но все как-то не приводилось – то занятия, то, признаться сказать, леность мешали мне исполнить желаемое; притом и прошел день вашего ангела, и тут я не воспользовался прекрасным случаем. Простите меня своею обычною снисходительностью.

Но вот совершилось важное событие и в моей жизни. Я не могу не известить вас о своей радости: Господь благословил нас сыном Петром; вот две недели его жизни. Родился в самый день празднования святителям и чудотворцам Московским 5-го числа в 11 часов утра; здесь его рождение сопровождалось колокольным звоном (потому что только что кончился молебен). Видно, будет святителем… Но он родился так слаб, мал и худ, что нечего было взять в руки, потому что недоносок. Мы радовались и радуемся, что явился на свет по крайней мере живым. Оттого и крещение совершено было на другой день. Восприемником был наш отец ректор, а крестною – маменька, которую второпях мы выписали из Москвы. Младенец живет, а, по милости Божией, может быть, и жить будет. Мы надеемся; говорят, живут и недоноски.

К сожалению, у меня классов прибыло; видно, должности будут приращаться с семейством. Прибавка классов, впрочем, дело не важное; а главное – занятия умножились; составляю теперь лекции по церковной русской археологии. Еще ничего бы, если бы вдоволь было источников и пособий, а то надо довольствоваться самым малым».

Обращался я к настоятелю Воскресенского (Новый Иерусалим) монастыря отцу архимандриту Клименту[73] с вопросом о дне тезоименитства святейшего патриарха Никона, коего память я особенно чтил, как великого и знаменитого иерарха Русской Церкви. И вот какой получил ответ от 1-го ноября:

«Честь имею уведомить вас, что день тезоименитства святейшего патриарха Никона празднуется 23 марта, в день священномученика Никона и учеников его.

За P.S. благодарю. Но напрасно еще не приписали чего-нибудь, например, о военных действиях. Дошел до меня темный слух, будто было генеральное сражение – и наши победили. Давно бы пора. Лучше разом много потерять, да кончить дело, нежели в несколько раз терять больше – и не видать конца».

21-го числа писал мне из Абакумова отец Михаил Граменицкий:

«Много прошло времени с тех пор, как я ничего не слыхал об вас и не давал знать о себе. Что касается до моего быта, то и теперь за новое сказать нечего, все то же, что и прежде. Только надобно воссылать благодарение Господу Богу, Который Своею Божественною благодатию хранит и милует нас в благополучии, – да, как я, так и все мои домашние живы и здоровы! Дай Бог, чтобы я услышал и об вас то же! Но от вас сверх этого надеюсь услышать и еще что-нибудь новенькое, ведь ваша позиция – не моя и ваша столица – не то, что угрюмое село Абакумово: мы слушаем только налетающих ворон, сорок и галок, – а у вас есть от кого и есть что узнать и услышать. Надеюсь, по-дружески и по-прежнему поделитесь и со мною чем можно и сколько можно – только чтобы это было вам не в тягость.

Еще до вас просьба покорнейшая. О чем? О том же, о чем утруждал и прежде. Не вышел ли в печати IV выпуск катехизических поучений Яхонтова, потрудитесь прислать мне его; и еще не имеете ли в виду каких книг поинтереснее – и поближе к моему делу, а дело мое теперь остановилось на 8-м члене Символа веры. В следующий год буду писать о Святом Духе и о церкви: не придумаете ли для обличения моего скудоумия чего годного на сии предметы – не оставьте выслать – деньги же перешлю вам после нового года.

Благоволите принять сей мёд в знак моей к вам признательности. Он был приготовлен для вас в августе, еще свежий, – но не удалось переслать доселе – вкусите хотя уже отвердевшего».

Получив письмо это 24-го числа, я в тот же день отвечал на него:

«Письмо ваше, и при нем от пчел сот, мною получены 24-го сего ноября. За то и другое приношу вам мою благодарность.

IV выпуска катехизических поучений Яхонтова в продаже еще нет: как скоро появится, не замедлю выслать вам. Не помню, посылал ли я вам катехизические поучения Киевского протоиерея Скворцова; если нет, то извольте получить их; если же вы имеете уже их, то прошу эту книжку возвратить мне: она не излишня и для меня самого.

При сем прилагаю вам брошюру – произведение знаменитого нашего писателя А.Н. Муравьева: примите ее от меня в знак искреннего моего к вам расположения.

Спрашиваете меня о новостях? Но что могу сообщить вам нового – право, не знаю. Из Крыма особенных известий, кроме тех, которые уже сообщены в газетах, не слышно никаких. По части церковной нового то, что открылось недавно два места архиерейских – одно в Пензе, другое в Архангельске. Преосвященный Пензенский Амвросий[74] скончался, как это объявлено было уже и в Ведомостях Московских. Преосвященный Архангельский Варлаам[75], как слышно, уволен на покой. Теперь надобно ожидать значительного движения в нашей ученой сфере.

В моей области все мирно и спокойно. В настоящее время я занят преимущественно хлопотами по церкви. Слава Богу, мало-помалу устройство нашей церкви приходит к окончанию. После нового года, может быть, наконец я буду иметь утешение видеть освящение нашего храма. После трехлетнего беспокойства в отношении к церковному богослужению как сладостно и приятно, думаю, будет совершать богослужение в благолепном храме. Да, церковь наша устроена теперь очень хорошо.

Что вы так давно не бывали в Москве? Или она вам не понравилась? Приезжайте, пожалуйста, да привозите с собою и крестника моего: ведь надобно же его когда-нибудь показать мне. Я очень рад, что он живет у вас и прыгает. Посылаю ему Божие благословение. Матушке Александре Васильевне и всему вашему семейству – мое усерднейшее почитание.

С искреннею любовью и почтением к вам имею честь быть…»

27-го числа писал мне ректор Вифанской семинарии архимандрит Нафанаил:

«Пользуясь случаем, почитаю долгом засвидетельствовать письменно мое всеусердное и искреннее высокопочитание вашему высокопреподобию.

Яков Ильич[76] наш не может отправиться к вам за получением книг, назначенных к обременению семинарской библиотеки. Просим вас передать оные Ивану Сергеевичу Хитрову для доставления в семинарию. Желательно, чтобы они достаточно были закупорены – в ящики, или коробья, или зашиты в рогожи, так чтобы ямщик, имеющий везти книги, не знал, что везет книги. А то, признаться, я боюсь, как бы раскольники не пронюхали и не отбили на дороге. От них чего не станется? Расписку от Ивана Сергеевича можете получить или на копии каталога, или на отношении нашем к вам. Как поживаете и спасаетесь? При первом свидании скажите от меня, прошу вас, усерднейшие поклоны отцу ректору[77] и отцу инспектору[78] Московской семинарии. Простите! Христос посреди нас. С истинным почтением и совершенною преданностию вашего высокопреподобия покорнейший слуга архимандрит Нафанаил.

Григорий Петрович[79] благодушествует с супругою. Птенец их пищит, стараясь доказать, что он жив».

По распоряжению правительства с некоторого времени стали, чрез полицию, отбирать у раскольников как печатные книги, не согласные с учением Православной Церкви, так и рукописи сомнительного содержания. И все эти книги и рукописи, отбираемые у раскольников в какой бы то ни было епархии, велено было присылать в Москву для хранения в Синодальной библиотеке. К концу 1853 года собралось этих сокровищ так много, что их негде было уже и помещать. Не знаю, кому пришло на мысль раздать собранные и хранившиеся в Синодальной библиотеке раскольнические книги и рукописи в учебные заведения. Вследствие сего, поручено было бакалавру Московской духовной академии Никите Петровичу Гилярову-Платонову, при моем участии, разобрать, описать и распределить их между двумя академиями, Московскою и Казанскою, и двумя семинариями, Московскою и Вифанскою.

7-го декабря писал мне из Ставрополя на Кавказе смотритель духовного училища И.Б. Акимов, между прочим, следующее:

«Мы, живущие близко к театру войны, каждый раз получаем столько новых слухов о ходе ее, о храбрости наших христолюбивых воинов и о мудрой политике князя Меньшикова[80], что почти каждый день поем: с нами Бог, разумейте языцы и покоряйтеся…

На днях получены следующие известия: шестьдесят два корабля различных наименований и форм погибли от бури, бывшей 2-го ноября. Часть сего упомянута в газетах; более 5 000 тел выкинуто из моря на берегах Крымских. Неприятель будто бы от 19-го ноября снял осаду и спешит удрать, но мудрый военачальник – князь зорко стережет свою добычу, и многое множество слухов, самых отрадных и утешительных для нас.

Теперь у нас самые большие трусы не трусят уже и не опасаются за Севастополь.

Шамилю тоже недавно сбили рога на Кумыкской плоскости и на Лабинской линии, а то было он начал пакости деяти во многих местах, так что близ Ставрополя таскались его шайки и делали разбои верстах в пятидесяти и даже двадцати от Ставрополя. А в Моздоке увезли двух учеников училища среди белого дня. Они вышли на Терек, саженей 100 от Моздока, рыбы поудить, и теперь еще нету.

У нас зимы еще ничуть не было и все еще зелено, как будто весною, – и вот только теперь идет маленький снежок.

От всей души желаю вам всего лучшего».

21-го числа писал мне Абакумовский священник М.Д. Граменицкий:

«Приношу мою усерднейшую благодарность за присланную вами книжицу против западной церкви господина Муравьева. Чудное изложение! Великие мысли при этом малом объеме! Благодарю вас всенижайше за сей подарок. А катехизические поучения Скворцова обращаю вам назад, ибо они, тоже для меня очень интересные и полезные, были вами высланы мне еще в июле месяце, и я пользуюсь ими с усерднейшею к вам благодарностью, очень приятно и полезно. Сей же 2-й экземпляр оных благоволите принять себе обратно.

Если какие книги поинтереснее найдете по своему вкусу полезные для меня, благоволите выслать: в Великом посте поедет наш церковный староста в Москву, и я за оные вышлю вам деньги с моею величайшею благодарностию.

Ужасно хочется мне повидаться с вами лично, но не знаю, когда это случится. Разве не удастся ли побывать мне в Москве следующею весною, но и это еще предположение под влиянием обстоятельств.

Мои домашние все вам свидетельствуют всенижайшее почтение.

Да, позвольте еще вам выразить наши искренние ожидания: пора бы, думаем мы, вам уже получить степень архимандрита, вы давно оную заслужили; от души желаем вам поскорее получить оную – то-то бы приятно было для меня особенно услышать, что прежний мой искренний друг и теперь мой любезнейший кум – архимандрит! Но извините меня в излишней откровенности, я пишу как к другу и надеюсь, что все прикрыто будет снисходительностью».

Благожелание моего сельского друга относительно сана архимандрита совпало с мыслями моего столичного благожелателя, Успенского протопресвитера В.И. Заболотского-Платонова. Он, как член Синодальной конторы, не раз напоминал высокопреосвященному митрополиту о представлении меня к сану архимандрита; но владыка медлил этим представлением, выжидая, когда семинарское начальство будет ходатайствовать пред ним о награждении тем же саном его двоюродного внука, моего товарища по академии, инспектора Московской семинарии иеромонаха Игнатия.

Получив 19-го декабря от Кохомского зятя Ивана Ивановича Чужинина известие о тяжкой и безнадежной болезни его жены, а моей сестры Анны Михайловны, я писал ему в ответ от 22-го числа:

«Письмо ваше, посланное с господином Чаяновым, получено много 19-го сего декабря. Неутешительную весть сообщаете вы мне в письме своем.

Боже мой! какое тяжкое испытание для человека, когда, при его бедности, в его убогое жилище водворится еще тяжкая болезнь, и притом без видимой надежды исцеления! Где искать ему помощи, откуда ждать утешения? Искренно сочувствую и состражду вам, добрый мой Иван Иванович, в вашем затруднительном положении. Но чем помочь вашему горю? Какой совет могу подать вам? Обратиться к врачебным пособиям? Но знаю, что в вашем положении это дело не весьма легкое; впрочем, если есть возможность и удобность пользоваться советами какого бы то ни было врача, не теряйте времени и употребите для этого все усилия. Какие требуются в сем случае издержки, обратитесь с просьбою от моего имени к Петру Григорьевичу Безянову; он, надеюсь, снабдит вас нужным; а я, при первом же его прибытии в Москву, с благодарностию возвращу ему, что следует.

Но прежде и паче всего обращайтесь почаще с усердною верою и теплою молитвой к небесному Врачу душ и телес и тогда уповайте, что молитва веры, по обетованию Божественного Писания, спасет болящую. К вашей усердной молитве потщусь присоединить и я свои грешные мольбы к Господу о даровании здравия болящей сестре.

Во всяком же случае, да будет над нею и над вами всеблагая и премудрая воля Божия!

Приветствуя вас со всем семейством вашим с великим праздником Рождества Спасителя и усердно желая вам утешения от Господа, остаюсь с братскою к вам любовию».

В тот же день писал я и к ивановским родным:

«Приветствую вас с праздником Христовым, желаю благополучно встретить его и провести в радости душевной.

Получил я из Кохмы известие, что сестра наша Анна Михайловна крайне нездорова; и, сколько могу судить по описанию признаков ее болезни, она должна страдать чахоткою. Опасная и с трудом исцеляемая болезнь, особенно если она глубоко уже водворилась в тело. Что же остается нам делать с нею? Конечно, прежде всего надлежит обратиться с молитвою о помощи к Богу, но затем не мешает испытать и земные врачебные средства. Я знаю, что в Кохме нет ни врача, ни лекарств: нельзя ли найти это в Иванове? Здесь, кажется, есть и доктора, и аптека. Употребите, пожалуйста, со своей стороны какие можете меры; а денежные издержки пусть будут на мой счет. Об этом я пишу в письме к Ивану Ивановичу, которое при сем прилагается и которое прошу переслать к нему без замедления. Ведь грешно было бы нам не употребить зависящих от нас средств к возвращению здоровья бедной сестре.

Что до меня, то я, благодарение Господу, здоров и благополучен. Был, правда, немного болен простудою, но эта болезнь не к смерти: стоило только несколько дней посидеть дома, употребив приличные средства, и болезнь миновалась. В положении моем особенного пока ничего нет, но после нового года, может быть, что-нибудь и случится».

27-го числа писал мне отец Нифонт и между прочим, по секрету, сообщал следующее:

«Отец Феодор, от коего недавно я имел счастие получить письмо, задумал непременно проситься от учительской должности, чтобы жить на покое в Раифской обители, недалеко от Казани. Как бы в этом деле его приостановить? На следующей почте я буду писать к нему, и вас прошу в этом принять участие по любви к нему, – только не давайте вида, что вы об этом получили от меня сведение, а укажите на кого-либо, хотя на какого странника или как сочтете лучшим, только не на меня».

Архимандрит Феодор (Бухарев), о котором пишет отец Нифонт, в сентябре 1854 года был переведен из Московской академии в Казанскую на кафедру догматического богословия. По пути в Казань отец Феодор остановился у меня, и я его провожал в дальний путь.

Высокопреосвященный митрополит Филарет, сделав представление о возведении в сан архимандрита сверстника моего по академическому образованию, хотя и много младшего меня по летам, инспектора Московской семинарии иеромонаха Игнатия, предложил Синодальной конторе ходатайствовать пред Святейшим Синодом о награждении и меня тем же саном. Вследствие сего Московская Святейшего Синода контора вошла от 31-го декабря 1854 года № 1661 в Святейший Синод с донесением следующего содержания:

«Московская Святейшего Синода контора имела рассуждение, что Синодальный ризничий иеромонах Савва, по возведении в Московской духовной академии на степень магистра будучи определен по указу Святейшего Синода 1850 года августа 22 дня в настоящую должность, в продолжение оной оказал особенную деятельность и усердие к службе, а именно: 1) по перенесении из прежнего помещения Синодальной библиотеки в новое привел в совершенный порядок как рукописи сей библиотеки, так и находящиеся в оной во множестве раскольнические книги; 2) отчетливо заведывал значительным денежным сбором с жильцов Синодальных певческих домов с 1850 года по сентябрь 1853 года; 3) при возобновлении Синодальной 12 Апостолов церкви трудился над составлением проектов для написания икон и стенной живописи и за правильным исполнением сего доныне неутомимо надзирает; 4) по настоящее время составил вчерне описание до 200 греческих рукописей Синодальной библиотеки и 5) составил историческо-археологическое описание замечательнейших предметов, хранящихся в Патриаршей ризнице и библиотеке, под заглавием “Указатель для обозрения Московской Патриаршей ризницы и библиотеки”, каковое сочинение, как известно, быв одобрено Комитетом цензуры для духовных сочинений при Московской духовной академии, представлено в Святейший Правительствующий Синод. Определено: с прописанием сего и приложением послужного списка о Синодальном ризничем иеромонахе Савве представить донесением Святейшему Правительствующему Синоду, не благоугодно ли будет, во уважение примерной деятельности и особых трудов его, ризничего, равно честного поведения, возвести его лично в сан архимандрита. О чем Святейшему Правительствующему Синоду Московская Синодальная контора сим благопочтеннейше и представляет, препровождая послужной список о Синодальном ризничем.

На подлинном подписали:

Филарет, митрополит Московский.

Архиепископ Евгений.

Новоспасский архимандрит Агапит[81].

Успенский протопресвитер В. Платонов».

29-го числа писал я в Муром теще Прасковье Степановне Царевской:

«Приношу вам и, в лице вашем, всем родным мою усерднейшую благодарность за приветствие меня с праздником. В свою очередь поздравляю вас и всех родных с наступающим новым годом. Да сохранит вас Господь в грядущем лете здравыми и благополучными!

После нового года, кажется, случится в моем положении некоторая перемена. Синодальная контора, по предложению высокопреосвященного митрополита, представляет меня за 4-летнюю службу к некоей награде. Но, признаюсь вам откровенно, не столько утешает меня ожидаемая награда, сколько милостивое внимание архипастыря. Он сделал обо мне, в присутствии конторы, такой лестный отзыв, который приятнее для меня всякой награды. Вообще, за милостивое и постоянное ко мне внимание высокопреосвященного митрополита я не знаю, как достойно возблагодарить Господа».