1856 год, еще более, чем предыдущий, достопамятен для меня по тем необычайным событиям, коих я был свидетелем и отчасти участником. В своем месте будет речь об этих событиях, а между тем я буду описывать обычное, ежедневное течение моей жизни и моих сношений с ближними и дальними друзьями и приятелями.

28-го числа получил я от своего духовного сына, отца архимандрита Леонида, записку следующего содержания:

«Завтра, по архипастырской резолюции, должно мне освящать храм в Рогожской. Если угодно вам отслужить позднюю литургию в нашем монастыре, то мы будем очень рады. Во всяком же случае прошу позволить мне приехать к вам часу в девятом ради исповедания, чем много душу мою утешили бы».

17-го февраля писал я в Хотимль сестре Прасковье Михайловне:

«На многократные письма и просьбы твои до сих пор я не отвечал тебе никогда письменно, но теперь решился наконец написать тебе несколько слов. Прежде всего извини, я буду объясняться с тобою попросту, без излишней вежливости барской, но с искренностью братской.

Ты просишь у меня денег на свои нужды; я готов исполнить твою просьбу, но не без условия с твоей стороны. Ты знаешь, что я не отказывал тебе в просьбах, пока не узнал о твоем гибельном равнодушии к церкви Божией и спасительным ее таинствам. Я пришел в ужас, когда услышал в первый раз, что ты весьма редко бываешь в храме Божием при Богослужении, а у исповеди и святого причащения почти никогда.

Бедная сестра! понимаешь ли ты, чего ты лишаешься чрез сие? Знаешь ли, какая страшная опасность предстоит твоей душе, если продолжится твоя беспечность и твое нерадение о душевном спасении? Если бы ты почаще посещала храм Божий или ведала отца духовного своего, ты услышала бы когда-нибудь в церкви или из уст своего духовного пастыря слова Спасителя, написанные в Его Святом Евангелии: аще не покаетеся, вси погибнете; и еще: аще не снесте плоти Сына человеческого, не пиете крови Его, живота не имате в себе. Знаешь ли, что значат сии слова Спасителя? Они значат, что кто не кается в своих грехах, кто не исповедует их пред отцем своим духовным, тот неизбежно готовит для себя душевную погибель, тот неминуемо осужден будет на вечные, нескончаемые мучения. Далее, – кто не вкушает пречистого Тела и Крови Сына Божия Иисуса Христа или, иначе, кто не причащается Святых Таин, тот не имеет в себе жизни духовной, тот мертв душою, хотя и живет телесною жизнью.

Итак, скажи мне, пожалуйста, несчастная сестра моя, – почему ты не бываешь у исповеди и святого причащения? Ужели ты думаешь, что нет за тобой никаких грехов? Но аще речем, яко греха не имамы, учит нас святой Апостол, себе прельщаем и истины несть в нас. Итак, ты находишься в совершенном заблуждении, когда почитаешь для себя излишним быть на исповеди. Впрочем, я никак не думаю, чтобы ты почитала себя безгрешною, и потому не нуждаешься в исповеди; но что же, скажи пожалуйста, побуждает тебя пренебрегать этою христианскою обязанностию? Что удерживает тебя от исполнения, наряду с прочими христианами – твоими соседями, этого необходимого долга христианского? Далее, можешь ли ты по справедливости называться христианкою, если ты не соединяешься духом с Христом чрез причащение Его Пречистого Тела и Крови, если ты, напротив, чуждаешься Его, бегаешь от Него. А если ты не можешь назваться христианкою, кто же ты такая? Подумай ты об этом хорошенько, посоветуйся с кем-нибудь из грамотных людей, а всего лучше обратись к своему духовному пастырю. Вот наступает святая Четыредесятница – Великий пост, когда добрые люди, твои соседи, пойдут в церковь Божию, будут очищать свои души от грехов исповедию и причащением Святых Таин; не отставай от них в этом добром деле, принеси искреннее раскаяние пред Богом и пред Его служителем – священником – во всех своих прегрешениях, оживотвори свою душу причащением Святых Таин; а потом и в последующее время не ленись ходить в церковь Божию, по крайней мере в великие праздники Господни.

Что же? Ужели ты не захочешь внять моему братскому совету? Ужели отвергнешь мою искреннюю просьбу? Ведь ты можешь, кажется, понять, что я болезную сердцем о твоем заблуждении и желаю искренно тебе блага, и блага вечного.

Если ты послушаешь моего совета и исполнишь мою просьбу – будешь в нынешний Великий пост у исповеди и святого причастия, ты этим доставишь мне истинное утешение; и я, получивши известие о твоей исповеди от твоего отца духовного, немедленно поспешу прислать тебе денег на твои нужды. А до того времени, не прогневайся, ты не получишь от меня ни копейки, как это я уже не раз и объяснял тебе. Подумай сама, какое имеешь ты право требовать от меня денег, когда сама не хочешь сделать для удовольствия моего того, что служит к твоему же собственному благу.

Я желал бы от тебя еще одного: чтобы ты примирилась со своим семейством и вела бы себя, как прилично доброй жене и чадолюбивой матери».

18-го числа писал мне из Хотимля отец Иоанн Успенский:

«Поздравляю вас, дражайший братец, с Великим постом и желаю вам благодатных препровождений оного.

Что сообщить вам о сестрице вашей Прасковье Михайловне? Опасаюсь, чтобы это сообщение не принесло вам какого-либо огорчения. Но, как бы то ни было, я по справедливости должен все сказать по ряду. В письме, посланном вами ко мне, было письмо и Прасковье Михайловне. Я, прочитав свое письмо, по просьбе вашей должен был распечатать письмо, присланное к ней, и прочитать ей; но, к прискорбию, письмо это нимало не подействовало на нее и без денежного вклада не сделало в ней никакого лада. Я, читавши это письмо, как ни объяснял вашу к ней жалость, сопряженную с братскою искреннею любовию и желанием ей исправиться (кто ни был тогда у меня – все только плакали), она нимало не слушала; а как видно было из ее телодвижений и изменения ее лица, она только огорчалась и в душе своей, просто сказать, бранила, что после и оправдалось самым делом. Нет дома, нет места, где она имеет вход, чтобы она об этом не говорила самым оскорбительным и укорительным тоном, объясняя свое неудовольствие и ропот на вас, а особенно желая всю свою злобу излить на меня, потому что подозревает меня, будто бы в письме вашем были присланы ей деньги, а я оные утаил и будто бы от нас вышло, что вы отказали ей в денежном пособии. Что еще? Кроме нас, и другие добрые люди сколько ни внушают ей об исполнении христианского долга исповеди и святого причастия – ей все нипочем. Одно в ней какое-то грубое закоснелое самодовольство и самоуверенность в своей праведности, а более нелепое самонадеяние, что она до смерти причаститься не думает не по своему недостоинству, а по неуважению к недостоинству пастырей. Нет ныне, говорит она, хороших попов, – я пошла бы исповедаться и приобщилась бы, если бы был отец Василий Сапоровский. Только, по ее мнению, и попов было хороших.

Вот вам на ваши и мои внушения ей ответы! А с ними какие ругательства, по справедливости сказать, невыносимые она от себя постоянно отпускает, страшно и глаголати. Лучше же умолчать, чтобы более не оскорблять вашего сердца. Наши песни, спротяженно сложенные, пети для нее нам не удобно есть. Одно только, наконец, разве придется сказать: Сам, Господи, обрати ее к Себе и исцели ю.

Всею душою преданный вам, Хотимльский отец Иван».

Получив это грустное письмо 25-го марта, я отвечал на него 29-го числа, и вот что писал я отцу Иоанну:

«Очень вам благодарен за исполнение моего поручения касательно личного вручения и прочтения письма моего к заблудшей и неразумной сестре моей. Теперь ясно, что мне не остается ничего больше делать по отношению к ней, как молчать и предоставить ее себе самой. Я сделал ей приличное вразумление, исполнил по отношению к ней братский долг, и – спокоен. Впрочем, как ни неприятно подействовало на нее письмо мое, как ни сильно возбужден был на меня гнев ее, она, как видно, не помнит долго зла; прислала письмо, в котором нижайше кланяется мне и просит по обычаю денег на хлеб и, между прочим, на причастие Святого Духа: так, вероятно, разумеет она таинство Причащения.

Какое темное и грубое невежество! Но, судя по вашему письму, я вижу в этом не более, как обман с ее стороны. Если она действительно располагается говеть, но затрудняется недостатком денег, то, я думаю, не отказался бы снабдить ее деньгами в таком случае муж ее: ведь, конечно, не Бог знает какая значительная сумма требуется на эти издержки. А если бы и отказался муж, то пусть она одолжится у кого-нибудь, и я с удовольствием готов заплатить за нее кому бы то ни было – только пусть удостоверит меня в этом не она сама, а ее кредитор или, всего лучше, отец ее духовный. Но до тех пор, пока я не удостоверюсь в действительном исполнении ее христианского долга, я не намерен посылать ей ни копейки денег.

Что сказать вам о себе? Благодарение Господу, мы с Петром Иванычем[98] пока здравствуем; делами своими занимаемся с должным усердием, живем мирно и, кажется, не скучаем. Занимаемся между прочим приготовлением мира. Сегодня, ранним утром, пожаловал к нам батюшка-царь; в 12 часов пойдем в Успенский собор встречать его. Целью приезда его – празднование столетнего юбилея одного из гвардейских полков, находящихся теперь в Москве, и дарование знамени 3-му кадетскому корпусу.

Других особенных новостей у нас, кажется, нет никаких: все по-старому.

За сим, приветствуя вас с приближающимся светоносным праздником Воскресения Христова, имею честь быть с братскою к вам любовию и душевным участием архимандрит Савва».

29-го числа писал мне преосвященный Иустин[99], епископ Владимирский:

«Ваше высокопреподобие, милостивый отец архимандрит!

Приношу вам искреннюю мою благодарность за присылку мне опыта ваших трудов по должности, вами занимаемой.

Я никогда не видал Патриаршей ризницы и имел об ней скудные сведения, почерпнутые из книг. Ваш Указатель значительно восполнил запасы моих сведений по сему предмету. Может быть, я когда-либо побываю в Москве. Тогда, надеюсь, вы покажете мне все сокровища ризницы.

Примите уверение в чувствах братской моей к вам любви и почтения, с которыми честь имею быть вашего высокопреподобия покорнейшим слугою, Иустин, епископ Владимирский.

Примечание. Святое миро в Киеве приготовляется не при Печерской Лавре, как замечено в Указателе, а при Софийском кафедральном соборе. Может быть, мироварение совершалось при Лавре в то несчастное время, когда Софийским собором владели униаты. Но мне не случалось нигде об этом читать. Если вы имеете об этом сведение, то прошу сообщить мне оное при удобном случае».

28-го числа писал я во Владимир преосвященнейшему епископу Иустину:

«Письмо вашего преосвященства от 29-го минувшего марта имел я честь получить 2-го текущего апреля. В письме этом, между прочим, ваше преосвященство изволили сделать мне замечание касательно приготовления святого мира в Киеве: с чувством глубочайшей благодарности я принял оное как свидетельство вашего милостивого внимания к моему произведению и спешу признаться вашему преосвященству в допущенной мною ошибке касательно места приготовления мира в Киеве. Действительно, по наведенным мною справкам, оказалось, что не в Киево-Печерской Лавре, как сказано в моем Указателе, приготовляется миро, а при Киево-Софийском соборе, как ваше преосвященство изволите утверждать. Свидетельство об этом встретил я и в печатной книге, именно в письмах о Богослужении Восточной церкви А.Н. Муравьева, и слышал на днях из уст одной особы, не раз бывавшей в Киеве при мироварении. Но каким образом допущена мною ошибка в рассуждении сего предмета, объяснить теперь удовлетворительно никак не могу. Помнится мне, когда я занимался составлением своего Указателя (а это было в 1851–2 годах), я спрашивал кого-то из Киевских о месте приготовления там мира; и, вероятно, мне дан ответ не совсем точный и ясный; не сказали ли, быть может, мне, что святое миро только хранится в Киево-Печерской Лавре и оттуда раздается, а я понял, что оно там и приготовляется. Но как бы то ни было, только теперь, по милости вашего преосвященства, я сам вижу свою ошибку и в следующем издании книги непременно исправлю ее.

С душевною признательностью готов был бы я принять подобного рода замечания и от других читателей моей книги, но, к сожалению, до сих пор, кроме вашего преосвященства, никто не почтил меня такою внимательностью, хотя и весьма многим представлена была мною книга[100].

Ваше преосвященство изъявляете желание видеть сокровища Патриаршей ризницы: я был бы очень счастлив, если бы имел случай доставить вам это удовольствие. Но я уверен, что в будущем августе представится мне этот благоприятный случай.

За сим, испрашивая вашего святительского благословения, имею честь быть, вашего преосвященства, милостивого отца и архипастыря, нижайший послушник Синодальный ризничий архимандрит Савва».

Далее я просил его преосвященство обратить милостивое внимание на бедственное положение семейства Царевских, описав подробно это семейство и мое к нему родственное отношение.

Относительно мироварения в Киеве я лично удостоверился в 1870 году, что оно в настоящее время совершается в Лавре, а не в Софийском соборе.

В первой половине мая (с 9-го по 17-е число) путешествовал я в Троицкую Лавру для поклонения святыне и для свидания с академическими и Вифанскими друзьями. Во время моего пребывания в Лавре, мимоездом в Петербурге, для присутствования в Святейшем Синоде, был там преосвященный Нил, архиепископ Ярославский, и посетил ризницу, где преимущественно интересовался, как любитель и знаток по части минералогии, драгоценными каменьями на утварях и облачениях. По прибытии в Москву он также желал видеть драгоценные сокровища Патриаршей ризницы, но без меня он не мог проникнуть в ризницу. Когда я возвратился из Лавры в Москву и явился на Троицкое подворье к митрополиту, владыка встретил меня такими словами: «А здесь, без тебя, был преосвященный Ярославский и хотел быть в Синодальной ризнице, но не мог». Когда я объяснил владыке, что преосвященный Нил интересуется не столько священными древностями, сколько драгоценными каменьями, он с ироническою улыбкою заметил: «Да, он славный натуралист…»

Ввиду предстоящей коронации государя императора и предполагаемого по сему случаю многолюдного стечения в Москву высоких особ и знаменитых представителей разных наций, я не мог не предвидеть крайнего затруднения в своем положении, не имея при себе благонадежного помощника. Поэтому я решился обратиться предварительно со словесною просьбою к высокопреосвященному митрополиту о назначении мне официального помощника по должности Синодального ризничего.

– А кого ты имеешь в виду себе помощником? – спросил меня владыка.

Я отвечал:

– Кого угодно будет назначить начальству.

– У нас нет запасного депо для тебя помощников. Сам ищи.

Я и пошел искать себе помощника. Прежде всего обратился к благочинному ставропигиальных монастырей Новоспасскому архимандриту отцу Агапиту. Тот сказал, что у него нет в виду благонадежных и способных для такой должности монахов. Впрочем, указал на одного послушника в Донском монастыре из окончивших курс семинарии. Я обратился к преосвященному архиепископу Евгению, управлявшему тогда Донским монастырем.

– Владыко святый, – говорю ему, – дайте мне помощника из братии вашей обители.

– А кого вам угодно, – отвечает мне старец-святитель: такой-то иеродиакон малограмотен; такой-то любит долго спать; такой-то часто уходит за монастырские ворота; такой-то придерживается рюмочки. – Выбирайте любого. Вот разве не захочет ли письмоводитель-послушник, окончивший курс семинарии, поговорите о нем с наместником.

Я к наместнику. Тот призывает к себе указанного послушника. Смотрю – вялый болезненный юноша; спрашиваю его, захочет ли он быть моим помощником. «Нет, не могу», – получаю от него в ответ.

Итак, мои поиски были бесплодны. Между тем время проходит. Что делать? Откуда взять помощника? Но вот как будто Сам Бог указал мне помощника.

В один прекрасный июльский вечер добрый товарищ мой, инспектор семинарии отец Игнатий, приглашает меня прогуляться в подгородний Николо-Перервинский монастырь. Приезжаем к вечерне. Из церкви приглашает нас на чай игумен. Идя к игуменским покоям, я увидел на монастыре московские извозчичьи дрожки. Любопытство подстрекнуло меня спросить игумена, кто это приехал из Москвы. «Вероятно, отец Стефан приехал к сыну», – отвечал игумен. «Кто его сын?» – «Послушник, окончивший курс семинарии и занимающийся печением просфор». – «А каков он?» – «Прекрасный, тихий, скромный, благонравный». Слова эти я принял к сведению.

На другой же день отправляюсь на Троицкое подворье к отцу Стефану, который там был чередным иеромонахом и который мне известен был еще в академии.

– Отец Стефан, – говорю ему, – есть у вас в Перервинском монастыре сын, окончивший курс семинарии?

– Есть. А что вам?

– Отдайте мне его.

– А на что вам, батюшка?

– Он будет помощником мне.

– Нет, батюшка, какой он вам помощник! Он у меня такой смирный, застенчивый, куда ему идти на такую должность.

– Однако ж покажите мне его: может быть, и годится.

Чрез день или чрез два является ко мне отец Стефан с сыном. Смотрю – юноша лет 25-ти, благообразный собою, скромный и действительно застенчивый. Ввожу его в ризницу, показываю ему драгоценные древности. Спрашиваю его: нравятся ли ему эти вещи и желает ли он служить при мне? «Желаю», – был ответ. Прекрасно; теперь, стало быть, дело только за согласием митрополита, так как Перервинский монастырь приписан к кафедральному Чудову монастырю.

Раз утром являюсь ко владыке и докладываю, что я нашел себе помощника.

– Кого? – спрашивает владыка.

– Послушника в Николо-Перервинском монастыре, окончившего курс в Вифанской семинарии.

– Да тебе нужен в помощники иеродиакон, а не послушник.

– Можно и этого послушника постричь в монашество и произвесть в иеродиакона, так как он окончил курс и ему уже 25 лет.

– Да так только англичане вербуют в чужих-то владениях, – грозно возразил мне владыка.

– Я искал в ставропигиальных монастырях, и не мог найти никого, – смиренно отвечал я.

– Да кроме моей епархии пятьдесят епархий есть.

– Но когда же, владыко святый, обращаться мне теперь в епархии? Ведь коронация уже приближается.

– Да со мной и Синод так не поступает. Но мне некогда теперь с тобой говорить. Ступай…

Вышедши от митрополита, я снова отправился в Новоспасский монастырь к отцу Агапиту с убедительной просьбой указать мне какого-нибудь кандидата на должность моего помощника, но тот решительно отказал в моей просьбе.

Оставалось передать дело в волю Божию.

Чрез два-три дня опять поехал я на Троицкое подворье к митрополиту по каким-то другим делам. Владыка, прочитавши мои бумаги и написавши на них резолюции, благословляя меня, с благосклонною миною говорит: «Ну, возьми послушника-то да поскорее представь его к пострижению и посвящению».

Возблагодаривши от всего сердца за такую милость архипастыря, я немедленно приступил к делу. По исполнении всех формальностей избранный мною или, вернее, дарованный мне Провидением послушник Иван Левицкий 16-го числа августа пострижен мною в Синодальной церкви в монашество с именем Иосифа в честь преподобного Иосифа Волоколамского (9-го сентября) и вслед за тем рукоположен в иеродиакона с зачислением в братство Синодальной 12-ти Апостолов церкви и с назначением ему особого штатного жалованья[101].

Такова история учреждения новой должности помощника Синодального ризничего.

Возвратимся, однако, назад.

26-го мая писал я в Иваново к родным:

«Давно уже не слыхал я ничего о вашем положении; еще давнее, кажется, не сообщал я вам никаких вестей о своем житье-бытье. Пора, наконец, хоть вкратце побеседовать с вами. Следовало бы мне поздравить вас с праздником светлого Воскресения Христова, но тогда у меня было столько хлопот и забот по случаю мироварения, что посторонними делами решительно некогда было заняться. К тому же случилось тут еще одно обстоятельство, которое отняло у меня и остальное сколько-нибудь свободное время: это кончина моего доброго сослуживца и благоприятеля, Успенского собора отца протопресвитера.

Праздник Пасхи прошел у меня благополучно, но довольно шумно и также не без забот по причине бесчисленного множества посетителей в ризнице. После праздника настали обычные нескончаемые занятия, с обычными так же развлечениями со стороны посетителей.

В первых числах текущего месяца решился я наконец дать себе некоторый отдых. После четырехлетнего безвыходного пребывания в Москве я предпринимал недалекое, хотя и довольно продолжительное, путешествие в Богоспасаемую Лавру преподобного Сергия. Там пробыл я 8 суток».