Новый год встретил я, в новом своем звании, в Лавре, среди монашествующей братии, которая с того времени, как я облекся монашеством, стала ко мне ласковее и внимательнее, и я начал чувствовать себя в отношении к оной свободнее.

14-го числа писал я в Ставрополь на Кавказ веселому сообитателю своему и приятному собеседнику отцу Моисею (Рыбальскому), поступившему туда на семинарскую службу:

«Радуюсь о вашем благополучном, хотя и позднем прибытии в благословенный Ставрополь, приветствую вас с вступлением в новую должность, поздравляю, наконец, с Новым годом. Да благословит Господь счастливым успехом ваше новоначальное делание в вертограде духовном!

Может быть, вы ожидали от меня письма ранее; но я, помня ваше обещание – известить меня о вашем приезде, до сих пор медлил открыть условленную между нами переписку. Теперь же, слыша о вашем прибытии и не получая от вас самих обещанного известия, некоторым образом почитаю себя обязанным приступить к исполнению взаимного нашего обещания.

После вашего отбытия в нашей келье водворилась глубокая и мрачная тишина. Сколь ни благоприятна тишина для ученых занятий, тем не менее, однако ж, заставляет меня часто вспоминать о ваших живых и откровенных беседах. Тишина для ученых нужна, хорошо, но в свое время и в известной мере: а после обеда, например, и после ужина почему не пошуметь и не повеселиться?

Правда, я и сам не из числа резвых, но все-таки подчас люблю повеселиться и поговорить откровенно, разумеется, не далее своей кельи.

Вот разве не заменит ли для меня сколько-нибудь вас в этом отношении новый собрат, который, вероятно, скоро уже прибудет. Это монах (простой монах) с Афонской горы. О его происхождении и нации пока еще ничего не знаю; известно только, что он ныне окончил курс в Кишиневской семинарии и изъявил желание поступить в нашу академию. Святейший Синод уважил его просьбу с тем, чтобы, по окончании курса, подобно вам, возвратиться восвояси. Имя его, кажется, Парфений.

Не забывает о вас и наше доброе начальство. Во время праздника случилось мне провести целый вечер у отца инспектора; между многими и различными разговорами была речь и о вас; разумеется, с хорошей стороны.

По возвращении из Москвы отец ректор спрашивал меня, пишете ли вы к нам (отец ректор спросил меня еще о том, назначен ли кто в вашу семинарию ректором).

Бакалавры и лаврские монахи также очень часто предлагают подобные вопросы относительно вас.

В академии и Лавре, слава Богу, все благополучно. Новостей особенных никаких нет – по крайней мере, я не слыхал. Вы знаете, что я не слишком в коротких отношениях ни с лаврскими, ни со своими… За новость разве сообщить вам то, что Господь привел мне среди праздника отправить полную службу в Троицком соборе».

Отец диакон Ф.С. Виноградов, между прочим, извещал меня об опасной болезни своего тестя, а моего зятя, дьячка той же церкви В.А. Левашева и, считая эту болезнь следствием чрезмерного употребления спиртных напитков, просил меня от имени всех родных сделать ему братское вразумление. Вследствие сего я писал своему зятю от 29-го января:

«Братская любовь и опасение за вашу временную и вечную судьбу внушают мне священный долг предложить вам несколько советов и предостережений.

Не очень давно был у меня один богомолец из ваших краев – человек, очень хорошо вас знающий и к вам довольно близкий. С живым участием рассказывал он мне о случавшихся с вами неоднократно болезненных припадках, угрожавших будто бы не раз совершенною даже опасностию жизни. Между прочим, коснулся он и главной, по крайней мере видимой, причины этих припадков. Нужно ли говорить вам, что это за причина? Но и без объяснения, думаю, понятно, о чем идет дело. Признаюсь вам откровенно: не столько сожалею о том, что постигают вас болезни (это общий удел всех смертных), сколько о том, что главною причиною этих болезней – вы сами, ваше излишнее, неумеренное употребление хмельных напитков. Согласитесь сами, все ли равно – терпеть болезни и вообще какие бы то ни было бедствия по воле Божией или по собственному неразумному произволу?

Епископ Алексий (Ржаницын)

Итак, всмотритесь ближе в свое положение; размыслите поприлежнее о том, каково ваше настоящее и что ожидает вас в будущем. Посмотрите, какую жалкую картину представляет человек, предавшийся гибельной страсти к вину! Он произвольно унижает в себе достоинство человеческой природы, сам себя лишает телесного здоровья; теряет всякое право на уважение от других, возбуждает невольный гнев в начальниках, в самом основании потрясает семейное благосостояние: жена скорбит, дети сокрушаются, родные оставляют. Но все эти бедствия еще ничего не значат в сравнении с теми, какие ожидают его там – за пределами гроба. С каким чувством предстанет он пред престолом праведного и нелицеприятного Судии? Что скажет в оправдание своей неразумной страсти? В чем найдет он тогда утешение и отраду?.. Ах! Пока еще есть время, пока елей жизни не совсем еще угас в вашем теле, прошу и умоляю вас именем братской любви если не совсем подавить в себе эту постыдную страсть к вину (вдруг сделать этого и невозможно), по крайней мере, при помощи Божией, начать подвиг борьбы с нею, решиться мало-помалу противодействовать ей. И нет более приличного и удобного времени начать это святое дело, как ныне, в настоящие дни святой Четыредесятницы. Без сомнения, для этого нужно прежде всего очистить душу искренним покаянием, искренним сознанием своей слабости, а потом уже изъявить пред отцом духовным твердую решимость удаляться, по возможности, всяких поводов к удовлетворению одержащей вас страсти. И будьте уверены, что как скоро вы искренно выразите свою решимость удаляться зла, с тем вместе не умедлит явиться к вам на помощь и спасительная благодать Божия. Ибо милосердый и человеколюбивый Господь выну стоит при дверех сердца каждого грешника и толцет, и, аще грешник отверзает двери сердца своего, внидет к нему и вечеряет с ним. А где Господь, там утихают и умолкают все бури страстей.

Весьма много порадовали бы вы меня, если бы вняли сколько-нибудь моим искренним внушениям. По крайней мере, прошу не гневаться на меня за эти, может быть, не совсем приятные внушения, потому что они проистекли от сердца, истинно любящего вас и желающего вам всякого добра. Брат ваш иеромонах Савва.

Любезнейшая сестрица! Прошу и вас не обижаться моими откровенными и чистосердечными советами брату».

11-го же числа писал я в Иваново племяннику, единоверческому диакону Ф.С. Виноградову, в ответ на его письмо, при коем приложено было 10 рублей серебром:

«С сердечною признательностью принимаю ваше одолжение. Не отрекаюсь с такою же признательностью воспользоваться вызовом родных помочь в нужде и на будущее время. Времени впереди еще не мало, а прямых источников для доходов у меня не предвидится пока никаких.

Вот, подумаешь невольно, как переменчива наша жизнь! После прежнего если не изобилия, то, по крайней мере, довольства можно ли было ожидать такого оскудения и бедности!

Впрочем, не испытавши нужды, не в состоянии будешь ценить и изобилия. Во всех обстоятельствах жизни надобно только стараться видеть десницу премудрого Провидения, и тогда всякое лишение получит в наших глазах совсем иное значение. Оставаясь в Муроме, конечно, не испытывал бы я подобного настоящему лишения, но, лишившись самого лучшего на земле живого сокровища, что значило бы для меня обильное, но бездушное золото или серебро? Не усугубило ли бы оно более мою душевную скорбь и страдание? И не угрожало ли бы гораздо большею опасностию, нежели самая великая бедность? А теперь, при настоящем моем положении, если довелось мне потерпеть некоторый недостаток, зато он вознаграждается многими другими важнейшими выгодами сравнительно с прежнею мирскою жизнью. При этом недостаток этот кажется отнюдь не удовлетворение существенных нужд, а только второстепенных, более или менее произвольных. Тем не менее, однако же, ваше одолжение во всяком случае имеет для меня полную обязательность».

В конце Великого поста прибыл в Москву Высочайший двор по случаю открытия и освящения возобновленного Императорского Дворца, составляющего украшение Московского кремля. Освящение великолепного царского жилища последовало 3-го апреля, в день светлого Христова Воскресения, после литургии в дворцовой церкви. Обряд освящения совершал приснопамятный митрополит Московский Филарет и говорил при сем приличную речь. Государь Николай Павлович приглашал после сего владыку к своей царской трапезе, но он не мог принять сего приглашения, потому что должен был совершать в Успенском соборе позднюю литургию.

Во время Светлой седмицы некоторые из Высочайших особ посетили Троицкую Лавру и нашу академию.