С нового, 1848 года я возымел было намерение ежедневно записывать мысли и чувствования, возбуждаемые при чтении Библии; к сожалению, это благое предприятие очень скоро прекратилось.

Вот что было мною записано в первый день Нового года, в четверток.

«Востани спяй, и воскресни от мертвых, и осветит тя Христос (Еф. 5, 14).

Время, время пробудиться от глубокого и столь долгого сна, грешная душа моя! Время воспрянуть тебе из мрачного гроба злых навыков и порочных страстей! Пора отозваться на глас зовущего тебя небесного Жениха! Поспеши, о, поспеши к Нему, душа моя! И Он, милосердый, осияет тебя Божественным Своим светом, озарит тьму твоего неведения; рассеет мрачные твои помыслы; просветит тебя светом Боговедения, согреет хладное сердце твое лучами всесильной Своей благодати; оживотворит и направит волю твою к добру.

Начало нового лета да будет началом моего духовного обновления. Отселе все мое внимание да будет устремлено на то, чтоб уклоняться, по возможности, от всех нечистых помыслов, подавлять в себе порочные чувствования, истреблять худые навыки»[18].

Из среды молодых товарищей по академии я более всех сблизился с графом Петром Быстрицким и сердечно полюбил его как юношу умного, благонравного, кроткого и благородного. Взаимно и он ко мне искренно был расположен, – о чем он писал, между прочим, к своему сверстнику по семинарии и другу, студенту Киевской академии Н.И. Флоринскому. Вот что он писал ему от 30-го марта:

«Вот еще новость, приятная для нашей академии. Писали из Петербурга об утверждении другого предложения академии – о прибавке суммы на содержание студентов; будет прибавлено 100 рублей на студента, на которого ассигновалось 350 рублей ассигнациями. И это, если сбудется, прекрасно: будем иметь по другой шинели; таким образом, в семинарию приедешь не в рубище, а порядочным молодым человеком.

Ты говоришь о настоящем европейском движении, и мне позволь немного поговорить о нем, потому что это такой предмет, который занимает всякого мыслящего. Пред нашими глазами совершается реформа, которой равной едва ли найдешь в каком-либо другом веке всемирной истории. Переворот в необыкновенном размере и чрезвычайно быстрый; он охватил или грозит охватить весь запад: вот какова сила идеи; вот как способны убеждения перейти в дело.

О, беспокойный, мятущийся запад! Бедные государи отказываются от престолов; счастье, равенство и свобода, во имя которых громят старый порядок вещей (слова эти, говорят, Итальянские государства избрали своим девизом) искупаются реками крови, насилиями и грабежами пролетариев. Вот образование! Подлинно, друг, мы счастливы, что живем в хранимой Богом России; убеждения наши противоположны западным убеждениям.

Мы, земляки, живем хорошо, и преимущественно В.Ф. Взоров, Ф. М. Остроумов и я, но если здесь кто особенно близок ко мне, равно и я к нему, то это – отец Иоанн; мы живем с ним в самых искренних отношениях. Точно, в академии более самолюбия, чем искренности, дружелюбия, и тем приятнее, отраднее для сердца иметь кого-нибудь привязанного к нам, разделяющего нашу искренность. Жалко, что наша взаимная приязнь не так еще тесна, какой бы желалось. Нас разделяют лета, звание; мы живем отдельно и отдаленно друг от друга; случается иногда по целым неделям, кроме классов, не видеться. Я вообще не люблю ходить в чужие жилища. Впрочем, мы с ним сошлись характером и привязанностями сердечными».

В апреле последовала у нас перемена инспектора. Исправляющий должность инспектора иеромонах Иларион назначен был ректором Воронежской семинарии. На его место определен бакалавр иеромонах Сергий (Ляпидевский), ныне высокопреосвященнейший митрополит Московский и Коломенский.

В первой половине июня, около 11 числа, посетил нашу академию по пути к месту своего нового служения преосвященный Гавриил, архиепископ Тверской, бывший Херсонский. Его сопровождал высокопреосвященный митрополит, его сверстник по образованию в Лаврской семинарии. Посетили они и нашу монашескую келью[19].

Около того же времени мимоездом в Воронеж и обратно был в Лавре преосвященный Евгений, архиепископ Ярославский[20].

19-го июня писал мне из Мурома смотритель училища Красовский:

«Обыде нас последняя ужасная бездна смерти, и несть избавляяй, разве единого Бога. Все живущие в Муроме вменихомся, яко овцы заколения от холеры.

Со 2-го числа сего месяца холера, как коршун, летает по Мурому и как бы на выбор выклевывает большею частию неосторожных. Причина ея, говорят, в воздухе, действует же она преимущественно над подвергшимися простуде. А как действует? Весьма ужасно и весьма скоротечно. Сначала человек чувствует какое-то чувство томления, боль в голове, а потом озноб; далее происходит или сильнейший понос, или мучительнейшая рвота, большею же частию то и другое вместе, и наконец ужаснейшие корчи, за коими мгновенно следует смерть, и все это совершается не более как в 4 или 3 часа, а иногда и меньше.

Врачи, особенно Матвей Васильевич, не успевают в иные дни не только помогать больным, даже писать рецепты, а аптекарь отпускать лекарства. Страшно.

Ученики все 12-го числа распущены по домам, и теперь у нас вакация; только для священников самая настала беспокойная жизнь.

Еще новостей нет; однако и эта одна за тысячу ответит. Говорят, да я и в газетах читал, что в Москве сильно действует холера, и по всем уездам, не забывая даже вашего богоспасаемого Посада.

Нет ли у вас, особенно по академии, каких-либо новостей и нет ли чего такого, что, может быть, касается и нашего училища? Не слышно ли чего-нибудь о наших окладах?

Пожалуйста, известите, какое вы примете имя в новом ангельском чине? Ведь вы сами писали, что в нынешнюю вакацию соделаетесь монахом. Это мне нужно знать для адреса, без которого, пожалуй, может прерваться наше дружественное сношение».

По окончании частных экзаменов, 23-го июня, в день празднования Владимирской иконе Божией Матери, помолившись усердно Богу, я подал в руки отца ректора, архимандрита Алексия, на имя высокопреосвященного Филарета, митрополита Московского, прошение следующего содержания:

«По причине вдовства моего, имея намерение посвятить себя монашеской жизни, я решился ныне привесть оное в исполнение. Посему нижайше прошу Ваше высокопреосвященство исходатайствовать мне на сие разрешение».

Таким образом, я сделал новый, весьма решительный шаг в своей жизни.

Юный друг мой Г.П. Быстрицкий в письме своем от 24-го июня к своему киевскому другу Флоринскому так характеризовал митрополита Филарета, бывшего у нас на частных экзаменах в качестве ревизора:

«Митрополит был у нас на частных экзаменах как ревизор, и ждем его приезда на публичное испытание. Впрочем, этот ревизор не так часто посещает и не так строг, как обыкновенные ревизоры. Ревизия его обыкновенно и по преимуществу касается оканчивающих академический курс, но ныне он был и у нас, даже в продолжение двух дней, на обоих философских экзаменах, чему примеров не помнят. Что заставило его послушать нашей философии? Думают, состояние философии современной – опасение, чтобы в нашем месте западные идеи не нашли своих проповедников и защитников. Это опасение высказалось в нем во время экзамена. Он критически смотрел на наши лекции и рассматривал их по отношению к современной науке. “Философия, по его понятию, не должна гоняться за современностью, иначе она сделается ложною и пустою. Философия на западе сделалась пустою; оттого философские кафедры остались без слушателей, которые ушли или воевать, или обратились к наукам политико-экономическим”. Ему не понравилось понятие о темпераменте, который у нас выводится из природных свойств и устройства телесного и есть взаимное отношение и степень восприемлемости и самодеятельности. На его взгляд, темперамент состоит в таком или ином устроении телесного организма и влиянии этого устройства на психическую жизнь. Вообще Психология наша особенно подвергалась его нападениям. Замечания очень дельные, его суждение так основательно, что невольно заставляет согласиться с собою. Даже наш глава философов, как называл владыка Феодора Александровича Голубинского, не мог противостоять его критике. Он часто вставал, но скоро и садился; возражения и положения противника заставляли молчать.

Приметно, хорошо знаком митрополит и с историею философии, потому что делал ответы и заметки, которые показывают, что он читал, занимался ею. Забавна выходка его насчет Лейбница. Когда студент раскрывал содержание его монадологии, – он делает вопрос Феодору Александровичу: “Что, вы читали эту книгу? Я сознаюсь в своем невежестве, что этого сочинения в подлиннике не читал. Не передаете ли вы его по пересказанному? Быть не может, чтобы этот философ, такой умный, написал такую сказку. Его предустановленная вечная гармония делает из мира машину, которая двигается и действует по пружине, однажды заведенной”. Вообще, интересно послушать беседу митрополита, так знаменитого своим глубокомыслием. На частных экзаменах он более позволяет себе говорить, нежели на публичном».

Расположившись провести вакацию в академии, я писал от 13-го июля в Иваново к родным:

«Кажется, в последний уже раз пишу я вам в настоящем моем звании и состоянии. После довольного приготовления и размышления я приступил, наконец, к окончательному решению моей судьбы.

23-го минувшего июня, в день Владимирской Божией Матери, отслуживши раннюю обедню и молебен, я подал прошение, по принятой в академии форме, на имя преосвященного митрополита о пострижении в монашество в руки отца ректора, испросив предварительно от него на сие соизволение. 30-го числа прошение мое представлено было владыке, а от него, вероятно, уже поступило в Святейший Синод. Чрез месяц, и не более, как чрез полтора, надобно ждать оттуда разрешения. Таким образом, в конце августа или в начале сентября, если только это будет угодно Господу, вы услышите мое новое имя, – но какое? Бог знает. Я сам еще затрудняюсь в выборе для себя нового имени и, кажется, предоставлю это на волю того, кто будет облекать меня в сан иноческий. Но дело, впрочем, не столько в имени, сколько в том, как начать новую жизнь: не имя спасает, а добрые дела.

Помолитесь о мне, да подкрепит Господь мои слабые силы Своею всесильною благодатию для безукоризненного прохождения предстоящего мне поприща.

Располагался было я нынешнею вакациею совершить путешествие в Москву и в Новый Иерусалим; но частию по недостатку средств, частию по причине свирепствующей болезни, кажется, нужно будет отложить исполнение этого намерения до другого, более благоприятного времени. Может быть, не съезжу ли на короткое время в Переславль, куда усердно приглашал меня знакомый мне отец архимандрит Нифонт. Но если уже буду я в Переславле, то постараюсь непременно быть в Ростове, куда влечет меня особенное какое-то желание. А если так, скажете вы, то отсюда уже недалеко и до Иванова. Правда, очень бы рад посетить вас, но для этого нужно и время и средства; притом же прошлогоднее пребывание мое у вас еще так живо сохраняется в моем сердце, что почти было бы излишне так скоро повторять прежнее приятное впечатление. Я уверен, да и вы, конечно, согласитесь, что свидание чем реже, тем приятнее. Если Господь сохранит мою и вашу жизнь до окончания академического курса, тогда приятным долгом почту посетить как вас, так и всех родных. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь из вас посетил меня, пока я нахожусь в Лавре. Из знакомых и товарищей многие уже посещали меня, а из родных, к сожалению, никто».

Я, по мере сил, занимался всеми предметами богословского курса, неопустительно посещал все классы, не исключая класса и еврейского языка; у меня до сих пор сохранились еврейские вокабулы из книг некоторых малых пророков. Но из преподавателей более всех интересовал студентов своими лекциями профессор А.В. Горский. В его лекциях поражала нас громадность сведений, отчетливое и основательное изложение лекций и одушевленная декламация. Немалым также обилием сведений отличались лекции профессора Аничкова-Платонова, но эти лекции не отличались стройным, систематическим изложением. Лекции по Священному Писанию иеромонаха Феодора имели характер самостоятельного изложения и отличались значительною глубиною мысли, но торопливое и невнятное чтение с кафедры много отнимало достоинства у этих лекций. Бакалавр Н.И. Гиляров-Платонов – талантливый преподаватель; он не писал лекций, но говорил изустно и при этом позволял себе иногда довольно свободные суждения и выражения; неуважительно отзывался иногда об отцах Церкви, в особенности выразился однажды оскорбительно о святом Иоанне Златоусте.

В сентябре пришел из Святейшего Синода указ с разрешением постричь меня в монашество. Днем пострижения назначено было 1-е октября.

Вот что записано было мною в свое время о сем чрезвычайно важном обстоятельстве моей жизни:

«1848 год. 1-е октября. Пятница.

Древняя мимоидоша: се быша вся нова: новое имя, новые одежды, новые правила жизни: о, если бы Господь обновил и дух прав во утробе моей!..

В сей день, в день Покрова Пресвятой Богородицы и на память преподобного отца нашего Саввы Вишерского, я, грешный, сподобился, по благодати Божией, воспринять на себя сан иноческий. Священный обряд пострижения совершен был в трапезной церкви Свято-Троицкой Сергиевой Лавры отцом ректором Московской духовной академии архимандритом Алексием. Восприемником при пострижении был той же академии отец инспектор иеромонах Сергий. Имя наречено мне в честь воспоминаемого ныне Церковью преподобного – Савва.

Примечание. Когда постригают в монашество из священников, новопостриженный при пении причастного стиха входит в алтарь, снимает клобук, надевает епитрахиль и поручи и приступает к Святым Тайнам после всех служащих, по обычаю. Во всех же прочих случаях новоначальный не снимает клобука, пока не снимется с него мантия.

4-е число. Понедельник.

В первый раз Господь сподобил меня отслужить иеромонахом всю церковную службу в Трапезной церкви, где совершено было мое пострижение. В тот же день разрешено было мне снять мантию и приступить к обычным занятиям.

Чрез отца ректора получил я в благословение от высокопреосвященного митрополита Филарета параманд и рясу.

При моем пострижении произнесена была отцом ректором речь[21], которая напечатана в седьмой части Прибавлений к Творениям святых Отцов в русском переводе».

Рака с мощами преподобного Саввы Вишерского, небесного покровителя владыки Саввы. Покровский собор, Великий Новгород

На другой день после своего пострижения, 2-го октября, писал я в Муром к своей теще, П.С. Царевской:

«По благодати Божией, я достиг наконец того, чего желал или, лучше, к чему веден был вседержавною десницею премудрого Промысла. 1-го октября, в день Покрова Пресвятой Богородицы и на память преподобного отца нашего Саввы Вишерского, я сподобился принять на себя чин ангельский. Священный обряд пострижения совершен был надо мною отцом ректором нашей Академии, а восприемником был отец инспектор. Совершителю священного обряда угодно было наречь меня именем воспоминаемого в тот день церковью преподобного Саввы. Долго было бы описывать вам все подробности совершенного надо мною обряда; если угодно, можете прочитать сами в большом Требнике чин пострижения монашеского; скажу вам, сколько можно выразить словами, только то, чего там вы не найдете, именно – состояние моего духа в те священные минуты. Представление всех обстоятельств моей жизни, важность произносимых мною обетов и страх предстоящих искушений – все это вместе глубоко потрясло мою душу, слезы невольно лились из глаз; и потом весь день я чувствовал себя в таком же непонятном и невыразимом состоянии, в каком бывал прежде при всех важнейших переменах жизни. Теперь же, благодарение Господу, начинаю мало-помалу прояснять себе настоящее мое звание и состояние; мысль, что это – дело особенного Божия попечения обо мне, утешает и успокаивает мой дух. С благоговейным трепетом усматриваю я особенное призвание Божие к иноческой жизни во всех прежних своих обстоятельствах. Смотрите, в самом деле, как постепенно и вместе с тем очевидно Господь отрешал меня от мира и призывал на сужение Себе: взял у меня родителя прежде, нежели я узрел свет; лишил матери в то время, когда я еще имел крайнюю нужду в ее попечении, определив испытать мне горький жребий сиротства, с тою, конечно, благою целью, чтобы заблаговременно ознакомить меня с тесным путем креста. Но вот, после долгого томления в сиротстве, краткое время дает мне вкусить некоторую сладость жизни в семейном благополучии, но и здесь скоро начинаются опять прежние лишения: умирает сын, который, при своей жизни, естественно привязывал бы меня к миру во всяком случае; наконец, я лишаюсь того, что привлекло и всего более привязывало меня к миру, – все это, не ясно ли, постепенные, более и более возвышающиеся гласы Божественного воззвания меня из бурного мира к тихому пристанищу монашеского жития? Да будет же благословенна воля Божия, избравшая и освятившая меня на служение себе, можно сказать, от чрева матерня!

Итак, древняя мимоидоша: се быша вся нова: новое имя, новая одежда, новые правила жизни; о, если бы Господь обновил и дух прав во утробе моей!

В настоящей новой моей жизни вот какое замечательное обстоятельство: и подано прошение[22], и исполнено по этому прошению мое желание, т. е. и начало, и конец дела совершились в дни празднования Божией Матери. Итак, с сего времени я должен искать для себя особенного покровительства и заступления у Пречистой Владычицы и всеобщей христианской Заступницы; должен постоянно обращаться к Ней с теплым молением: не ввери мя человеческому предстательству, Пресвятая Владычице, но сохрани мя под кровом Твоим!

Более на сей раз не могу сообщать вам ничего относительно новой моей жизни; о прежней считаю излишним и напоминать; впрочем, после последнего моего известия особенного ничего со мною не случилось.

Нужным почитаю сказать только то, что я, вопреки своим расчетам, всю вакацию безвыходно провел в академии».