7-го или 8-го января возвратился я из Переславля в академию со значительно обновленными и освеженными силами – и душевными, и телесными.
В это время совершилось в нашей академии очень важное событие. Бывший с 25-го ноября 1841 года ректор Московской духовной академии архимандрит Евсевий (Орлинский) получил новое, высшее назначение. Указом Святейшего Синода от 17-го января 1847 года он переведен на должность ректора Петербургской академии с назначением во епископа Винницкого.
14-го марта определен ректором нашей академии ректор Московской семинарии, Заиконоспасский архимандрит Алексий (Ржаницын), замечательный по обстоятельствам своего пострижения в монашество. Он пострижен был среди академического курса, 12-го ноября 1837 года, митрополитом Филаретом в Чудовом монастыре в присутствии великого князя Константина Николаевича и великих княжон Марии, Ольги и Александры.
21 и 23 числа [июня] были публичные экзамены, на которых присутствовал высокопреосвященный Филарет, митрополит Московский. В первый раз я удостоился видеть этого поистине великого мужа в марте месяце, когда он приезжал в Лавру для освящения возобновленной трапезной церкви; но тогда я видел его издали, а теперь двукратно имел счастие беседовать с ним лицом к лицу. Должно признаться, что мы на экзаменах видели в святителе Филарете не того строгого и грозного судию, каким он являлся здесь в прежнее время, а простого и снисходительного отца. Не было тех вспышек и резких замечаний, о коих сохранились в академии предания[17].
24-го числа был совершен обычный благодарственный молебен, и начались для нас каникулы.
25-го числа писал я в Муром протоиерею М. Г. Троепольскому:
«…У нас экзамен – это то же, что, бывало, в Муроме приезд преосвященного, и даже гораздо более. Еще недели за три началась подготовительная работа. Признаюсь, моей бедной памяти, привыкшей в течение шести лет к совершенной почти праздности, нелегко обошлись эти три недели. Но, благодарение Господу, труды мои не остались без награды. Экзамены, как частный, так и общий, сданы очень счастливо.
От высокопреосвященного митрополита, с которым два раза довелось мне беседовать на общем экзамене лицом к лицу, заслужил одобрение».
23-го июня окончились все наши школьные дела. 24-го служили благодарный молебен.
26-го числа отправился я на родину. Путь мой лежал через город Юрьев.
Из Юрьева проехал я чрез Гаврилов Посад в Иваново.
Пробывши здесь несколько дней, посетил затем в Горицах сирот; был в своей отчизне – селе Палехе, виделся с родными Хотимльскими; везде был принят ласково-радушно. На обратном пути с родины был во Владимире, представлялся владыке Парфению…
В Лавру возвратился я 19-го числа августа, слава Богу, благополучно. Продолжительное и приятное путешествие значительно восстановило телесные и вместе с тем оживило душевные мои силы. Благодаря усердию всех моих родных, я провел вакационное время очень весело и приятно. Об одном только сожалею: не удалось быть в Муроме.
Со второй половины августа начались в академии обычные лекции. Освеженный и укрепленный в силах довольно продолжительным и приятным путешествием на родину, я предался с новою ревностью, с большею энергией любимым наукам. Я с одинаковой любовью занимался всеми науками, исключая математику, которая сделалась для меня недоступною еще в начале курса по той причине, что я по болезни опустил несколько классов сряду; а между тем математика, как известно, такая наука, которая не терпит ни малейшего перерыва в занятиях ею.
19 октября писал я в Муром к свояку своему, священнику Крестовоздвиженской церкви Якову Андреевичу Силецкому:
«…Поверьте, я крайне интересуюсь всем, что касается до Мурома вообще и до родных моих в особенности. В течение года не прошло, может быть, дня, чтобы я не вспомянул о Муроме, особенно об участи родного семейства.
Да скажите, пожалуйста, правда ли, что в Муроме открылись действия губительной язвы, опустошающей Россию? К нам, с каждою почтой, приносятся разные известия со всех концов России об этом всеобщем бедствии. Так, например, с нынешнею почтой получено известие из Казани, что там сильно свирепствует холера, что гибельные действия ее простерлись даже и на нашу ученую братию: два студента академии уже сделались жертвами ее, и прочие ожидают той же участи – все решительно, говорят, больны и академия с 22-го сентября уже закрыта. В Москве холера действует, но еще не так сильно. Что касается до нас, то, хотя и нет еще смертности, однако ж начинают обнаруживаться некоторые признаки; и мы уже готовимся к сретению страшной гостьи. После предварительных медицинских пособий, положено прибегнуть к высшим, духовным средствам. 19-го числа предписано преосвященным митрополитом совершить вокруг всего Посада крестный ход. С 20-го у нас в академии начнется пост и общественная молитва. При этих спасительных средствах и при заступлении угодников Божиих – авось минует нас страшная туча будущего бедствия.
Что касается, в частности, до меня, то я, слава Богу, пока здоров и по мере сил занимаюсь своим делом. Здоровье мое значительно укрепилось от продолжительного и приятного путешествия на родину. Путешествие свое я совершил благополучно: виделся со всеми родными и всеми был принят как нельзя лучше. Почему я не приехал в Муром вопреки крайнему желанию своему, причина Вам, конечно, известна. На обратном пути с родины был я во Владимире; являлся к преосвященному. Владыка принял меня благосклонно; о многом расспрашивал, и, между прочим, спросил, где я провел вакацию; хвалил также мою решимость оставить мир в пользу науки. И действительно – по собственному уже опыту могу сказать, что для молодого вдового священника, разумеется, сколько-нибудь расположенного и способного к занятиям науками, самое лучшее и безопаснейшее убежище в академии. Сравнивая прежнюю мирскую жизнь (я разумею состояние вдовства) с настоящей, много, очень много находишь преимуществ на стороне последней. Здесь совершенно свободен от всех сует и неприятностей, какие необходимо встречаются в мире при многоразличных отношениях. В академии и отношения, и занятия гораздо простее».
Помещаю здесь интересную выписку из письма моего товарища Г. П. Быстрицкого от 24-го октября к другу его, студенту Киевской академии И. И. Флоринскому:
«У вас эпидемия кончилась или, по крайней мере, получает конец, а в нашей стороне она началась только… В Москве оказалась холера около половины сентября.
Наша академия в 60-ти верстах от столицы; народ идет из Москвы во многом числе чрез Посад; но еще Бог хранит. 19-го дня, в воскресенье, у нас делали крестный ход вокруг всего Посада. Церемония была умилительная и торжественная; звон был постоянный в Лавре, – а каков этот звон!.. и в целом Посаде. Процессия продолжалась пять часов. И у нас, в академии, приняты предосторожности в пище, в чищении комнатного воздуха и проч., а главное – в очищении душ. Конференция сделала предложение и получила разрешение от митрополита установить в академии временное говенье. И вот мы другой день готовимся к Евхаристии. Завтра, в день Казанской Божией Матери, мы будем приобщаться Святых Таин. Ныне исповедовались во грехах. Не обидел ли я тебя чем-нибудь – прости меня: приступаю к великому и страшному Таинству…
В Москве холера все усиливается… С этим общим несчастьем – посещением гнева Божия – соединилась еще злоба людей. Поляки злодействуют в Москве, стараются отравлять ядом – покушаются бросать оный в колодези. Но их злодейства открываются. У нас вчерашний день прошел слух, что 60 человек студентов университета отравили, что 8 человек погибло от яда, положенного в вино целовальником, подкупленным злодеями. Кстати, о злодеях-поляках. По их милости и старанию сгорела вся почти Кострома и в то же время множество домов в нашем Иванове… Один из злоумышленников – доктор – открыл; попались в этом деле и бедные семинаристы – двое; они повинились в поджигательстве, взявши от злодеев денежную награду за это дело, и положили пятно на семинарию…»
В тот же день писал я в Муром протоиерею М.Г. Троепольскому:
«Приятным долгом поставляю приветствовать Вас со днем Вашего ангела. Да осеняет жизнь Вашу кровом крил своих великий предстатель небесных сил св. архистратиг Михаил, да продлит Господь дни Ваши в мире и вожделенном здравии.
Намерение мое посетить Муром было не столько то, чтоб насладиться приветом родных, сколько воздать долг моей возлюбленной Анне Васильевне и, может быть, однажды навсегда распроститься с родным городом. При том рассчитывал и то, что если я не воспользуюсь нынешней поездкой для посещения Мурома, то едва ли буду иметь возможность и средства быть там до окончания академического курса; а до того времени Бог весть, кто жив будет. Вот ныне какие тяжкие времена: холера без разбора губит всех. Впрочем, благодарение Господу и Его великому угоднику, преподобному Сергию, эта губительная язва, опустошая грады и веси, не проникла еще в нашу богоспасаемую обитель.
Что касается до меня, то я, слава Богу, здоров. Занятиями не слишком обременяю себя, хотя отнюдь не позволяю себе праздности. Силы берегу на старший курс; там потребна будет большая деятельность; при том и предметы будут ближе к моему званию и состоянию. Начинаю уже думать и о перемене если не образа жизни, то, по крайней мере, одежды. Предлагал об этом о. ректору, и по взаимному согласию решили отложить это дело до следующего года».
31-го октября писал мне из г. Вязников товарищ и один из близких моих друзей по семинарии, священник Василий Павлович Богородский:
«Сколь давно я предполагал писать к тебе, но обстоятельства и дела похищали это мое отрадное предположение. Но первые слухи о твоем несчастии решительно меня убеждали сделать с тобою переписку, но все не удалось. И теперь пишу, как говорится, ущипком и урывком.
Друг! Что с тобою?.. не смею я тебе напоминать о Муроме и не смею и спрашивать, как ты жил в нем, чтобы сим не растрогать твою усыпающую печаль по А… Но мне хотелось бы знать и о жизни твоей в Муроме; но что же? – теперь и поздно; она для тебя невозвратима и безотрадна и для меня незанимательна, между тем как прежде я всегда участвовал во всех радостных обстоятельствах твоей муромской первоначальной жизни. А последнее печальное событие с тобою – лишение (супруги) – и меня неоднократно заставляло плакать.
Скажи мне: как ты теперь живешь в Лавре? и что ты? не монах ли? Да! Любезный, я смело тебя спрашиваю и, быть может, не кажусь ли тебе дерзок? Но я люблю тебя всей душой и спрашиваю дружески. Друг ли ты мне и доныне, а я тебе друг, быть может, хотя и скучный, и лишний. Там, где ты теперь, много тебе найдется друзей, с коими можно разделить и время, и чувствования души, но почему же бросать и прежнюю дружбу семинарскую, рассеянную повсюду – по городам и селам? Там, где ты теперь в беседах мудрости, можно забыть о наших прежних беседах простоты. Но что мне, пусть забыл ты все; но я не забуду, не забуду тебя, любезный Иван Михайлович.
Но если ты уже забыл меня – я расскажу о себе. Кто я? ты знаешь; где живу? тебе известно; а как?
Слава Богу! приход мой не богатый, но и бедным назвать также нельзя – посредственный, состоит из прихожан разных сословий, а более крестьян. Долго намеревался я перейти в другой; но уничтожение штата одного в нашей троеприходской церкви дало мне оседлость; тем более потому я теперь бросил это намерение, что построил новый дом, и довольно хороший; надобно здесь жить; хотя денег мало, но труда много: служба повседневная, обязанность увещания в судах и тут же побеги в поле по хозяйству, город и деревня у нас вместе; можно найти разгул; есть, где иметь и уединение; выходишь в поле – любуешься нивами; сходишь в Вязники – встречаешься с нимфами. Словом сказать, в приходе моем жизнь – микстура; но при всем этом надобно сказать, не горькая.
Расположение граждан-дворян и купечества ко мне не по достоинствам велико; любят и принимают все; но признаюсь тебе дружески, что только нет у меня расположения и нет ко мне расположения у товарища моего протопопа И. Воинова, который всегда гордится тем, что он родился прежде меня 20-ю годами; но и желать дружбы его неинтересно, а вражда его опасна, в сем отношении я частию неспокоен. И один раз злоба его против меня излилась и перед владыкой, но возвратилась к его же ногам… Он благочинный и судья!..»
11-го числа [ноября] писал я пространно своему вязниковскому другу отцу Богородскому в ответ на его письмо от 31-го октября:
«Спешу немедленно отозваться на твой дружеский голос.
Прежде всего, благодарю тебя, друг мой, – за искреннее участие в постигшем меня злополучии. Да, было время, когда много, слишком много нужно было вынести моему бедному сердцу. Не буду изображать, да и не знаю, можно ли выразить словами то состояние, в каком я был в первые дни и месяцы после праведного посещения Божия. Только та же благость Божия, которой угодно было наказать меня лишением единственного блага – доброй подруги, могла и укрепить меня в то время для безропотного перенесения искушения. Теперь, с переменою места и образа жизни, слава Богу, я начинаю забывать несколько прежнее горе. Что сказать вам о настоящем моем положении? Если сравнивать его с тем состоянием, в каком я был в Муроме до вдовства, то, конечно, оно не может идти в некоторых отношениях в параллель с ним. Если же судить о нем по отношению к последнему периоду моей жизни в мире, то нельзя не отдать ему в этом случае преимущества. Академическая жизнь для молодого вдового священника, разумеется, сколько-нибудь расположенного и способного к занятию науками, – самое лучшее и безопасное убежище. Конечно, если смотреть на академию с идеальной точки зрения, то потребно много сил и трудов, чтобы быть совершенным студентом: предметов здесь очень много, и притом излагаются все в возможно обширном объеме. Но кто же требует невозможного. Здесь предлагают всем все: но принимать и усвоять себе то или другое, в такой или иной мере, совершенно зависит от произвола каждого. Главное здесь – сочинения: на них преимущественно обращается внимание, по ним окончательно судят о каждом студенте. Написал в год три-четыре порядочных сочинения – и преисправный студент. На сочинения употребляется все время, исключая определенных для классных занятий часов. Лекции сдаются только недели за две или за три пред экзаменом. Дела мои в прошедшем году шли счастливо; не знаю, что Бог даст дальше. Слушаешь в классе чтения профессоров и бакалавров большею частию с удовольствием.
До сих пор я пребываю тем, чем приехал из Мурома; однако ж начинаю уже думать и о перемене одежды. В следующем году, если только это будет угодно Господу, вы услышите мое новое имя. Вот как непостижимы судьбы Божии! О монашестве у меня никогда не было прежде и помысла, а теперь этот путь для меня сделался совершенно неизбежен, если бы даже я не был и в академии. Но да будет надо мною воля Божия!..»