30-го апреля писал я в Горицы дяде своему, диакону Петру Иванычу: «Христос Воскресе! За Ваше раннее приветствие меня с праздником Воскресения Христова и днем моего Ангела приношу Вам усерднейшую благодарность; а за позднее приветствие Вас от меня прошу у Вас великодушного извинения. То разные приготовления к светлому празднику, то мирские суеты среди самого праздника, то печальное воспоминание горестнейшего события[16], то, наконец, беспокойное ожидание окончательного решения моей участи – до того расстроили обыкновенный порядок моих дел, что я то не находил свободного времени, то даже и не в силах был заниматься ничем посторонним. Теперь, слава Богу, начинаю опять восстановлять мало-помалу прежний порядок дел. Участь моя несколько определилась: из трех путей осталось только два. На сих днях чуть-чуть я не решился было однажды навсегда оставить Муром; но убедительные просьбы матушки-тещи и сильные убеждения отца протоиерея остановили меня если не навсегда, то, кажется, надолго в Муроме.

Отказавшись от своего намерения – поступить в академию и пожертвовавши собственными выгодами благополучию сиротствующего семейства, с одной стороны, и искренней приязни доброго начальника – с другой, я успокаиваю себя тою мыслью, что не лучше ли быть отцом и покровителем сирот, нежели украшаться праздным титлом ученого монаха, – и еще: не гораздо ли спокойнее быть хорошим подчиненным у доброго и благорасположенного начальника, нежели самому быть неисправным начальником, а еще более управлять упрямыми и непослушными людьми? Правда, если бы я имел надлежащую крепость телесных сил, то ничто, кажется, не отклонило бы меня от академии. Если же я, при настоящем расстроенном состоянии сил, и стремился в академию, то единственно потому, что хотел обезопасить себя на будущее время получением такой должности, которая бы соответствовала моим наклонностям. Впрочем, с переменою обстоятельств, быть может, переменятся и мои расположения.

Теперь остается у меня одно сильнейшее желание – видеться с Вами и переговорить обо всем лично. Если уже Вы отказываетесь сделать мне удовольствие своим посещением, то я, с своей стороны, кажется, постараюсь воспользоваться свободным временем для посещения Вас».

11-го мая писал я в Хотимль к родственнику своему, отцу Иоанну Успенскому:

«…Говорят, в сердечных болезнях время – самый лучший врач. И подлинно так: порукою в том мой собственный опыт. В первые дни и недели моего тяжкого испытания каких средств для успокоения себя я не употреблял! Каких спасительных врачеств не прилагали к растерзанному моему сердцу и добрые люди: ничто не помогало, ничто не могло рассеять глубокого мрака сердечной скорби и уныния. Потом этот душевный мрак мало-помалу начал редеть, по мере того как рассудок стал вступать в законные права свои. Наконец, обычные занятия и спасительные таинства веры неприметным образом сдружили меня с горестным положением так, что я, при благодатном их влиянии, иногда вовсе забываю свою печаль, доколе новые какие-нибудь неприятности семейной или общественной жизни с большею силою не потрясут расстроенного грустию сердца. А таких более или менее важных неприятностей в течение целого года моего одиночества, признаюсь, испытал я немало.

Как справедлива, подумаешь после сего, старинная русская пословица: “Беда беду родит”.

Для собственного спокойствия и безопасности, в рассуждении новых бед и неприятностей, я думал было переменить образ жизни, а для сего однажды навсегда оставить родной Муром: хотел было снова вступить на поприще образования, уже высшего, то есть в академию; но благо сиротствующего семейства – семейства, с которым по воле Провидения так тесно соединена была моя судьба, – требует, чтобы я отказался от этого лестного, сродного мне пути; и я решился пожертвовать всеми личными выгодами благополучию сирот. Чувствую, чего будет стоить для меня эта жертва; знаю, что юному вдовцу, как одинокому пловцу, небезопасно будет плавание по волнам житейского моря; мирские суеты и соблазны на каждом шагу будут угрожать падением. Что же делать? Надобно вооружиться терпением и мужеством, облещися, по слову Писания, во вся оружия Божия: препоясать, во-первых, чресла свои истиною, т. е. продолжать прежние занятия науками; облечься в броню праведности – упражнять себя в творении добрых дел, между коими первое место должны занять: пост, молитва и вспомоществование ближним; обуть ноги в твердость Евангелия мира – это значит, почаще заниматься сочинением проповедей; паче всего взять щит веры – ибо это главное оружие противу всех козней вражиих; и шлем спасения – это, думаю, значит то, что надобно, сколько можно чаще заниматься размышлением о вечном спасении души; и, наконец, меч духовный – слово Божие: святая Библия да будет отселе первым и последним предметом моего изучения!

Вот все, что на первый раз мог я передать Вам о себе; не отрекаюсь сообщать Вам известия и о дальнейших происшествиях моей жизни, если только Вы не откажетесь поддерживать со своей стороны взаимной нашей беседы».

14-го мая писал я в Иваново зятю и сестре:

«Сообщаю вам о себе новость, впрочем, такую, которая, в сущности, не слишком много заключает в себе нового. В последнем письме к вам, если только вы получили его, извещал я, что участь моя так или иначе должна определиться скоро; и определилась. Роковой май настал; я должен был окончательно решиться на одно из двух: или оставаться при настоящем положении, или однажды навсегда оставить родной Муром». И далее, сообщив и им о своем намерении поступить в академию, изменившемся потом под влиянием убеждений и просьб тещи в видах поддержания сиротствующего семейства ее, о потребности терпения в положении молодого вдовца-священника, каковым остаться я уже решил было тогда, продолжал:

«Впрочем, с переменою обстоятельств, быть может, переменятся и мои настоящие расположения. Человек яко трость, ветром колеблемая: сегодня думает так, завтра совсем иначе; к тому сегодня расположен, к тому завтра имеет отвращение. Конечно, по слову Божию, никтоже возложь руку на рало и обращся вспять, управлен есть в царствие Божие; решившись посвятить себя на служение ближним, не надобно колебаться, хотя бы довелось и потерпеть что-нибудь: куда деваться от неприятностей? На земле нигде нет истинного спокойствия.

После постоянной годовой грусти и многих других случайных неприятностей крайне хотелось бы хотя несколько часов провести в кругу моих родных, подышать, так сказать, простою сельскою жизнью; городская церемонная жизнь до крайности наскучила. Признаюсь вам, среди довольно обширного круга родных и знакомых я не имею ни одного искреннего друга, с которым бы в часы радости и печали мог делиться взаимными чувствами. Правда, многие являются с своим ко мне усердием; но ни к кому я не могу иметь полного доверия. Как дорого заплатил бы за то, чтобы иметь при себе если не постоянно, по крайней мере, сколько можно чаще кого-нибудь из вас, добрых моих родных! Но делать нечего – надобно покориться судьбам Вышнего, лишившего меня сей драгоценной возможности. Благодарю Бога, что Он даровал мне по крайней мере ту возможность, чтобы я изливал пред вами сердечные чувства в сих мертвых строках.

Просить вас о вторичном посещении меня, не заплативши вам, как выражаются ныне в модном свете, визита, совестно; посоветуйте, по крайней мере, кому-нибудь из родных навестить меня, грустного и одинокого брата вашего…»

«…Матушка-теща убедительно просит меня остаться при ее сиротствующем семействе в той уверенности, что я могу быть полезным для него; и я готов был бы пожертвовать всеми личными выгодами благополучию сирот, если бы это вполне зависело от моей воли; но могу ли я предложить им свои услуги, а тем более обещать продолжительное покровительство без воли моего архипастыря? Быть может, преосвященнейшему угодно будет дать семейству вместо меня другого приставника; ибо из 4-х дочерей моей тещи одна уже невеста; между тем я, опустивши благоприятный случай для поступления в академию, после принужден буду раскаиваться.

После долговременного колебания и раздумья я решаюсь, наконец, по Вашему совету, вступить на поприще академического образования».

1 июня, согласно наставлению моего почтенного благожелателя М. И. Соколова, отправил я во Владимир на имя высокопреосвященнейшего архиепископа Парфения прошение следующего содержания:

«По причине вдовства моего и по особенной склонности к наукам, я имею желание поступить для дальнейшего образования в Московскую духовную академию…»

2-го писал мне из Переславля-Залесского настоятель Никитского монастыря, архимандрит Нифонт, бывший смотритель Муромского уездного училища: «Ваше благословение, будущее высокопреподобие! Батюшко отец Иван Михайлович! Я, окаянный Нифонт, наверно, еще незабвенный тобою, 26-го и 27-го числа истекшего июня был в Лавре пешеходя и отцом ректором и инспектором был отечески принят и получил от обоих по подарку. О. инспектор казал мне письма о. ректора Поликарпа, коим просит он академическое правление принять тебя в академию для образования дальнейшего, – и к великому моему удовольствию, сколько мог доброго знать и знал, все высказал ему о тебе – и он рад, что такого ученика им Господь посылает. Бумагу о вызове тебя на экзамен к Владимирскому отцу ректору уже, как сказал о. инспектор, послали. Дай, Господи, тебе преуспеяние и сугубое излияние благодати Господней!»

9-го числа писал я к своему бывшему наставнику и покровителю, преподавателю Вифанской семинарии Я. И. Владыкину: «…Вседержавному Промыслу угодно было испытать меня на заре счастия самым тяжким искушением: я лишился в апреле минувшего года единственного в жизни друга – жены… Что в таком случае прикажете делать? Оставаться в том же положении, при тех же должностях? Семейные обстоятельства не благоприятствуют; я живу с тещей, у которой восемь человек детей; из них одна дочь уже невеста; притом юному вдовцу проводить жизнь среди мирских соблазнов и искушений не совсем-то безопасно. Посвятить себя прямо монашеской жизни? Но праздная монастырская жизнь устрашает меня: я привык к постоянной деятельности. После долговременного колебания и раздумья, по совету благонамеренных людей и соизволению архипастыря, я решился наконец вступить на поприще дальнейшего академического образования, разумеется, имея главным основанием особенную склонность к наукам, а прямою целью то, чтобы обезопасить себя на будущее время получением такой должности, которая бы соответствовала моим наклонностям. Конечно, и здесь предвидятся для меня немалые затруднения: но дело уже кончено; участь моя вполовину уже решена. Семинарское правление, вследствие моей просьбы, исходатайствовало мне у академического начальства дозволение явиться к приемному испытанию. В первых числах августа я предполагаю быть в Лавре. Но как здесь я не имею знакомых никого, кроме Вас, то и осмеливаюсь заблаговременно обратиться с покорнейшею просьбою к Вам как одному из благосклоннейших моих доброжелателей и наставников. Не лишите меня Вашего покровительства и руководства по крайней мере на первых шагах моего нового поприща. Все Ваши советы и внушения в точности будут исполняемы мною»

20-го числа писал я к родным в Иваново:

«Сообщаю, или лучше сказать, возобновляю вам прежнюю новость касательно устроения моего жребия. В последнем письме, кажется, я писал вам, что с переменою обстоятельств, быть может, изменятся мои намерения. Так и случилось: обстоятельства переменились; изменился и мой образ мыслей. Что прежде удерживало меня, то же самое теперь побудило меня решиться оставить Муром. Да, я пишу вам из Мурома, может быть, в последний раз. В конце настоящего месяца я отправляюсь в Сергиевскую Лавру: ибо я получил уже дозволение явиться к приемному испытанию в Московскую духовную академию. Как это произошло, я вам кратко объясню. Опасаясь решиться на что бы то ни было сам собою, я писал к отцу ректору семинарии письмо с тем, чтобы он, объяснив мои обстоятельства преосвященному, испросил у него архипастырского совета, как мне лучше поступить: оставаться при настоящих должностях или вступить в Академию для продолжения наук. Владыка изъявил соизволение на последнее. После сего я формальным образом приступил к делу, т. е. подал прошение о дозволении явиться мне к экзамену в академию, – и давно получил уже разрешение. Конечно, некоторым покажется странным мое предприятие: но я не первый, не я и последний делаю такую выходку. Вчера был у меня саратовский священник (по семинарии старше меня курсом), который приезжал тоже в Лавру и с такими же видами, как и я, оставив притом трехлетнего сына на попечение тещи; чего, впрочем, не сделал бы я, если бы у меня жив был Миша. Но как бы то ни было, а дело мое уже кончено: хочется или нет, а надобно уже съездить в Лавру, по крайней мере для поклонения преподобному Сергию. Да, я не совсем еще уверен в том, что непременно останусь в Академии. Быть может, обстоятельства заставят опять возвратиться в Муром – чего некоторые крайне желают, – да я и сам, правда, много жалеть об этом не буду. В случае поступления моего в академию (а это будет не прежде сентября) вы получите из Мурома некоторые оставляемые вещи, частию для сохранения, а частию для собственного вашего употребления. В противном же случае, если не будет никаких препятствий, прямо из Лавры приеду к вам. Но во всяком случае вы будете преуведомлены от меня письменно».

Настал, наконец, печальный день моей разлуки с родным городом Муромом, где я оставлял залоги самых лучших, дорогих привязанностей земных – бренные останки жены и единственного сына. 23-го числа, в день празднования родной для меня святыни Шуйской-Смоленской иконы Божией Матери, я совершил в последний раз в соборе Божественную литургию и после оной молебен пред мощами Муромских чудотворцев – Петра и Февронии. Здесь, пред этою святынею, простился я с истинным доброжелателем моим, отцом протоиереем Михаилом Григорьевичем Троепольским, и с прочими членами соборного причта, получив от них в благословение образ всех Муромских чудотворцев, с собственноручными на обороте его подписями каждого из них. Образ этот и до сих пор хранится у меня как достопамятная святыня.

После обеда я двинулся в путь, сопровождаемый из города многочисленным родством. Отъехавши верст семь от города, остановились. Здесь последовало трогательное прощание; много пролито было слез с той и другой стороны…

Севши в дорожный экипаж, я погрузился в глубокие думы о дальнейшей своей судьбе. 29-го числа я приехал во Владимир.

31-го числа, выехавши рано из Юрьева, к вечеру приехал я в село Симу и здесь расположился ночевать.

1-го августа я слушал в Богоявленской церкви литургию и был в крестном ходу на реку.

После обедни отправился я в дальнейший путь по направлению к г. Переславлю-Залесскому. Приближаясь к городу, я восхищен был великолепным видом озера Плещеева при ясных лучах заходящего солнца. Прибыв в Никитский монастырь, находящийся от города верстах в трех, я принят был очень радушно отцом архимандритом Нифонтом. Недолго оставался я здесь. Утром 3-го числа поспешил в Лавру, отстоящую от Переславля в 60-ти верстах. Верст за 10-ть увидел я златоглавую лаврскую колокольню, блиставшую в ярких лучах утреннего солнца. 4-го числа, в 10-ть часов утра, въехал я в Сергиев Посад и остановился в лаврской гостинице.

Тотчас умывшись и переодевшись, я поспешил в Лавру. Первое впечатление – изумление перед огромностию лаврских построек и сооружений. Вошедши в Троицкий собор, я повергся в глубоком благоговении пред святынею мощей угодника Божия Сергия. Поклонившись затем прочей лаврской святыне, я пошел в академию.

В академическом саду встретил я студента, перешедшего на старший курс, Семена Шимкевича – из Полоцкой семинарии, и попросил его указать мне дорогу к академическому начальству. Отец инспектор, архимандрит Евгений (Сахаров-Платонов), которому писал о мне отец ректор Владимирской семинарии и которому рекомендовал меня Переславский архимандрит отец Нифонт, принял меня очень благосклонно и тотчас же посоветовал мне отправиться к отцу ректору академии, который в тот же день возвратился откуда-то с ревизии. Ректор, архимандрит Евсевий (Орлинский), принял меня в гостинной и пригласил сесть в кресло, но я не мог позволить себе сесть в присутствии столь высокой особы. Отец ректор обратился ко мне с таким вопросом:

– Хорошо ли Вы обдумали свое предприятие вступить в академию?

– Я и сам об этом много думал, и с другими советовался.

– У нас немало было подобных примеров, но немногие оканчивали курс с успехом; только ныне окончил курс студент из вдовых священников со степенью магистра.

– Если Ваше высокопреподобие не советуете мне вступать в академию, то я могу возвратиться и назад.

– Нет, я не к тому это говорю, чтобы отклонить Вас от Вашего намерения, а чтобы предупредить, что на пути, на который Вы намерены вступить, могут встретить Вас немалые искушения.

Этим и окончилась моя первая и последняя с отцом ректором беседа.

На другой день обратился я к библиотекарю академическому, профессору Александру Васильевичу Горскому с просьбою снабдить меня учебными книгами для приготовления к предстоящему экзамену. Почтенный Александр Васильевич весьма охотно исполнил мою просьбу.

На первых же днях моего пребывания в академии познакомился я с молодым, только лишь окончившим курс академии бакалавром иеромонахом Феодором (Бухаревым), к которому я имел рекомендательное письмо от Переславского архимандрита Нифонта. Отец Феодор из тверских студентов, невысокого роста, весьма худощавый собою, с живыми способностями и с горячим сердцем. С ним ходил я первый раз в Гефсиманский скит, незадолго перед тем основанный верстах в двух от Лавры.

Не замедлил я явиться и к покровителю своему Я. И. Владыкину в Вифанию. Он и жена его Ольга Ивановна приняли меня как близкого родного и приглашали бывать у них как можно чаще.

Осмотревшись несколько в академии и Лавре, я написал в Муром к оставленному там родному семейству. В письме своем подробно описал я свое путешествие от Мурома до Лавры, сообщил о своих первоначальных впечатлениях в академии и Лавре и проч.

С 17-го августа начались в академии приемные экзамены. Сначала испытывали студентов, присланных из семинарий по требованию, на казенный счет, а затем явившихся волонтерами. Меня спрашивали по всем предметам, по каким и моих молодых товарищей. Устный экзамен Бог помог мне сдать довольно удовлетворительно.

3-го сентября был совершен в лаврском Троицком соборе академическим братством торжественный молебен пред начатием учения. Велено было и мне облачиться на этот молебен, из чего я заключил, что я принят в академию.

С 4-го числа начались уже лекции и тогда же дана была для месячного сочинения следующая тема: «De objective valore et dignitate sensualium repraesentationum in ambitu phylosophiae», т. е. «О предметном значении и достоинстве чувственных представлений в области философии».

Водворившись в академии на правах казеннокоштного воспитанника, я поспешил написать о себе родным в Иваново.

Вот что писал я им от 6-го сентября:

«…После звания учителя, я снова принял титло ученика: хожу в класс, слушаю ученые лекции знаменитых профессоров и умных бакалавров и начинаю исполнять прочие обязанности студента. Конечно, для вас кажется странным теперешнее мое положение; правда, мне и самому сначала казалось дико быть в кругу резвых юношей-студентов, но потом мало-помалу начал и я привыкать к этому новому обществу, и товарищи мои смотрят уже на меня без малейшего предубеждения, напротив, с некоторым даже уважением. Общество, в котором я постоянно живу, состоит из иеродиакона-студента и окончившего курс иеромонаха, поступившего в академию из священников по таким же обстоятельствам, как и я. Жизнь наша втроем течет очень мирно и спокойно.

Не подумайте, что с переменою образа жизни изменятся мои отношения к вам. Напротив, теперь я буду к вам еще ближе. В продолжение четырехлетней академической жизни вы опять будете для меня тем же, чем были в течение жизни семинарской. Конечно, это значит, что на четыре года я должен быть у вас опять в долгу. Что же делать? Так Богу угодно. При добром здоровье и счастливых успехах, это время пройдет незаметно; и тогда-то я приступлю к уплате всех своих долгов».

Вслед затем, 8-го числа, писал я во Владимир о. ректору семинарии архимандриту Поликарпу:

«Вот по милости Божией и по Вашему содействию я получил то, чего желал, достиг того, к чему стремился. С 3-го числа сего месяца я состою уже в числе действительных студентов академии. Что теперь осталось мне делать? Принести сыновнюю благодарность Вам и с помощью Божией приняться за прежние школьные труды.

С 4-го числа начались у нас обыкновенные классы. Хожу в класс, с удовольствием слушаю чтения профессоров и бакалавров; начинаю уже подумывать о данном философском предложении. Не знаю, что будет далее, а теперь академическая жизнь пока еще не наскучила».

Благополучно прошел месяц моей академической жизни. 2-го октября подано было мною профессору Ф. А. Голубинскому первое академическое сочинение.

Итак, с Божией помощью, миновала первая, самая трудная для меня треть первого года академического курса. От ежедневного посещения всех как утренних, так и послеобеденных уроков и от напряженных умственных занятий в келье я чувствовал почти постоянную тяжесть в голове и вследствие того нередко испытывал мрачное расположение духа. Поэтому я ощущал существенную потребность в отдохновении и некотором развлечении. К счастью, я имел возможность отправиться на Рождественские праздники к доброму моему знакомому, Переславскому отцу архимандриту Нифонту.

22-го числа приехал я в Переславль. Отец Нифонт принял меня очень радушно. На другой день, 23-го числа, он праздновал день своего ангела, у него было немало городских гостей. В Переславле виделся я с ректором Владимирской семинарии отцом архимандритом Поликарпом. Он приезжал на праздник в свой Данилов монастырь. Здесь я лично повторил ему благодарность за споспешествование ко вступлению моему в академию.

В продолжение двухнедельного пребывания моего в Переславле я достаточно познакомился как с городом, так и с некоторыми более значительным лицами духовными и светскими. В Переславле я встретил и новый, 1847 год.