Дом Сарыча в Бердске спроектировал специально выписанный из Италии архитектор. Его звали Серджио, в Бердске он проходил под именем Серега. Он жил в отеле «Палиха» около года, все время, пока шло строительство и отделочные работы. Серега страшно ругался с бригадой хохлов, нанятых Сарычем, а к сдаче объекта выучился материться не хуже местных и спился.

На следующий день после того, как в дом въехал Сарыч с охраной и прислугой, пьяного в дым Серегу посадили в Толмачево на рейс домой. Он брыкался и пытался укусить быка Юру за лицо. Когда самолет скрылся в низкой осенней облачности, все вздохнули с облегчением, потому что в душе жалели несчастного талантливого архитектора и не желали ему смерти, а все к тому шло.

С тех пор прошло около года, за это время на сайте архитектора не было замечено никакой активности. Серега либо лечился от алкогольной зависимости, либо пустился во все тяжкие.

А дом получился замечательный. Большой, пронизанный пластами света. Мебель и предметы интерьера привезли из Неаполя и расставили с большим вкусом. Архитектор застрелился бы, увидев незначительные, на взгляд русского обывателя, метаморфозы, произошедшие с домом за время с его отъезда. Сарыч чувствовал себя в нем комфортно, хоть и видел, что обстановка обрусела и набралась местного колорита.

Восьмого июня Сарыч провел все утро в своей мастерской. Так он называл большой светлый зал на втором этаже с окнами во всю стену. Картина близилась к завершению.

За пуленепробиваемыми стеклами окон качали метелками молодые ели на голубом заднике неба, в воздухе, нагретом солнцем, плыл дымок мангала. Лето в этом году началось рано, плюсом к удачно прожитой зиме; Сарыч не любил морозы и все, что с ними связано.

По прошествии двадцати лет с тех пор, как он приехал сюда, не нашлось бы, пожалуй, ни одного человека, помнящего его в то время, когда он появился в Бердске. Бандитская жизнь до обидного коротка. Сарыч быстро стал своим и поднялся до самой вершины. Но кто он и откуда взялся, не знал никто. Проще и безопаснее было думать, что он свой. Но он не был своим, это всем бросалось в глаза. Сарыча боялись, и его это устраивало. Он любил страх в глазах людей. Мог быть жестоким, но понимал, что время утюгов и ручных гранатометов осталось в прошлом. Он строил бизнес-империю, легализуя бандитские деньги.

Час назад Сарыч поговорил по скайпу с китайским партнером. Они согласовали все договоренности по новой схеме, и карусель закрутилась.

Сарыч отошел от полотна на пару шагов и прищурился. Ему нравилось то, что он видел. Не Рафаэль, конечно, но было что-то особенное в этом холсте размером шестьдесят на девяносто сантиметров. Гордость, вот что он испытывал, глядя на картину.

Уборщица Настя, жилистая, некрасивая блондинка, думала по-другому. Картина не понравилась ей с первого взгляда, с того момента, как хозяин положил первые слои красной как кровь краски на холст. Утром, убираясь в комнате, она даже перекрестилась, взглянув на картину. Она просто сочилась страхом и тревогой. Настя, конечно, ничего не понимала в искусстве, возможно, это и было талантливо, но только эти чувства, страх и тревога, витали в самом воздухе дома, в котором она прилежно работала. Они давили на нее весь день, но как только она выходила за высокий коричневый забор и направлялась к автобусной остановке, ветер уносил тревогу и страх к темному лесу через широкое поле. Если бы не деньги, которые ей исправно подносили в конверте, она давно вернулась бы воспитательницей к любимым детишкам, но больная мама требовала ухода. И она терпела.

Сарыч видел ее сомнения. Он знал все, что происходит вокруг него. Но поступал и жил, соизмеряя действия только с собственной выгодой. Сарыч считал, что делает всем одолжение, держа в страхе. Это то, что им нужно, думал он, без страха люди ломаются и становятся ни на что не годными, сломанными куклами. Только страх может держать их в рамках и делать продуктивными для него и его бизнеса.

Сарыч бросил кисточку на стол к целой куче таких же, запачканных, засохших, загнутых на половине мазка, и взял из коробки новую. Выдавил белил из тюбика на кусок фанеры, служивший ему палитрой, и макнул кисть в краску. Чуть-чуть, самую малость. Тронул белым в нескольких местах и удовлетворенно кивнул. Картина была готова. Он отошел назад и в сторону, чтобы тень не падала на холст. Идеально.

Кроваво-красный прямоугольник, если расфокусировать взгляд, как прореха в белоснежном интерьере, как вызов, как дикий вопль. Словно стекающие по двери холодильника мозги. Ощущение такое, будто ты лежишь на горячей и влажной земле, уставившись в кровавую рану заката, подоткнутую, как ватой, серебристыми с розовыми краями облаками. Тянутся стрелами вверх высохшие головки одуванчиков на длинных ножках. Кажется, что и по ним течет, булькая, кровь. Густая, как замороженное варенье. По небу медленно и величаво плывет девушка в длинном серебристом платье. Шлейф, тяжелый от сырости, цепляется за холмы. Девушка как сломанная кукла. Силуэт ее лица смазан. Рот распахнут в спазме последнего вздоха.

Что подтолкнуло Сарыча взять краски и, смешивая их на фанерке, тыкать кистью в натянутый как барабан холст? Откуда брались эти образы, вызывающие смятение и ужас? Он уже не знал. Может быть, из детства, когда смотрел в небо и, представляя бесконечность, пытался не расплакаться, настолько страшился равнодушного лица вселенной? Или среди ночи, когда, слушая, как храпит за стеной пьяный отец, осознал, что однажды умрет? И, что еще хуже, умрет его мать, которая наутро лишь скользнула по нему взглядом припухших от запоя глаз. Она не заметила, не поняла, что ее сын за ночь повзрослел как за пять лет и никогда уже не будет прежним.

Может, тогда он понял: чтобы не сойти с ума от безысходности, важно всегда быть на самом краю, заглядывать в пасть огнедышащего демона, но не делать последний шаг, а лишь балансировать, отдавая этому все силы. Еще он понял, что никогда не станет уходить от реальности так, как это делали его родители. Раз ему суждено превратиться в тлен, он намерен взять от жизни все. Он не станет сломанной игрушкой, не будет мертвой хваткой цепляться за свои слабости, за нескончаемый парализующий страх. Нет. Пусть боятся его.

На столе запрыгали и задребезжали кисточки, словно палки бамбукового леса под порывом муссона. Следом полилась мелодия. Из тех, что стоят на мобильниках по умолчанию. Не отрывая взгляда от картины, Сарыч протянул руку, взял трубку и ответил коротко и резко:

– Да!

Он слушал сбивчивую речь на том конце, и выражение на его лице менялось – от расслабленного и благодушного до свирепого. Лицо Сарыча стало похоже на морду койота, почуявшего запах врага и показавшего клыки.

– Сиди в номере, – прорычал он в трубку. – Скоро будем.

Бросил телефон обратно на стол, прямо на фанерку с краской, и вышел из комнаты. Картина его больше не волновала.

***

Спа-отель «Палиха». Код красный. Прямо посреди смены пропала администратор. Поднялась по звонку постояльца в его комнату и не вернулась.

Через полчаса после того, как Лера поднялась в номер, Зина позвонила старшему администратору Саше Пермяку. Он, хоть и отдыхал сегодня, без лишних слов приехал и поднялся в номер. Саша открыл дверь дежурным электронным ключом и нос к носу столкнулся с постояльцем. Тот прихрамывал и вид имел весьма плачевный. Лицо было разбито, правый глаз заплыл. Вел он себя агрессивно, плевался, кричал что-то на армянском языке и, наконец, вытолкал Сашу в коридор. На вопрос из-за двери, где администратор Лера, Балоян ответил, что сам хотел бы это знать, и что она ушла как минимум тридцать минут назад, и что-то там еще про ее маму.

Саша Пермяк вернулся на стойку и уже собирался вызывать наряд полиции, подозревая самое страшное, когда позвонил управляющий отелем и строго-настрого приказал не лезть в злополучный номер, в полицию не звонить и вообще забыть и про инцидент, и про Леру. Вести себя так, будто ничего не случилось и человек такой у них никогда не работал.

Зина все равно набирала номер Леры, шмыгая опухшим от слез носом. Все заботы по администрированию отеля взял на себя Саша Пермяк. Вот уж по кому нельзя было сказать, что его тоже душили слезы. Он являл собой само спокойствие, разве что руки чуть подрагивали.

Все прояснилось и в то же время стало еще неопределеннее и страшнее примерно через час, когда в отель ввалились люди Сарыча, а за ними и он сам в роскошном бежевом костюме и мягких коричневых мокасинах. Сарыч и Заха без лишних слов прошли мимо стойки администратора, бросив беглый взгляд на вытянувшегося, как солдат перед генералами, Сашу Пермяка. Вызвали лифт и, не говоря ни слова, исчезли за его дверями.

Юра навис всей тушей над несчастной Зиной, изводящей вторую коробку салфеток.

– Привет! – сказал Юра. – Чего ревешь? Вон красота вся уже потекла.

– Здравствуйте, – порывисто вздыхая, ответила Зина и громко высморкалась. Подняла на секунду взгляд на Юру и закрыла ладонями лицо. Плечи ее затряслись.

– Вас понял… – Юра поманил пальцем Сашу Пермяка. Когда тот подошел, Юра смерил его долгим взглядом, от донкихотской бородки до узких носков лакированных туфель. – Ну, здорово! Че тут у вас надежурилось?

– Да вот, странная какая ситуация, – затараторил Саша, стараясь не глядеть Юре в глаза и избегая его дыхания. – Администратор у нас пропала. Поднялась к клиенту в двести пятый, и больше ее не видели. А этот… – он оглянулся к Зине, словно искал ее поддержки, но она продолжала рыдать, уткнувшись лбом в клавиатуру и закрыв голову руками, – этот… – он пощелкал пальцами, – Балоян, – наконец вспомнил он фамилию гостя, – открыл мне дверь весь побитый, и…

– Это я знаю, – перебил его Юра. – Ты мне скажи лучше, что за девочка такая? Как зовут? Где живет, с кем дружит?

– Девочка? – переспросил Саша. – Так. Зовут Лера… То есть Валерия. Фамилия – Большакова. Давно уже у нас работает…

– Это темненькая такая, в очках?

Саша кивнул.

– Которая с разными глазами?

Саша кивнул еще раз.

– Где живет?

– Тут недалеко. В Изумрудном городке.

– А точнее?

Саша задумался, наморщив лоб, потом сказал:

– Улица Красный Сокол, дом двадцать восемь, кажется. На первом этаже.

– Одна живет?

– Вроде да. У нее мать около года назад умерла. Мы еще деньги собирали на похороны.

– Понятно. Номер телефона какой?

– У нее? – спросил Саша.

– Нет, у тебя. Давай не тупи!

Саша посмотрел на Зину. Та уже не рыдала. Всхлипывала только. Он кивнул ей и сказал:

– Дай номер Леры товарищу.

– Там гудки длинные… – пропищала Зина, – она трубку не берет.

– Запиши на листочке номер, – приказал ей Юра. – А родные еще есть у нее здесь, кто знает?

– Я не знаю, – ответил Саша. – Она не из болтливых была.

– Козел ты, Пермяк! – крикнула Зина и снова зарыдала, уткнувшись в ладони.

– Эй, там! Несмеяна, – тихо, но властно сказал Юра, – хорош истерить! Номер давай запиши. Эй!

Он перегнулся через стойку и легонько потряс Зину за плечо. Та отшатнулась, но рыдать перестала. Пока она писала номер на зеленом клейком листочке, пальцы ее дрожали. Цифры получились как у первоклашки – большие и кривые.

– Так, – с казал Юра, пряча бумажку в карман треников, – как вам уже сказали, обо всем случившемся никому не говорить. Вы ничего не видели. Большакова на работу не выходила. Все ясно?

Он обвел их взглядом, от которого стало понятно: если не послушаются – будет плохо. Зина кивнула, Саша повторил шепотом, будто присягал тайной организации:

– Все ясно.

– Ты, – Юра ткнул пальцем в грудь Саше Пермяку, – найди ее личное дело с адресом, копией паспорта, короче, со всей байдой. У тебя на это пять минут, – он бросил быстрый взгляд на часы над стойкой. – Время пошло.

А в этот самый момент, этажом выше, в номере двести пять, Ашот Балоян по прозвищу Якут лихорадочно собирался. В его волосатой груди клокотали ярость и страх. Он и раньше оказывался в неприятных ситуациях, но никогда еще не попадал на такую крупную сумму. Шутка ли, девка увела бриллиантов на триста тысяч долларов! И за меньшие суммы на его памяти убивали без особых разговоров.

– Клянусь, у нее шокер был! – крикнул Балоян, защелкивая замок чемодана. – Помню только зеленую вспышку в ее руках и больше ничего… Я ее маму!

– Давай живей! – прикрикнул на него Заха. – Вонять в морге будешь.

– Зачем ругаешься, а? Скоро поедем… Зуб даю, она далеко не ушла.

– Шеф, я его точно грохну! – сказал Заха Сарычу. Тот сидел молча на краешке кресла, поджав ноги, чтобы не касаться обломков стола, и исподлобья смотрел на то, как Якут собирается.

– Успеем еще, – сказал Сарыч тихо. Почти прошептал, но Якут услышал и вприпрыжку, сильно прихрамывая, вынес из спальни чемоданчик. Правый его глаз совсем заплыл фиолетовым синяком, на всю сторону лица наползала желтизна.

Пискнул эсэмэской телефон у Захи. Он посмотрел на экран.

– У Юры все готово. Можно ехать, адрес девчонки есть.

– Поехали, – сказал Сарыч и кивнул Якуту. Тот покатил чемодан к выходу. Заха последовал за ним. Последним из номера вышел Сарыч.

***

В Бердске начинало темнеть, когда Юра вынес дверь в квартиру воровки. На шум вышел сосед, но после короткого разговора вернулся к себе и не подходил к двери до следующего утра.

Квартира была пуста. Искать алмазы в оставленной квартире могло показаться глупой затеей, но они обшарили все и, как всегда в таких случаях, вошли в раж. Сбрасывали вещи с полок, били посуду и даже уронили стеллаж с медицинскими книгами в большой комнате. Ничего не найдя, вернулись к Сарычу. Возле дома воровки оставили дежурить людей Гоблина. «Смотреть в оба, всех впускать, никого не выпускать!» Заха и Юра занялись поисками. В ближайшее время предстояло выяснить все ее связи. С кем дружит, кто ее родственники, куда могла уехать?

– Пока не найдем девчонку и алмазы, будешь жить здесь, – сказал Сарыч Якуту, когда вошли в дом. – И молись, чтобы ее нашли.

Что на такое ответишь?

– Меня не беспокоить, – сказал Сарыч и поднялся по лестнице на второй этаж. Зажег свет в мастерской и встал перед картиной. В груди его бушевал огонь, такой же неистово алый, как небо на холсте. Сарыч смотрел в нарисованное небо, с хрустом сжимая и разжимая кулаки. За стеклом окна не существовало ничего. Весь мир сконцентрировал силы здесь, в этой комнате, в груди этого человека, а он едва сдерживался. Больше всего ему хотелось уничтожить картину, всадить нож по рукоятку, разорвать и топтать ногами, как будто в ней скрывался источник неудачи. Но чем дольше он смотрел, тем спокойней становился его рассудок. Плохая энергия утекала в кровавое небо, сначала плотным мутным потоком, потом по капле, пока не ушла вся. Сарыч разжал кулаки. Ногти впились в ладони до крови.

«Ничего не может остановить меня», – подумал он, улыбнулся и вышел из мастерской.

***

Юра и Заха опросили соседей, излазили весь Бердск, но воровку не нашли. Ни на следующий день, ни в субботу. Телефон не отвечал. На работе она больше не появилась. Родственников в Бердске нет. Все ее старые связи, включая одноклассников, вели в тупик. Единственной зацепкой оставалось то, что она сдавала комнату какому-то чуваку, который больше не появился ни на квартире, ни на районе. Похоже, сбежали вместе. Но кто он? Никто не знал ни его имени, ни откуда он взялся. Все, что на него имелось, – чернявый, невысокий, вежливый. Люди Гоблина продолжали дежурить у дома, но надежда найти беглянку с каждым часом таяла.

Были у Сарыча и его банды и другие дела, жизнь продолжалась, но потерянные триста тысяч долларов, а главное, обида, что какая-то девчонка обвела его вокруг пальца, не давали покоя. Сарыч лютовал. Таким его давно не видели ни его люди, ни деловые партнеры.