Дэн поднимался по лестнице с тяжелым сердцем. Разговор с Н.Ф. оставил осадок. Он плохой сын, это очевидно. Ничего нового соседка ему не сказала. Он и сам догадывался, что с матерью не все в порядке. Она больна, и ему придется с этим что-то делать. Выходит, вся эта история с иголкой не только о нем, она и про маму тоже.

«Еще бы! – вторил внутренний голос. – Ведь она и запихала в тебя эту самую иголку».

Дэн толкнул дверь, она неожиданно отворилась. Не заперто. Он зажег в прихожей свет, тусклый, пыльный. Пахло праздником, когда пекутся, жарятся и варятся любимые семейные блюда.

– Это ты, сынок? – раздался мамин голос из кухни.

– Я, мама, – Дэн скинул ботинки и занес пакеты. – А ты почему дверь не запираешь?

– Зачем? – мама пожала плечами.

Он взвалил пакеты на стол и сел рядом на табурет, глядя на мать.

– Ого, сколько ты всего принес! А я никак не привыкну, что ты дома. Ходила сегодня по рынку, и показалось, что мне сон приснился. Ну, что ты приехал, – она начала разбирать пакеты.

Дэн улыбнулся:

– Здесь я, мама. С тобой.

– Дениска, так приятно, когда ты меня балуешь! – мама прижала к груди круглую жестяную банку с печеньем. – Я бы себе такое никогда не купила.

Едва не расплакалась.

Они вместе разобрали покупки и сели за стол. Мама поправила воротничок того же темно-зеленого халата, что был на ней, когда он уезжал три года назад. Только теперь правый рукав подшит грубо белыми нитками, а когда-то плотная велюровая ткань истончилась и выцвела от времени.

За окном по идеально синему небу плыли мультяшные пузатые облака. Отчаянно чирикали воробьи на набирающих весеннюю силу березовых ветках. Сквозь приоткрытую форточку посвистывал ветерок, донося с улицы запах оттаявшей земли.

– Кушать будешь? – спросила мама.

– Не хочу пока, – ответил Дэн. Посмотрел на нее пристально: – Ну, как ты?

Мама пожала плечами:

– А что я? Жива пока. Дышу. Уже что-то.

Она подкрасила брови и чуть тронула губы помадой, это сразу бросилось в глаза. Выглядеть красивой даже в глазах собственного сына – для женщины потребность, которую не приглушить ни годам, ни болезням. Помнится, мама подкрашивала седину, сейчас ее волосы были белей писчей бумаги.

– А здоровье как?

– Какое в моем возрасте здоровье? Врача участкового на неделе вон вызывала, сердце прямо рвалось из груди…

– И что врач?

Мама махнула рукой.

– Что она скажет? У них на все дежурный ответ: что вы хотели? В вашем возрасте это нормально. Таблетки вон прописала, – она пошарила в коробке на подоконнике и выудила пачку рецептов.

– Давай я куплю? – Дэн потянулся рукой.

– Да я взяла уже все, – она бросила рецепты обратно в коробку. – Так, мертвому припарки. Ты мне лучше мазь купи для поясницы. Как там ее, по телевизору все рекламируют?

– Не знаю, – ответил Дэн, – я телевизор не смотрю. Спрошу в аптеке.

Мать хмыкнула.

– Откуда же ты новости узнаешь? Или живешь, как батрак при лучине, ни о чем не заботясь и ничего не зная?

– Новости? – Дэн удивленно поморгал, словно не понял вопроса. – Из интернета все узнаю.

– Там тебе расскажут, как же.

Денис улыбнулся.

– Мама, мне кажется, что все новости делают в аду. Главный новостной редактор – дьявол, внештатные корреспонденты – бесы и ведьмы.

– Скажешь тоже.

– Сплошная чернуха, мама. Кто кого убил, сколько жертв авиакатастрофы, в какой стадии находится мировой финансовый кризис и прочая лабуда, которая к реальной человеческой жизни не имеет никакого отношения. Я вот удивляюсь, как ты этот ящик смотришь? Неудивительно, что у тебя сердце потом болит. И вообще…

– Ты лучше скажи, что у тебя с работой? – перебила мама.

– Нормально с работой, – ответил Дэн, – работаю.

– Работаю, – передразнила его мама, – на галерах рабы тоже работали…

Дэн расхохотался во весь голос.

– Странный ты стал, Денис. Книг не читаешь, новости не смотришь, волосы вон отрастил… Девушка-то у тебя есть?

Он подумал о Крис и пожал плечами.

– Жениться тебе надо. А с работой как?

– Ты уже спрашивала.

– И еще спрошу, если надо будет.

– А что ты поесть приготовила? – спросил Дэн, меняя тему единственно возможным безопасным способом.

Мама моментально схватила наживку. Засуетилась. Славная такая, родная. И постаревшая, прямо слезы подступают. А сердце ждет ответа: «Как же она так со мной могла?» И вопрос готов соскочить с языка: только произнеси слово – и плотину прорвет.

– Так, – с казала мама, поднимая одну за другой крышки с кастрюль и сковородок, – есть борщ вчерашний и котлеты с подливой, как ты любишь. На гарнир – пюре и гречка с жареным луком. Что будешь?

– Начнем с борща? – предложил он. – Сметана есть?

Мама открыла холодильник:

– Есть, – достала пластиковый стаканчик, потрясла им в воздухе, словно спортивным трофеем.

– Будешь со мной?

– Поем маленько.

– Отлично! Выпьем?

– А у меня нет ничего, – расстроилась мама.

– Я же купил.

Мама улыбнулась:

– Под борщ рюмку опрокинуть не грех.

Он разлил водку в пузатые рюмки, мама налила борща в тарелки, знакомые ему с детства.

Чокнулись, выпили. Заели супом.

– Ну как там у тебя с работой, сынок?

– Все замечательно, мама.

– Ну и слава богу. За работу держаться надо, а вот выпивка, она – дорога в один конец. Вон отец твой… – она не договорила, все и так было ясно.

– Да-а-а… – промычал Денис. Он не любил эту тему. – А что-то ты про работу меня не спрашиваешь?

– А что с ней? Плохо все?

– Да нет, – ответил он. – Наоборот. Все просто замечательно. Руковожу отделом, зарабатываю неплохо, – он развел руками, как рыбак, показывающий размер пойманной рыбы. – Развиваемся, новый салон мебельный недавно открыли.

Мама кивала довольно, как кукла.

Дэн налил себе полную рюмку водки. Посмотрел на маму:

– Налить еще?

– Ой, нет, хватит, – она прикрыла рюмку рукой, – а то голова разболится.

Дэн выпил, занюхал черным хлебом. Прикрыл глаза, словно прислушиваясь к ощущениям. В голове звенела абсолютная пустота. Он ехал сюда, чтобы сорвать покровы лжи, хотел узнать правду, и вот теперь он не чувствовал ничего. Все внутри онемело. Крис была права, зря он все это начал. В воздухе повисла тягостная тишина, в которой каждая капля воды, срывающаяся в раковину с неплотно закрученного крана, казалась оглушительным взрывом.

Дэн открыл глаза и посмотрел на мать:

– Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Что-то случилось?

– Случилось, – эхом ответил Дэн. Надо бы скорее со всем этим покончить, но язык будто распух и прилип к небу.

– Господи, ты меня пугаешь! – мама с мольбой уставилась на него, а он прятал от нее взгляд.

– Не знаю даже, с чего начать… – Дэн покашлял. – В общем, сделали мне тут томограмму мозга. Ну, знаешь, типа рентгена.

– Да знаю я, что это такое. Зачем делали-то? Объясни толком.

– Это неважно, – он махнул рукой. Точь-в-точь как она. – Да и не в этом дело.

– А в чем?

Мама разволновалась, даже кровь отлила от лица. Сидит перед ним бледная, будто мукой присыпанная.

– Что рентген показал? О господи, меня сейчас удар хватит! Неужели опухоль? – она всплеснула руками. – К ак чувствовала, не просто так ты приехал…

– Нет, не опухоль, – он сглотнул слюну, внезапно заполнившую рот, и покашлял, словно собирался говорить речь. – Иголку нашли в голове.

– Что? Какую еще иголку? Ты что, Денис, шутишь так?

– Какие уж тут шутки! Знаю, звучит глупо, но это правда. Обычную швейную иглу… Врачи сказали, она там с самого детства.

– С детства? Боже! – мамино лицо пошло пятнами, и она схватилась за стол, будто дом закачало землетрясением. – Подай-ка вон валидол в коробке на подоконнике, – она протянула руку, вялую, как засыпающая рыба.

Дэн вскочил и перетряс всю коробку, пока не нашел упаковку с валидолом. Выдавил одну таблетку из блистера, подал маме. Она взяла ее губами прямо с его ладони. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Губы шевелились, словно она читала молитву.

– Воду дать запить?

Мама помотала головой и сказала охрипшим безжизненным голосом:

– Их под языком рассасывают. Сейчас полегчает…

Открыла глаза, в них ужас.

– А что врачи говорят? Это опасно?

Он помотал головой:

– Если я с ней тридцать один год прожил, то теперь это уже не проблема.

– Но как она туда попала?!

– Это как раз я и хотел у тебя спросить.

Мама развела руками. Поджала рот, как никогда не делала, собрав морщинки в кучу. Губы ее тряслись. По правой щеке потекла слеза.

– Это… просто… – она помотала головой, словно пытаясь прогнать наваждение. – Я не понимаю… – еще одна слезинка прокатилась по щеке и капнула на воротник халата.

– Так женщины раньше избавлялись от нежеланных детей, – сказал Дэн.

– Что? Не думаешь же ты… – она не договорила, словно ей воздуха не хватило.

– Я не знаю, что и думать… Мучаюсь, спать не могу. Надо еще анализы сдавать, УЗИ всякие, но это так, фигня, – Дэн потер глаза. – Главное – понять, почему эта чертова иголка у меня в голове? Как она туда попала? Может, несчастный случай, а? – он замолчал, глядя на мать.

– Ой, подожди, Дениска, дай отдышаться, – мама вытерла слезы тыльной стороны ладони, улыбнулась механической отсутствующей улыбкой и покачала головой. – Как же я надеялась, что этого разговора никогда не случится…

В ярком солнечном свете, льющемся из окна, мама выглядела совсем старой. И перепуганной. Скверно подстриженные пряди седых волос лежали неровно, топорщились местами, как кочки на болоте. Ногти слишком коротко обрезаны. У большого пальца правой руки красное пятно ожога. Дэн протянул к ней ладонь, чтобы защитить, успокоить. Остановить.

– Мама… – прошептал он.

– Подожди, сынок, – сказала мама, – я должна рассказать тебе все. Видно, пришел тот черный час, которого я так боялась.

Морщинки у рта расправились, в глазах появился свет, будто кто-то невидимый под столом вколол ей укол адреналина. Дэн еще успел в очередной раз подумать, что зря он все это затеял, прежде чем мир перевернулся вверх тормашками.

– Денис, – мама вздохнула, положила ладонь на его руку и сказала чуть дрожащим и в то же время твердым голосом. – Для нас с отцом ты – главный человек в жизни. Все наше лучшее в тебе. Моя жизнь четко разделилась на две части – до тебя и с тобой. Твое детство, юность, особенно пока был жив папа, они были лучшим временем в моей жизни. И в папиной тоже. Разве ты этого не знаешь? Неужели не чувствуешь? – она вздохнула и похлопала его по руке. – Прости меня, сынок. Наверное, я была не права… Но, видит бог, я лишь хотела защитить тебя.

Она заплакала. Часто дыша носом и смаргивая слезы с ресниц. Они бежали по ее лицу, капали на стол, а глаза холодного кобальта не отрываясь смотрели в лицо Дэна, как две стремительно тающие в огне ледышки.

– Мама… – Дэн сам еле сдерживался. Это был момент истины, минута, которой он ждал и боялся с тех самых пор, когда все началось.

Мама наконец собралась с духом и прошептала:

– Денис… ты… вернее, мы с папой… – она тяжело вздохнула и крепко сжала его руку. – Мы не твои настоящие родители.

Этого он не ожидал.

– Что?!

– Это правда… Мы взяли тебя в детском доме.

– Но…

Дэн хотел спросить маму о чем-то, уточнить, разобраться, понять. В голове завертелись обрывки мыслей, рваные образы, какие-то плохо проявленные картинки. Но слова не сходили с языка. Да и нужны ли они были? Он сидел за кухонным столом в доме своего детства, и вся его жизнь пролетала перед ним, как кино на перемотке. Кадр за кадром, событие за событием на бешеной скорости. Так вот оно что! Все сложилось. Это же логично и объясняет все. Подтверждение тому в десятках, если не сотнях мелких полузабытых моментов, в обидах, ссорах, недосказанностях, обмолвках и домыслах.

Так вот откуда эта чрезмерная забота, которой он тяготился с детства, все их ссоры, когда он задерживался в школе, лекарства, которыми его пичкали! Все встало на места.

Дэн смотрел на маму и не видел. На него навалилось понимание.

– Ужасно голова разболелась, – с казала еле слышно мама. – Ты прости, но мне нужно полежать. Остальное потом, ладно?

– Ладно, – сказал Дэн и удивился своему голосу. На миг ему показалось, что его вообще не существует. Что он иллюзия, фантом чужого сознания.

Дэн помог маме дойти до дивана и накрыл синим колючим одеялом.

– Я буду рядом, – сказал. – Зови, если что.

Она поцеловала его руку и толкнула мягко:

– Иди…

Закрыла глаза и замерла, словно у нее кончилась батарейка.

Денис задернул занавески и вернулся в кухню. Налил в рюмку водки, выпил не закусывая. Кажется, он бы и горящий огонь сейчас проглотил. Ну вот. Хотел знать правду? Идиот…

Выпил еще. Лег горячей щекой на липкую пластиковую скатерть и прислушался к тому, как трещит по швам его жизнь.