Тихо дома с утра. Дэн не сразу понял, где находится и зачем. Как во сне, когда все переворачивается с ног на голову. Идешь такой в шубе с каракулевым воротником в компании давно умерших полузабытых людей. Все смеются, кидаются снежками, ноги скользят на обледеневшей дорожке, а ты вдруг поворачиваешь за угол и бежишь за автобусом. Тот дает газу и скрывается в облаке бензиновой гари. Ты же стукаешься со всего размаху в стену горячего воздуха, влажного от близости моря, рвешь поверхность, как финишную ленточку. Моря еще не видно, но ты знаешь, что оно там, впереди, за кустами и покатыми крышами. Ты слышишь его рокот. А где же шуба? Ты уже в рубашке, расстегнутой до пупа, и в шортах. На ногах сандалии, а за руку держишь первую любовь. Ладошки у вас потные, хочется обтереть их о штаны, но боязно спугнуть момент, а еще больше не хочется проснуться и испортить все.

Хорошо все-таки дома. На столе в кухне сковородка, накрытая крышкой. В сковородке яичница с колбасой. Рядом бутылка с кетчупом и записка на вырванном из тетрадки листке. Написано размашистым, словно швейной машинкой вышитым, почерком поперек бледно-голубых линеек: Ушли с Н.Ф. на рынок. Ешь яичницу. Мама.

Ну да, она ведь всегда по воскресеньям на рынок ходит.

Н.Ф. – это Нина Федоровна, соседка с третьего этажа, из двадцать седьмой квартиры. После смерти отца как-то вышло, что мама с ней сдружилась, хотя до этого лет десять только здоровались в подъезде. Соседка всю жизнь проработала поварихой в соседней столовой. Каждый вечер таскала домой сумки, полные еды. За это мама ее и недолюбливала.

Мама с другой планеты. Она актриса, которой так и не выпал шанс. Работала директором клуба. Белая кость, советская аристократия, собрание сочинений Хемингуэя в румынской стенке, соболиное манто. Латаное, чиненное по сто раз, на зиму убираемое в коробку с брусками мыла, чтобы моль не побила.

И вот подружились соболиное манто и сумки с ворованным мясом, кто бы мог подумать? Нашлась общая почва. Мать рассказывала, что мужа своего Нина Федоровна схоронила в тот же год, когда умер отец Дэна. Был он не то инженером, не то ученым. Ездил на работу на двадцать первой «Волге», покрикивал с балкона на ребятишек, чтобы у машины не возились, и как-то по осени повесился на даче. У него весной инсульт случился, одна сторона, не то левая, не то правая, совсем перестала работать. В то лето он все время на скамейке у подъезда сидел с палочкой. Рисовал ей что-то на земле. Плохо говорил и сильно хромал. Попросил внука отвезти его на дачу, там приладил на летней кухне веревку к балке перекрытия, кое-как залез на табуретку и – до свидания.

После завтрака Дэн пошел в магазин. Нужно было купить нормальный стиральный порошок, салфетки и какие-нибудь вкусности для мамы. По старой памяти дошел до гастронома, на его месте оказался «Магнит». Набрал всего на три больших пакета. На обратной дороге увидел у подъезда соседку Нину Федоровну. Большая и важная, она сидела на скамейке, как царица на троне.

– Никак Денис Цветков! – сказала она, приставив руку козырьком над глазами. Пока он подходил, заслоняя собой солнце, она опустила руку и поправила темно-синий, в красных цветах платок.

– Здрасьте!

– Сядь, сынок, разговор есть, – она похлопала пухлой ладонью по облупленной скамейке.

Дэн поставил пакеты на сухое место подальше от урны и сел с краю. Деревянные рейки нагрелись под весенним солнцем. Где-то наверху на балконе ветер с шумом трепал сырую простыню.

– Возмужал ты, Дениска, – сказала Н.Ф. – Изменился… Надолго к нам?

Дэн ответил после секундного замешательства:

– На пару недель, наверное.

– Это хорошо. Мамка твоя только о тебе и говорит.

Носком ботинка Дэн поковырял трещину в бетоне. Из нее торчал пучок прошлогодней травы, жесткой, как щетка для лошадей. Мимо затейливо сплюснутого окурка пробежал жучок. Его спина блеснула перламутром на солнце. Остановился у ноги, пошевелил усиками и побежал к дороге.

– Давно ты дома не был, Денис, – Н.Ф. покачала головой. – Ты не подумай чего, я тебя не порицаю. Просто ты не видишь всей, так сказать, картины, – она наклонилась к нему доверительно. Маленькие линялые глазки посмотрели на него из-под тяжелых век с жалостью.

– А что не так с картиной? – спросил Дэн.

– Да ты не волнуйся, – сказала Н.Ф., и у Дэна по спине пробежали мурашки.

– С чего мне волноваться?

– Ты когда у нас был в последний раз?

– Года три назад, а что?

Дэн начал заводиться. Что она хочет ему сказать? Что он плохой сын? Ей какое дело?

Она кивнула. Жирная волосатая бородавка на подбородке, пористый нос и грустные, все понимающие глаза.

– А звонишь матери часто?

– Что вы хотите сказать? – голос его сорвался. У него, у вокалиста! Дэн наклонился, чтобы встать.

Н.Ф. остановила его жестом:

– Подожди, Денис. Не кипятись, будь ты мужчиной.

Он сел.

– Ты ничего не замечал в разговоре с матерью?

– А что я должен был заметить?

Он все еще кипятился, но, как снятый с огня чайник, потихоньку успокаивался. К чему она клонит?

– Не путалась она, не повторялась?

Он задумался, прокручивая в голове их последние разговоры. Вчера? Вроде нормально поговорили.

– Может, об одном и том же рассказывала несколько раз?

– Нина Федоровна, если знаете что-то, расскажите. Чего загадки загадывать?

Н.Ф. вздохнула.

– Я вот что заметила. Мать-то у тебя умница. Всю жизнь на руководящей должности проработала, уйму книг перечитала, не то что мы, деревенские. Только в последний год с ней что-то неладное происходит.

– Что именно?

– С памятью у нее плохо. Спросит что-нибудь и через пять минут переспрашивает, хоть ты и ответила ей уже. Или вот тебе история. Месяца два назад встретила я ее в «Магните», а она мимо прошла, словно и не узнала.

– Может, не заметила?

– Может, и так, – Н.Ф. покачала головой, – да только посмотрела она на меня в упор, глаза в глаза. Я иду, улыбаюсь ей во всю харю, только рот раскрыла, чтобы поздороваться, а она шасть – и мимо! Ловко так уклонилась, чтобы, значит, плечом не задеть. Оборачиваюсь, а она спокойненько с полки берет пакет крупы, кладет в корзину и чешет на кассу. Не обернулась даже. Я опешила.

Ну, и обиделась, конечно. Давай вспоминать, может, я что ляпнула накануне. Так и думала всю дорогу до дома, чуть голову не сломала. А вечером мамка твоя в гости пожаловала. Мы часто чаевничаем под телевизор, ты же знаешь. Чтоб не так скучно. Я ведь тоже одна живу… – Н.Ф. вздохнула. – Ну так вот. Заходит твоя мать. Радостная такая, я еще рот не успела раскрыть, а она и говорит: «Давненько я тебя, Нина, не видела. Где пропала? На дачу, поди, ездила?» А какая дача в феврале? С тех пор я к ней и приглядываюсь. Что-то у ей в голове повернулось не в ту сторону.

«Только этого не хватало, – подумал Дэн. – Что тут скажешь? Разве что поблагодарить за внимание и заботу?»

– Я покажу ее доктору, – сказал Дэн.

– Это правильно.

– Я займусь, вы не волнуйтесь.

– Да я-то что, – сказала Н.Ф., – мне вас жалко. Подлая эта болезнь, изнутри человека разъедает.

«Неужели мама и вправду больна? – думал Дэн, разглядывая узор на кофте соседки. – Как там это называется? Паркинсон? Нет, это когда трясет. Замечал ли я это за мамой? Пожалуй. Может, поэтому мне так тяжело с ней общаться?»

– Ну ладно, – сказала Н.Ф., – ты беги уже домой. Мать, небось, потеряла тебя.

«Потеряла, – мысленно повторил Дэн. – Вот еще одна причина, по которой я уехал из Новосибирска. Постоянное сосущее чувство, что она меня потеряла».

Он вспомнил, как мама обижалась, когда он приходил поздно. Не разговаривала, гремела посудой, если он не ночевал дома. Ее можно понять, она мать, волнуется за сына, но он, взрослый уже мужчина, не чувствовал себя свободным. Надо было съехать, снять комнату, квартиру, поставить в сквере палатку – что угодно, но ответственность за маму давила, не давала покоя, не отпускала. Как мог он уйти, когда она все время плакала после смерти отца? Конечно, он переживал. Боялся за мать, прислушиваясь к дыханию, когда она спала. Представлял, что она уже холодная в соседней комнате. И все равно ушел, оставив ее одну, даже больше – уехал за несколько тысяч километров в Москву. Сбежал. И вот все возвращается бумерангом. Он вернулся, чтобы выяснить про иголку в голове, и снова попал в несвободу. Как-то это даже не печально. Много хуже.

– Спасибо вам, Нина Федоровна! – сказал Дэн, вставая со скамейки. – Покажу маму врачам в ближайшее время.

– Ладно. Сумки только не забудь.

Он выловил пальцами ручки пластиковых пакетов, поднял, распределяя вес равномерно, и кивнул на прощание:

– Хорошего вам дня!

Она ничего не ответила, провожая его долгим взглядом.