Леру разбудил мужской голос. Она в ужасе соскочила с кровати, огляделась бешеным взглядом вокруг, но в комнате было пусто. Лишь плавно качалась занавеска у открытой настежь форточки. Оттуда, из зеленого шума, из сигаретного дыма прогромыхало:

– Ты чего, с дуба рухнул? По двести пятьдесят слишком дорого! – пауза. Потом изощренный многоуровневый мат. Затем булькающий, противный смех: – Пусть в зад себе засунут тогда!

Лера опустилась на кровать. Чертов сосед! Надо же, как испугал! Этот мужик лет пятидесяти все время что-то покупал. При этом никуда, кроме соседнего магазинчика, не выходил. Он неизменно брал там коньяк в маленькой пузатой бутылке и пару лимонов. Видимо, дела шли хорошо. Его жена работала нянечкой в детском саду. Одевалась плохо, но была воспитанна и малозаметна. Чудесные люди по меркам Бердска. Просто идеальные соседи. Окурки от них под окнами? Все лучше, чем иголки шприцев.

Лера лежала, принюхиваясь к запаху сигаретного дыма. Голова плющила подушку, как чугунная гиря, глаза резало и жгло. Не глядя на часы, она знала, что недоспала после ночной смены как минимум час, а то и два, и ей уже не уснуть. Голос соседа, басовитый и самодовольный, бил по голове дубинкой. Она накрылась подушкой, но он и тут ее достал.

Пришлось вставать. Переступила ногами на ледяном полу, ойкнула. Бледная, с зеленоватым отливом на коже от занавески на окне, побежала к платяному шкафу. Открыла дверку и, лязгая от холода зубами, надела спортивные синие штаны и кофту с капюшоном, натянула шерстяные носки.

Застыла перед ворохом одежды. В половине шкафа слева – мамины вещи на плечиках. Любимое пальто баклажанового цвета, джинсовая куртка, блузки, кофты, синяя юбка. На полочках аккуратными стопками джинсы, белье, майки, топики. Лера стиснула зубы. Уже больше года она делит шкаф с покойницей, ну куда это годится?

Решение пришло моментально. Выгребла в два захода мамины вещи прямо на пол. Принесла с кухни черные мешки для мусора, запихала в них всю одежду. Села на стул, оглядывая дело своих рук. Глубоко в животе скулило раскаяние, бесполезное чувство жалости, но в голове посветлело, и в комнате, кажется, стало просторнее. Даже дышать стало легче.

– Прости, мама, но надо жить дальше.

Взгляд ее скользнул по письменному столу, большую часть которого занимала мамина старая швейная машинка. Черный изогнутый чугун и хромированные детали. Золотая ветвь орнаментов с двух сторон. С иглы свешивалась белая нитка, еще мама вдевала. Машинка останется.

Лера взяла мешки в руки, увесистые и пузатые, пластик на одном поддался под ногтями, лопнул, но не настолько, чтобы вещи начали вываливаться. Понесла медленно, вроде как нерешительно, а потом все быстрее, через дверь в гостиную и дальше, и, если бы позволило место, побежала бы, лишь бы поскорее избавиться от ноши, но комната кончилась балконной дверью.

Лера вынесла мешки и кинула в угол на старые сапоги, скрученные, потрескавшиеся от влаги. Пусть пока тут полежат. Она уже шагнула к двери, но почему-то остановилась против воли, медленно обернулась, словно опасаясь спугнуть что-то там, в углу, и наклонилась над черным, матово-блестящим пластиком.

Из рваной дыры ближнего к ней пакета что-то торчало. Лера ковырнула пальцем. Зацепила. Вытащила сквозь дыру из внутреннего кармана пальто, как дохлую лягушку из болота, толстый бумажник коричневой, обшарпанной от времени кожи. Пахнуло бумагой и давно выветрившимися цветочными духами.

Открыла бумажник. В одном из отделений лежал сложенный лист бумаги, исписанный бледно-фиолетовыми чернилами, из другого торчала старая, порыжевшая от времени фотография. Лера села на пол, прямо в пыль, и аккуратно вынула и то и другое. На фото в черно-белой дымке прошлого века стояла ее мама, еще юная, в смешном пальто колокольчиком, держа за руку бородатого пожилого мужчину в короткой шерстяной куртке и шляпе на затылке. Мама приставила руку ко лбу от солнца, а старик опирался на деревянную трость. Мама широко улыбалась, глядя прямо в объектив, старик смотрел на нее с высоты своего недюжинного роста с заметным обожанием. Чудесная карточка. Живая и непосредственная, словно фотограф хорошо знал и маму, и старика. Лера отложила фотографию в сторону и развернула лист бумаги. Это было письмо, как она и думала. На сгибах оно истерлось до дыр, приходилось быть осторожной, чтобы не порвать. Почерк красивый, почти каллиграфический, но какой-то колючий.

Дорогая Даня!

Только моя безграничная привязанность к тебе еще дарит надежду на то, что это письмо найдет тебя в добром здравии и сможет помочь! Если бы ты знала, милая моя Дарюшка, как мне тут без тебя тоскливо! Если бы я был в состоянии все исправить, сделать так, чтобы ты вернулась, но, увы… Боюсь, содеянного не вернуть, тем более что на кон поставлена жизнь и благополучие всей нашей семьи.

В Ленинграде все по-прежнему. Вчера был чудесный солнечный день, но лица проходящих мимо нашей любимой скамейки казались мне ужасно старыми, синеватыми и пустыми. Как видишь, я все еще провожу много времени в нашем сквере. Там все помнит о твоих бойких шагах, о дивных глазах, жадно всматривающихся в мир.

Следующий абзац вымаран, не разобрать.

…Если нам уготовано судьбой больше никогда не встретиться, помни: сила, что живет в тебе, как и во всех нас в этой семье, может и должна быть направлена как на достижение личной гармонии, так и на общее благо. Как и ты нужна нам, мы, твоя семья, нужны тебе. Прости старого болвана, что не донес этого до тебя, и что, более того, сам виновен в том, что ты, дитя еще по сути, разглядела черное в сером, там, где остальным виделось белое и единственно разумное. Знаю, ты справедливо считаешь нас чудовищами, но мы твоя семья. Ты – часть нас, и по крови, и по призванию, и по тому, что только нам дано от бога, и в сердце своем, глубоко внутри, я уповаю на то, что ты способна разглядеть всю картину.

Молю бога о твоем благополучии ежеминутно. Храни тебя господь, дитя мое!

Твой дед,

Неразборчивая витиеватая подпись.

12 апреля 1980 г.

Лера перечитала письмо, не замечая ни холода, ни онемевших от неудобной позы ног. Как после долгого плутания в густой чаще, она увидела просвет в колючих сплетениях веток, и во тьму проник лучик солнечного света. Лера знала, что мама приехала в Бердск из Ленинграда в 1979 году, ей тогда было восемнадцать лет. Мама не любила вспоминать ни про Ленинград, ни про родных, которые там остались. Какая-то тайна окружала те далекие события. Кажется, произошел семейный конфликт, вот мама и уехала. Буквально в никуда, в точку на карте. Это все, что знала Лера. И вот в ее руках письмо от дедушки, вернее, от ее прадеда, и фотография мамы с ним. Что значат туманные намеки в письме на силу, которой обладала мама и ее родственники и которая, возможно, есть и у нее,

Леры? Ей на миг показалось, что отгадка совсем рядом. Весь мир словно сдвинулся в сторону, как уходит в отлив море, открывая невиданные доселе вещи, мусор для одних, но сокровища для других. Сердце забилось быстро и настойчиво. А потом все пропало.

На Леру опять навалилась усталость после бессонной ночи. Ей никогда не разгадать эту тайну. Слишком мало данных. Фото старика, который наверняка уже умер, и письмо, не говорящее толком ни о чем. Она сложила все обратно в бумажник, сунула в карман кофты и встала, еле разогнувшись. Ноги закололи тысячи иголок. Отсидела.

Воздух прорезал собачий лай, остро, неожиданно. Лера выглянула наружу, вцепившись руками в перила. Сверху прилетела огромная капля, с треском разбилась о ее лоб, залила брызгами лицо и прогнала остатки сна. Внизу играли, бегая друг за другом, двадцатилетняя девочка Дуся и ее собака. Они выглядели абсолютно счастливыми. Дождь с ночи пролил так много воды, что машины, как катера, оставляли за собой треугольные волны там, где должна быть дорога. Дуся топала по лужам, разбрызгивая воду, ее собака носилась вокруг, уворачиваясь от мутных брызг, и пронзительно, до боли в ушах, лаяла.

Лера не сразу заметила Митю. Он стоял, привалившись спиной к сосне, и снимал сцену на видеокамеру. Лера свистнула и помахала ему рукой. Митя улыбнулся, помахал в ответ. Дуся тоже заметила Леру, подбежала под балкон и с важным видом показала язык.

– Привет! – крикнула Лера.

Дуся ответила что-то, словно ворона прокаркала, махнула рукой и убежала за собакой.

– Ты домой? – спросила Лера Митю.

– Да, со смены, – ответил он, убирая видеокамеру в сумку. Сверху он казался еще меньше ростом. – В магазине ничего не надо?

Лера пожала плечами:

– Вроде бы нет.

Она вернулась в квартиру и поставила чайник на огонь. Нарезной батон, масло, сыр и докторская колбаса – вот лучшие друзья девушки. Особенно если она с ночной смены.

Хлопнула входная дверь, и на пороге кухни возникли смешные полосатые носки. Потертые джинсы, забрызганные снизу, растянутая водолазка, пятитысячная купюра в руке и внимательные черные глаза чуть навыкате.

– Вот, – сказал Митя, – это за квартиру.

– Весьма кстати.

– Деньги всегда кстати.

– Золотые слова. Скажи их моему начальству в отеле.

– Может, и скажу при случае.

Митя смотрел на нее пристально, словно прицениваясь, хорошо ли лежит свет на лице и с какой диафрагмой ее сейчас лучше снимать.

На плите зашумел, захаркал кипятком старенький чайник.

– А где твоя машина? – спросила Лера.

– Отогнал еще вчера в Искитим. Стучит что-то в движке.

– Как же ты без нее обходишься?

– С трудом, если честно, – ответил он. – Но ничего, – Митя махнул рукой. – Завтра уже будет готова, заберу к обеду.

Лера улыбнулась.

– Чай будешь? – спросила она, доставая кружки из подвесного шкафчика.

– Угу, – кивнул Митя. Сел на табурет, так же пристально глядя на Леру.

– Все снимаешь? – она кивнула в сторону окна.

– Видео-то? – Митя улыбнулся.

Он снимал постоянно. Все, что считал мало-мальски интересным, а такого в Бердске навалом. Сначала подерутся, потом свадьбы играют.

Лера закинула в кружки чайные пакетики, как рыболовные снасти в реку, залила кипятком. Сказала задумчиво:

– Эта Дуся такая смешная.

Митя хмыкнул и повторил эхом:

– Смешная… Она живая. Такая, какой ее Бог создал. Без всего этого наносного, – поболтал пакетиком в кружке и снова уставился на Леру понимающими, грустными глазами. – Люблю за ней наблюдать. У нее абсолютно естественные реакции на все. Спонтанные, парадоксально чистые и наивные. Смотрю на нее, и оторопь берет иногда. В ее глазах такое можно увидеть!

Митя опустил взгляд в кружку, и Лера мысленно вздохнула с облегчением. Тяжело смотреть ему в глаза, когда он глядит на нее вот так, как сейчас. Иногда Лера чувствовала себя раздетой перед ним. Цыган он и есть цыган.

– И на тебя люблю смотреть, – сказал Митя, – ты тоже особенная.

Лера чуть не поперхнулась. Ничего себе сравнение! Она и Дуся.

– Знаешь, Лера, я мечтаю снять фильм. Большой, жизненный, светлый. А в главной роли должна быть только ты.

– Куда мне.

– Нет, нет, не говори так. У тебя талант. Ты настоящая! – Он снова поднял на нее свои колдовские, чуть раскосые глаза с длинными ресницами и улыбнулся. – Я тебя смущаю, да?

Лера пожала плечами. Ей хотелось провалиться сквозь землю от его слов. Она всегда чувствовала его особенное к ней расположение. Когда еще жива была мать.

Как только Митя появился в их доме в коротком белом халате и стал ухаживать за больной мамой, Лера сразу почувствовала это. И когда выла, буквально на стены лезла, а он остался. Само как-то все получилось. Ему было негде жить, а она была ошеломлена смертью мамы. И Митя остался. Как друг. Потом она заметила смену дней и ход часов, увидела, какой неухоженной стала квартира, и взялась за дело.

– Ладно, не буду тебя напрягать, – Митя допил чай и встал из-за стола. – Мне еще надо видео обработать со свадьбы.

– Бутерброд не будешь?

– Нет, спасибо, я в больнице пообедал.

– Ясно. Сколько, кстати, заплатили за съемку?

– Не так много, как хотелось бы, – ответил Митя, – но для первого раза сойдет… Ладно, не буду мешать.

Лера проводила его взглядом.

Скрипнула половица напротив ванной, из комнаты послышалось визжание вентилятора Митиного компьютера. Лера доела бутерброд, сполоснула чашки и вышла из кухни. Митя даже не взглянул на нее, когда она проходила через гостиную. Изучал мелькающие кадры на мониторе, подавшись к нему всем телом, словно хотел с ними слиться.

Лера прислонилась к стене, наблюдая. Синеватый свет монитора боролся на его лице с тусклым теплым светом из окна. Тучи на долю секунды разошлись, лицо его вспыхнуло золотом от упавшего солнечного луча. Митя прищурился, надел наушники, потянулся рукой к шторе.

«Удивительно, как я могу жить в одной квартире с чужим человеком? – подумала Лера и тут же возмутилась своим мыслям: – Да какой же он чужой?» Митя – единственный живой человек, который связывает ее с мамой. Митя был рядом, когда она уходила. Смущал только его взгляд, еще недавно робкий, мимолетный, а в последнее время открытый, долгий и требовательный. Лера не могла на него ответить, лишь пряталась, прикрывалась рутинной чепухой, ничего не значащими словами.

***

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Лера достала с полки книжку. Давно хотела дочитать. Легла поперек кровати, закинув ноги на стену. За окном начало темнеть, и ей пришлось зажечь свет. К тому моменту, когда медсестра расправилась с Макмерфи, Лера уже сидела, поджав ноги по-турецки. Щекам вдруг стало горячо, и она все не могла понять, в чем дело, пока на страницу не капнула слеза.

Лера отложила книгу и зарыдала. История попала в самую точку. Жалко и главного героя, и индейца, и того, что книжка кончилась, а больше всего она жалела саму себя. Лера рыдала по своей никчемной жизни. И злилась. На себя, застрявшую в этом городке, на маму, разорвавшую семейные узы и приехавшую в Сибирь, чтобы остаться здесь навсегда.

От ненависти к несправедливому миру у Леры сводило пальцы рук, живот холодило отчаянием. Она уткнулась лицом в подушку и потому не увидела, как комната озарилась зеленоватым светом, словно в открытую форточку залетел светлячок. Сияние расползалось из-под подушки, от рук Леры, просвечивая сквозь толстый слой пуха и ситца. Где-то далеко, словно в другом мире, раздался приглушенный хлопок, и свет пропал. В коридоре зашлепали босые ноги.

– Лера! – раздался голос Мити за дверью.

«Что это с ним? Странно слышать его таким испуганным».

Лера вытерла слезы и соскочила с кровати. Прислушалась.

– Чего тебе?

– Открой, пожалуйста, – прошептал Митя, – там чертовщина какая-то!

– Сейчас, только халат накину.

Глянула в зеркало: ну и чучело!

Открыла дверь и выглянула в гостиную.

– Что у тебя там?

Он протянул ей руку:

– Пойдем, там в кухне что-то странное происходит!

Пританцовывает на месте от нетерпения, а глаза испуганные, хоть и пытается выглядеть мужественно.

– Митя, ты меня пугаешь…

– Сам в ужасе… Смотри – руки трясутся!

Лера нащупала ногами тапки и поплелась за Митей в кухню. Тени побежали рядом по стене.

– Подожди, – Митя схватил ее за руку, едва Лера потянулась к выключателю, – не зажигай свет.

Отодвинул ее аккуратно в сторону, рука скользнула по бедру, первым вошел в темную кухню. Скрипнула половица, и затрясся холодильник. Так неожиданно, что Лера вздрогнула. Как из огромной пещеры, дохнуло по ногам могильным холодом. Неопределенность настойчиво толкала ее вперед. Она переступила порог.

– Стой! – крикнул Митя, но было поздно.

Под ногами Леры захрустело битое стекло. Если бы не тапки, изрезала бы ноги.

– Что за фигня? – крикнула, отскочив к плите.

– Тут был кто-то… – прошептал Митя. – Стой, сейчас свет включу, – на ощупь нашел выключатель, щелкнул. Ничего. Еще раз. Свет не зажигался.

– Ну что там? – спросила Лера. По спине ее побежали мурашки.

– Не включается…

– Я сейчас, – о на на цыпочках прошла к окну, аккуратно ступая вдоль шкафов, и раздвинула шторы. Сосны и все вокруг сияло серебром под ярким лунным светом. Половинка луны, огромная и толстая, висела за дорогой, после дождя превратившейся в речку.

Митя присвистнул, Лера обернулась. Лунный свет блестел на том, что когда-то было люстрой. Лера помнила ее с детства. Она была частью ее тесного, как детское платье, мира.

– Ну вот, люстра разбилась… – она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Стой там! – приказал Митя, принес щетку из ванны и прибрался. Осколки зазвенели в мусорном ведре. Потом подтянул табуретку, забрался и подсветил мобильником.

– Перегорела, – с казал он, – потому и не включалась. А болтик, который держал плафон, раскрутился, вот она и грохнулась. Свет был сегодня в кухне?

Лера пожала плечами.

– Странно все это, – сказал Митя, сойдя с табуретки. – А ты не слышала никаких звуков отсюда, перед тем как все грохнулось?

– Нет, – ответила Лера, доставая запасную лампочку из шкафчика. – Ты вкрути, а я кофе сварю, ладно? – она на ощупь насыпала в турку молотый кофе и поставила на огонь.

Митя зажег свет. Без люстры он был резким, не очень приятным.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что заснуть не мог? – спросил Митя.

– Это пару недель назад было, кажется? – Лера села напротив Мити, так чтобы видеть плиту.

– Ну да… Такая же чертовщина случилась, как сегодня. Я видео обрабатывал, как всегда, увлекся процессом, ничего не вижу, не слышу…

– Ой! Подожди-ка, кажется, закипает! – Лера подскочила к плите и выключила газ. Как раз вовремя. Пена, шипя, остановилась за пару миллиметров до края. Лера налила кофе в чашки через ситечко, поставила на стол.

– Знаешь, а у меня ведь до сих пор руки трясутся, – сказал Митя. – Я в такие вещи никогда не верил, хоть и цыган.

– А я тем более. Пока собственными глазами не увижу, ни за что не поверю ни в домовых, ни в нечистую силу.

Митя взял чашку с кофе в руки, отпил и покачал головой.

– Сижу я перед монитором, и вдруг по спине пробегает холодный ветер, словно окно открылось. Протянул руку, чтобы закрыть, а оно еще с зимы законопачено. И тут у входной двери, вон там, – Митя показал рукой, – раздается тихий такой мелодичный вой. Ну, не знаю, как будто в горлышко бутылки ветер дует. Слышала когда-нибудь? А я как раз пить захотел, дай, думаю, схожу, заодно гляну, что там. Может, в кухне ветром форточку открыло? Захожу, включаю свет. Ничего. Форточка закрыта. Попил воды и вернулся обратно. Подхожу, а на клавиатуре шапка зимняя лежит. Я уходил, ее там не было. Богом клянусь! Конечно, я подумал, что это ты прикалываешься. Подошел к двери. У тебя темно и тихо. Прости, конечно, но я к тебе заглянул.

– Да ну?

– А что еще оставалось? Я ж перепугался до смерти!

– Жесть…

– Так вот, когда глаза к темноте привыкли, вижу – ты лежишь на кровати и, явно, спишь. Но кто тогда шапку подложил? Веришь, мне так страшно было в комнату возвращаться, что я готов был у тебя на полу остаться до утра.

– Я бы тебя избила до полусмерти!

– Вот-вот. Поэтому я вернулся, убрал чертову шапку и попытался поработать. Куда там! Были бы глаза на спине, а так, сидишь, прислушиваешься и оглядываешься – вдруг кто-нибудь с топором сзади подкрадывается?

– Ты меня просто убиваешь, – засмеялась Лера.

– Мне не до шуток было. Как и сегодня, между прочим.

– А что сегодня?

– Почти так же, как и две недели назад. Только вместо шапки – люстра. Так же сидел за компьютером, и опять повеяло холодом, да таким, как зимой бывает, когда сорок градусов, или когда в гипермаркете в мясной отдел заходишь. У меня волосы на голове дыбом встали. А потом как шарахнет что-то на кухне! В ночи, бывает, ручку уронишь на пол, и то, кажется, шум – как при обвале в горах, а от этого грохота я аж на стуле подпрыгнул!

– И тогда ты постучал в мою дверь?

– Я еще до кухни сбегал, но не стал заходить. Показалось, что там был кто-то.

Лера пожала плечами. Фыркнула.

– Вот что я думаю про твою историю. Сквозняк, странные звуки в ночи, которые твое воображение довело до абсурда, сгоревшая лампочка, открутившийся винтик, из-за чего упала и разбилась люстра. Все перечислила? – Лера отнесла чашку к раковине, вылила кофе и сполоснула. – А хда, есть еще перепуганный жилец, который среди ночи стучит в дверь хозяйки квартиры. Что из этого могло бы заставить меня поверить в наличие потусторонних сил?

Она вернулась к столу и села на табурет.

– Издеваешься? – спросил Митя.

– Просто хочу спать, – Лера встала. – Спокойной ночи!

Вышла из кухни и по дороге в комнату, все девятнадцать шагов, думала, что напрямую связана с этими Митиными историями. В ее голове звучала строчка из письма прадедушки: «Сила, что живет в тебе, как и во всех нас в этой семье, может и должна быть направлена на достижение личной гармонии…»

«Сила и гармония – в от чего мне реально не хватает в жизни», – подумала она, засыпая.