Сказать «до свидания» иногда тяжелее, чем «прощай». Особенно если того, кому адресованы эти слова, нет рядом.

С утра все виделось по-другому. Дэн чувствовал себя последним подонком. Быстро собрался, уткнулся лбом в холодное окно. Вздрогнул, когда телефон пропищал сообщением. Подъехало такси.

Взял рюкзак и вышел, хлопнув дверью. Замок возмущенно щелкнул, по ногам просвистел холодок сквозняка. Дэн не спеша спустился по лестнице, рассматривая надписи на стенах, замечая пустые бутылки, мелкий мусор на полу, все то, без чего и не представишь обычный московский подъезд. Уезжать не хотелось.

На площадке между пятым и четвертым этажом кто-то выставил ненужную после ремонта мебель. Потрепанное бордовое кресло и торшер с пожелтевшим от времени колпаком занимали большую часть площадки, мешая проходу. Дэн загадал, что, когда приедет, они все еще будут здесь, и протиснулся мимо. Внизу по привычке проверил почтовый ящик. Вытащил ворох листовок и бросил в специально для этого предназначенную коробку. На улице рассвело. В этот ранний час только щебет птиц на голых деревьях да отдаленный шум машин с Ленинского проспекта указывали на то, что город еще жив. Но пройдет пара часов, и из сильно переоцененных квартир вылезут заспанные москвичи, движимые кто голодом, а кто похмельем. И зашумит столица.

Машина с шашечками на борту стояла прямо у подъезда. Водителя не отпугнули ни бетонные цветники, затейливо расставленные как раз для того, чтобы такие, как он, тут не ездили, ни перспектива объезжать эти уродливые конструкции задним ходом.

«Молодец, – подумал Дэн, – в его профессии по-другому нельзя. Пусть ненавидят, но только так он и может выжить в городе, где каждый за себя и все против всех».

Водительская дверь отворилась и наружу высунулась физиономия молодого таксиста с артистично растрепанными волосами песочного цвета и мешками под глазами. Похоже, он сегодня еще не спал.

– Багажа нету?

Дэн показал ему рюкзак.

Таксист моментально потерял всякий интерес. Нет багажа – не требуется никаких действий. Дэн кинул поклажу на заднее сиденье и сел вперед. В салоне пахло освежителем воздуха и пластиком. Дэн пристегнулся. Таксист покосился на него с легким укором.

– Десять лет безаварийного вождения.

– Без разницы, – ответил Дэн, – я всегда пристегиваюсь.

– В Домодедово?

Дэн кивнул.

– Налегке что-то сегодня? – спросил таксист, словно только и делал, что возил Дэна по аэропортам.

– Домой еду, – ответил Дэн.

– И где у нас дом? – спросил таксист, ловко лавируя между клумбами. От усердия он покусывал кончик языка.

– В Сибири, брат.

– Далеко тебя занесло… Не против, если я музыку включу?

– Давай, если не шансон.

Парень рассмеялся.

– Если таксист, значит шансон, да? Или как в американских фильмах, все полицейские жрут пончики? Стереотипы. Удивлен, что я такое слово знаю, да?

– Да нет, – сказал Дэн, – знавал я порядочных людей, которые в такси работали. Вон друг у меня, гитарист, чуть ли не десять лет баранку крутил.

– Ясно, – таксист пощелкал каналами, пока не добрался до «Нашего радио». Из колонок зазвучала песня «Чайфа». – Пойдет русский рок? Ты же рокер, судя по косухе и патлам.

Дэн усмехнулся:

– Пойдет.

Он ничего не стал говорить. Потерпит часок, не впервой.

Они выехали на Ленинский и понеслись по полупустому проспекту в направлении МКАДа.

– Я вот вообще не ожидал русского увидеть сегодня за рулем такси, – сказал Дэн после того, как «Чайф» отмучились и в эфир пошла реклама. – В последнее время одни таджики подвозят.

Таксист рассмеялся:

– Да, до хера их стало! А знаешь почему?

– Наверное, за копейки готовы работать?

– Ну, это само собой, но в основном потому, что москвичи работать ни хера не хотят. Реально! Москвич меньше, чем за сто штук, жопу с дивана не подымет. А у меня на этом такси тридцатка только получается, хоть ты вообще спать не ложись.

– Да ладно?

– Вот тебе и ладно. А спроси меня, откуда я родом?

– Ну. Откуда ты?

– А я отвечу, мне не западло. Я из города Городец, что на Волге.

– Слышал про такой.

– А знаешь, какие там пряники? – он на секунду отпустил руль и показал руками, будто держал кокосовый орех. – Ты таких сроду не пробовал. Но денег там нет. Поэтому я таксую в Москве.

Но скоро меня и отсюда выдавят, как гной из раны. И поеду я, ветром гонимый, до родного Городца. Буду пряники кушать и слезами запивать. А тебя таджики повезут. Нормально, нет?

Дэн уже жалел, что поддержал разговор. Он знал этот тип людей. У них на все есть собственное мнение, услышанное по ящику или рассказанное сменщиком. Иногда в их словоблудии встречаются и бриллианты, но внимать трепу целый час, чтобы поймать одну интересную мысль, Дэн не хотел.

– Нормально, – к ивнул Дэн и просто отрубил звук у таксиста. Он умел так делать, когда нужно. Губы шевелятся, рукой в воздухе машет, пальцами шевелит, а голоса не слышно. Только гнусавит по радио «Ляпис Трубецкой» и воют машины, пролетая мимо.

Дэн прикрыл глаза и подумал о Кристине. Эта его иголка и сцена в Бурденко словно нажали на тумблер в ее голове. То, что с ним случилось, довело ее чувство собственности до абсолюта. Разбудили в ней и жену, и мать одновременно. Всю зиму она бывала у него наездами, приезжала неожиданно и могла в час ночи уехать на такси. Куда? Он не спрашивал. Домой, полагал он. Могла остаться у него на ночь, на две, бывало и на три. Но всегда уходила. Легко. Мило улыбаясь. Без объяснений, без предупреждений. Не то чтобы Дэну это не нравилось. Его устраивал такой гостевой характер их отношений. Никаких обязательств. Быстрое пополняемое тепло, вспышка страсти и свобода на неделю. Они оба – музыканты, люди того круга, где постоянство не в ходу. Просто играли по правилам. Он нравился ей, его тянуло к ее непосредственности, легкости и поверхностности. В один момент все резко переменилось. Крис прильнула к нему в стремлении поглотить, сделать своим, растворить в себе. В некоторые моменты ему становилось страшно. Она вела себя так, словно… Он не мог подобрать слов, хотя это было так просто, так очевидно. Словно сошла с ума?

Было еще одно обстоятельство, мысли о котором не давали покоя. Он постоянно возвращался к ним и стоял на пороге этих размышлений, не решаясь войти и додумать их до конца. Вот и сейчас мысли его плавно перетекли к их последнему разговору с Лёхой. Почему Крис попросила ЕГО отговорить Дэна ехать? Почему они вообще общались за его спиной? Это новое чувство жгло его сердце, и он все не решался признать сам себе, что это ревность.

Дэн устал. Ему захотелось выйти, размять ноги, прогнуться в спине, потянуться. Впереди еще четыре часа полета до Новосибирска. Самолеты его просто убивали. Начинала болеть поясница, немели ноги. Он ходил по проходу или вставал в хвосте самолета у запасного выхода и смотрел в иллюминатор в расцарапанную бесформенную белизну. Путешествовать по железной дороге комфортнее, что ни говори.

«Надо было поехать поездом», – подумал он. Представил купе, горячий чай с лимоном на столе, смешливых официанток в вагоне-ресторане, долгие разговоры с попутчиками под хорошую водку. И все-таки нет. Это ведь еще несколько дней мучительных размышлений. Увольте. Добраться до Энска и узнать все – вот что ему нужно. И как можно скорей.

– Да куда уж скорей? – спросил таксист обиженно.

Он что, вслух сейчас думал?

– Раньше самолета не улетишь, – таксист поднял желтый от курения палец. – Во сколько рейс?

– В пятнадцать минут двенадцатого, – машинально ответил Дэн.

– Ну вот. А сейчас десять минут десятого. Скоро будем в аэропорту. Не переживай, друг, время есть.

Дэн кивнул. Чем быстрей заставляет нас бежать этот сумасшедший век, тем медленней нам стоит жить. Дышать в полную силу, не суетиться, не рвать рубаху. Идти, пританцовывая, радоваться крови, питающей мозг, и нейронным связям, в нем возникающим.

Радио захрипело Шевчуком. Он пел про мертвые парадные черного пса по имени Петербург.

Откуда группа «ДДТ»? Из Уфы, кажется. Вот еще кучка провинциалов, не устоявшая перед мрачными чарами Питера.

Дэн не понимал Москву, когда еще наездами бывал в обеих столицах. Питер был ему ближе своей поэтикой, европейской статью и четкостью линий, понятностью устройства. Вот тебе Невский, вот Нева. Каналы, как вены. Петроградская сторона, спальные районы в довесок. Бери на свой страх и риск по одной цене. Москва пугала его размером, раскиданностью маршрутов, островным устройством. Но стоило ему пожить в Москве пару месяцев, проехать кругом по Садовому на троллейбусе «Б», исходить центр хаотичными загогулинами по переулкам и тупикам, вдохнуть ее, обнять, чтобы принять разом, одним караваем, как он полюбил ее всей душой.

Москва теперь никогда не отпустит его, не отдаст другой земле, не простит измены, даже с его родной Сибирью, которую он оставил, сбежав в поисках лучшей жизни.

– Вот и приехали, командир, – о ткуда-то издалека, из туманной дымки раздался голос.

Дэн расплатился. Таксист помахал ему и укатил в ряду таких же желтеньких, как уточки для ванных, такси обратно в Москву. Стеклянной трубкой с сочленениями стоял перед ним аэропорт Домодедово. От бензиновых выхлопов стало тяжело дышать, Дэн поспешил внутрь.

Зарегистрировался на рейс, выбрав место у прохода, чтобы не перелезать через спящих людей, вызывая раздражение и укоры. Что он в иллюминаторе не видел? Облака?

Прошел досмотр. Удивительно, но бутылку воды у него не забрали. Так и осталась в рюкзаке приятным бонусом. Девушка на рентгене работала буквально с закрытыми глазами. Устала за ночь. Дэн пожелал ей мысленно, чтобы за оставшееся время ее смены ничего не случилось. Жалко будет. Милая такая.

До посадки оставалось время, и он встал перед витриной окна, глядя на летное поле.

Лайнеры за окном были прекрасны, солнце отражалось от их лакированных откормленных боков. В воздухе висело предвкушение. Оно порхало под низкими потолками, присаживалось на плечи людей, смотрело в идеально вымытые витрины, оно было присуще этому месту и само являлось его душой.

Кажется, ничего не поменялось с тех пор, как Дэн сбегал с уроков и ездил на автобусе в Толмачево, чтобы смотреть на самолеты. Те же ощущения восторга и предвкушения полета. Только теперь он их еще и побаивается. Когда это произошло? Трудно сказать наверняка, ведь раньше ему всегда нравилось летать, особенно он любил те мгновения, когда дух захватывает от перегрузок.

Объявили посадку. Он уехал на первом автобусе. Долго колесили по аэродрому, следуя совершенно немыслимому для обычной человеческой логики маршруту. Дэну хотелось, чтобы они кружили так вечно. Пару раз казалось, что они уже подъезжают, и люди начинали шевелиться, но электрический двигатель снова завывал, и они проезжали мимо очередного самолета, мимо хмурых людей с рациями, мимо заправщиков и тележек с наваленным как попало багажом.

Все когда-нибудь заканчивается. Ветер в дверях больно хлестнул чужими волосами по лицу, как плеткой. Когда начали запускать, толпа радостно зашумела, особо наглые пошли первыми, качаясь, как пингвины на крутом трапе. Дэн стоял в стороне. Трап представлялся ему лестницей на эшафот. Когда показался автобус со второй партией пассажиров, он тоже прошел пингвином по трапу. Пригнул голову, вошел. Улыбнулся стюардессе. Протиснулся мимо добросовестно утрамбовывающих ручную кладь на полки пассажиров. А вот и его место у прохода. Два соседних уже заняты молодой парой, это радовало. Не нужно никого пропускать, вставать и тесниться.

– Добрый день, – сказал Дэн, плюхаясь в кресло. Рюкзак кинул в ноги. Сиденье только выглядело удобным. В области поясницы торчал какой-то твердый валик, и Дэну пришлось спуститься всем телом вниз. В таком положении валик не давил, но колени упирались в переднее кресло. Экономкласс, что вы хотели?

– Здорово, – парень слева протянул руку, – я Кирилл.

Лицо его было красным от загара в рамке окладистой бороды, цепкие черные глаза смотрели пытливо. Он походил на геолога, только вместо энцефалитки на нем были белые шорты и цветастая гавайская рубашка.

Дэн представился в ответ и пожал руку.

– Это моя супруга, Лена.

Из-за плеча Кирилла выглянула рыженькая, веснушчатая лисичка:

– Привет! – сказала и хихикнула: – Вы такой… – она молчала в поисках слова. – Помоги мне, Киря! – ткнула мужа локтем в бок.

– Лена хочет сказать, что ей нравится твоя куртка.

Лисичка одобрительно кивнула.

– И штаны кожаные.

– Да, – сказала она, – и вообще я балдею от мужчин с украшениями. Это так… – она опять не нашла подходящего слова. Закусила губу, нахмурила лоб, наконец нашла, аж засветилась вся. – Так мужественно! Правда, Кирилл?

Кирилл пожал плечами.

– А знаете что? – сказала Лена. – Вам, наверное, нечасто делают комплименты, да? Думаю, вас просто побаиваются. Вон вы какой…

– Крутой, – подсказал Кирилл.

– Ну да, крутой, только я другое сказать хотела, Кирилл. Вот снова ты меня перебиваешь! – она показала ему кулак. – Я хотела сказать, что он суровый. Люди, наверное, и подходить-то к нему боятся.

– Вот как? – удивился Дэн.

– Ну да. Только он не страшный, хоть и… – Лена толкнула мужа локтем. – Ты заметил, что у него глаза разного цвета?

– Разве так можно, Лена?! – Кирилл даже поперхнулся.

– Да ничего, я привык.

– Скажите, Денис, это у вас контактные линзы? Образ такой?

Дэн усмехнулся.

– Интересная версия, но нет. У меня с рождения разные глаза. Довольно редкое генетическое заболевание. Называется гетерохромия.

– Правда? – всплеснула руками Лена. – Так даже интереснее. Вы, наверное, музыкант, судя по образу?

– Ну да, гитарист.

– Вау, супер! Никогда с настоящим музыкантом не разговаривала!

– Лена, ну чего ты к человеку пристала? Может быть, он отдохнуть хочет, вздремнуть.

– Все нормально, – сказал Дэн, – я не устал. Выспался и совсем не против пообщаться.

Он не лукавил и был рад общению. Как минимум оно отвлекало от предполетного мандража.

Только Лена раскрыла рот, в динамиках затрещало, и еле различимый женский голос прощелкал: «Уважаемые пассажиры, экипаж корабля «Боинг 737–800» рад приветствовать вас на борту. Наш рейс совершит полет по маршруту Москва – Новосибирск… – дальше что-то неразборчивое. – Спасательные жилеты находятся под сиденьями ваших кресел. Кнопка вызова стюардессы на верхней панели. В течение полета вам будут предложены прохладительные напитки и горячий обед. Командир корабля – заслуженный пилот России Александр Селуянов. Пожалуйста, пристегните ремни. Экипаж желает вам приятного полета!

В животе у Дэна словно хорек завозился. Царапнул и потянул жилы вниз. Началось.

– А в Новосибирск вы на гастроли, да? – спросила Лена.

– О нет! Я в отпуск еду, к маме. Энск – мой родной город.

Кирилл хлопнул Лену по руке:

– Смотри, сейчас шоу будет.

– Да видела я это уже, – ответила она и наклонилась через мужа к Дэну, не проявив никакого интереса к стюардессе в проходе.

– Из Новосибирска, говорите? Земляки, значит! А мы с Кириллом из Бердска. Из отпуска домой летим.

– То-то гляжу, вы загорелые оба, – сказал с улыбкой Дэн.

– Мы любим солнышко. Целый день можем у бассейна проваляться.

– Где ж в апреле загорать можно? – спросил Дэн.

– В Египте! – ответила Лена. Кирилл кивнул.

– А не страшно там? Ну, террористы и все такое.

– Да какие там террористы? Мы ж две недели из отеля никуда не выходили. Еда, напитки – без ограничений, пляж за забором, еще и с охранниками, – затараторила Лена.

– Да мы, вообще, большую часть времени у бассейна провели, – добавил Кирилл.

– Да и потом, – Лена обняла Кирилла, – мне с моим мужем ничего не страшно. Вон он какой у меня здоровый!

За разговором никто из них не заметил, как самолет вырулил к взлетной полосе.

Завыли турбины, и все в салоне мелко задрожало.

– Ой, – пропищала Лена и схватилась за мужа. Кирилл быстро перекрестился три раза. Дэн откинул голову на кресло и прикрыл глаза.

Двигатели взвыли еще сильнее, слишком громко для того, чтобы думать. Секунда, две, три, и словно подпорку из-под колес выдернули. Самолет рванул вперед с такой силой, что пассажиров вжало в кресла. Сзади заплакал ребенок.

Самолет подпрыгнул и оторвался от взлетной полосы. Так легко рванул вверх, словно был бумажкой, а не многотонной конструкцией с пассажирами и грузом. На соседнем ряду впереди зазвенел колокольчик вызова бортпроводника. Еще один сзади. У Дэна заложило уши. И это все? А где обычный ужас? Странно, но разум молчал. Тишина внутри, а вокруг все как всегда. Дети плачут, взрослые цепляются за подлокотники до побелевших костяшек, старики хватают воздух впалыми щеками, сумасшедшие начинают петь, влюбленные держатся за руки и смеются.

Кирилл с Леной прилипли к иллюминатору, из-за гула мотора не было слышно, о чем они говорят. В такие моменты тянет к близким.

Они взлетели удивительно быстро. Или это только показалось Дэну? Зажегся свет, звякнул звоночек, и погас значок «пристегните ремни». Начали развозить напитки.

– Что будешь? – спросил Кирилл у Лены.

– Не знаю, – ответила она растерянно. – А что дают?

Они напряженно вслушивались в общий гул голосов, звуков, шорохов. Вылавливали, как неудачливый рыбак мелкую сорную рыбу.

– Что будете пить? – с прашивала стюардесса. – К ола, яблочный сок…

Дальше прозвучало что-то неразборчивое, потому что пацан сзади захохотал – видно, мама его пощекотала. Прислушались к тележнице в другом ряду. Она как молитву повторяла тот же набор слов, и они выловили томатный сок и фанту.

– Все ясно, – сказала Лена. – Я буду томатный сок.

– Я тоже, – кивнул Кирилл.

«Почему большинство пассажиров заказывает томатный сок, когда на земле он никому на фиг не нужен, только любителям “Кровавой Мэри”?» – подумал Дэн.

Стюардесса ткнула Дэна коляской в колено, сдала назад и пихнула снова. Заглянула, увидела его ногу, извинилась и поправила прическу.

– Что желаете пить?

Дэн взял инициативу в свои руки:

– Два томатных сока ребятам и минеральную воду без газа для меня.

– Ой, а я передумала, – пискнула Лена. – Мне тоже минералку без газа.

Стюардесса улыбнулась и налила напитки в бумажные стаканы. Дэн передал два стаканчика ребятам, взглянул на табличку с именем девушки на ее груди и попросил:

– Ирочка, вы мне еще один стаканчик минералки сразу налейте, пожалуйста.

– Да, конечно, – ответила она. – Могу бутылку оставить…

– Вот спасибо! – Дэн поставил минералку на пол между ног.

Тележка покатила дальше.

– А вы опасный тип! – сказала Лена и отпила воду из стакана. Было видно, она жалеет, что отказалась от сока. – Как вы ловко с женщинами…

– А давайте выпьем! – неожиданно для всех сказал Кирилл. – Мы в дьюти-фри кое-что купили, – о нвопросительно посмотрел на Лену. Она застыла на мгновение, потом достала из-под сиденья пакет. В нем отчетливо звякнуло. Так звучит только фирменная выпивка.

– Виски? Текилу? – спросила Лена с интонациями официантки. У нее так похоже получилось и такое умильное выражение лица она состряпала, что Дэн улыбнулся.

– Не жалко вам? – спросил он. – Домой ведь везете.

– Мы их купили, чтобы выпить с хорошими людьми, – сказал Кирилл. – Вот тебя встретили.

– Тогда виски, – сказал Дэн, – по чуть-чуть.

– А стаканы? – огорчилась Лена.

– Можно и из горлышка, – сказал Дэн, пожав плечами.

– Аминь, – Кирилл аккуратно, с видимой любовью к предмету откупорил бутылку зеленого стекла с желтой этикеткой. Понюхал и расплылся в улыбке. – О божаю запах «Джеймесона»!

В проходе опять появилась тележка.

– А вот и закуска, – сказал Дэн.

– Офицеры после первой не закусывают! – сказал Кирилл, сделал маленький глоток и передал бутылку Лене.

– Ой, нет, я не буду пока, дождусь закуски. И стакана.

Дэн взял бутылку и глотнул, не дотрагиваясь губами до горлышка. Немного виски пролилось на футболку. Он закашлялся и засмеялся одновременно.

Потом они пообедали и выпили еще. И Лена выпила. Из стакана. И полились вместе с виски рассказы про Египет и про жизнь в Бердске. Дэн больше слушал. В груди его потеплело от выпитого и от приятного общения.

За разговорами незаметно пролетели четыре часа полета. Самолет зашел на посадку и скоро заскрипел шинами по новосибирской земле. И снова Дэн не испытал паники, даже разочаровался. Потолкались шумно в проходе, вышли на трап. Дежурное «спасибо» стюардессе (а вот эта не против пообщаться с ним вне самолета – видно по глазам). На входе в аэропорт Дэн обменялся с Кириллом телефонными номерами.

– Ну, звони, заезжай в Бердск. У нас рыбалка – закачаешься!

Кирилл и Лена остались получать багаж, а Дэн прошел на выход.

***

Дэн включил мобильник и написал сообщение Крис.

«Прилетел в уездный город N. Здесь сплошь горбатые карлицы и их ручные драконы. Скучаю смертельно!»

Телефон пискнул в ответ. Нет, не то. МТС, роуминг, тарифы, скукотища.

Вместе с суетой аэропорта на него навалилась усталость. Следом головная боль. Слишком яркий свет, чересчур гулкие звуки. Или это от виски? Мир завертелся перед глазами калейдоскопом, заставив привалиться к колонне в поисках опоры. Радостные и грустные лица, растянутые, словно он смотрел на мир сквозь широкоугольный объектив, чужие царапающие взгляды, бессмысленный гул человеческой речи под шарканье сотен ног по клеткам пола и треск чемоданных колес. Ларьковое мельтешение, цветовое безумие. Низкий гнутый потолок падал на него угрожающе беззвучно, за голубыми окнами махала ветками темнота.

Четыре часа полета сожрали всю субботу. Вроде невелика потеря, а все равно жаль. Дэн в Толмачево, никому не нужный, будто и не уезжал вовсе. Словно только собирается сейчас лететь в Москву. Снова оставляет мать и друзей, магия дружбы с которыми ограничена городскими пределами. В сотый раз переживает разрыв с родиной, с тем, что начертано на роду. А может, это и есть его судьба – все бросать, сжигая за собой мосты?

Ерунда. Просто кончился один период жизни и начался другой. Он поехал за мечтой и ничего никому не обещал. Мама плакала, но благословила. Про друзей ему и говорить не хотелось.

Вернется сейчас домой, а там все как и было три года назад. Его комната, окно, в которое курил, подоконник, сидя на котором мечтал о новой жизни, грохот посуды на кухне и треск иглы на пластинке «Пинк Флойд». Дэн помотал головой, прикрыл на мгновенье глаза, чтобы не видеть мельтешащего безумия.

Ничего не будет прежним. Ему придется задать вопрос, ради которого он и приехал сюда. И тогда все изменится. Или нет?

«Хватит гадать», – Дэн оттолкнулся спиной от колонны и пошел к выходу.

– Денис!

Так бывает. Человека разрывает пулями, а он все еще идет, не замечая.

– Цветков! Денис!

Он обернулся, и что-то визжащее и приятно пахнущее (травянисто-пряный аромат) повисло на нем, обняв за шею. Девушка. Симпатичная и неуловимо знакомая. В сером пиджаке с золотой аэрофлотовской нашивкой.

– Не узнал, что ли? Света я, одноклассница твоя!

Вот теперь он ее вспомнил. Да и как можно не узнать Светку, их школьную заводилу? Какая там у нее фамилия была?

– Светка! Ну ты даешь! Дай-ка я на тебя посмотрю.

Она кокетливо привстала на цыпочки и крутанулась перед ним. Сколько лет со школы прошло, а она все такая же. Даже похорошела. Чуть раздалась в бедрах, да и грудь у нее, помнится, чуть меньше была. Ну а ноги всегда были на пятерку. Типичная красавица-сибирячка.

– Смотрю – лицо знакомое, – с казала Света, – а волосы-то! А куртка какая! – она стерла помаду с его щеки. – Да еще и серьга в ухе! Ну ты, Денис – настоящий рокер.

– А ты, Светка, все хорошеешь. Правда.

– Да ну тебя, Цветков, – она махнула рукой, но глаза блеснули – польщена. – Приехал откуда-то?

– Из Москвы. В отпуск.

– Ого! Молодец! Всегда знала, что ты многого в жизни добьешься, – она кокетливо одернула юбку. – Надолго к нам?

Денис пожал плечами:

– На пару недель, маму проведать.

Света кивнула понимающе.

– А ты стюардесса?

– Была, – на секунду сквозь пудру и тональный крем прорвалась грусть и сожаление. – Теперь вот тут, в Толмачево, в компании.

– Тоже неплохо, – сказал Дэн, – не разобьешься зато.

Света засмеялась. Смех ей шел.

– Ладно, я пойду, – сказал Дэн, – мать переживает.

– Телефон дай на всякий случай, – Света достала айфон последней модели.

Он продиктовал ей номер и тут же пожалел. Зачем ему все это сейчас?

– А моего мужа тоже Денисом зовут, представляешь?

Он хмыкнул. Мужа она вовремя в разговор ввернула.

– А теперь запиши мой, – с казала она, закусив нижнюю губу, и набрала его номер. Этой прикушенной губкой она в свое время не одно сердце разбила.

Телефон завибрировал. Дэн отменил звонок и создал новый контакт. Фамилию он так и не вспомнил и записал ее как «Света Одноклассница».

«Сотру потом», – подумал он. Общаться с одноклассниками не входило в его планы.

– Ну, ладно, – сказал он. – Давай, что ли?

– Давай, – она прижалась на секунду к его груди, теплая и мягкая, чмокнула в щеку. – До встречи!

«Кажется, она нравилась мне классе в девятом? Или то была Вика?» – мелькнуло в мозгу. Света посмотрела на него так, словно старалась запомнить навсегда, и помахала радостно, пятясь к зоне регистрации.

***

– Вилюйская, сорок пять, – сказал Дэн, сев в такси, – это в Октябрьском районе.

– Пятьсот рублей, – ответил таксист. В отражении зеркала заднего вида блеснули золотые зубы. Остальное лицо напрочь закрывала тень от кожаной кепки. Еще были видны руки с волосатыми пальцами на баранке руля. От таксиста пахло одеколоном и рассольником, такой привет из девяностых. Салон освещался плохо, и это устраивало Дэна. Не операцию же на сердце здесь проводить?

Машина тронулась с места, в салоне запахло бензином. На «Юмор ФМ» перезрелые подростки устало шутили, переругиваясь друг с другом. Свет фар выхватил непривычно низкие деревья на Омском тракте. Дэн смотрел на россыпь огней в темноте и думал, что это мог быть любой другой русский город. Трасса, шорох шин, пролетающие мимо огоньки, щиты с однотипной рекламой. Все о тех же квартирах в ультрамодных жилых комплексах, о глобальных скидках на всякую муру. Мимо проносились картонные красотки в шубах, которые должны были возбуждать интерес, а на деле вызывали лишь тоску и зевоту.

«Зачем я здесь? – в сотый раз спросил себя Дэн. – Что конкретно хочу узнать?»

Они нырнули под эстакаду, и над ними прозвенел поезд. Словно стальными гвоздями бил в мозг на каждом стыке.

«Поехал бы железкой – еще бы валялся на полке и читал книжку и впереди была бы ночь под стук колес. Романтика. Остался бы – завтра поехал бы на репетицию, а сегодня, вероятно, общался бы с продюсером. Упущенные возможности на каждом шагу. Кто знает, где тот перелом, на котором жизнь ухает вниз со всей скорости? Что ждет в завтрашнем дне, если и сегодняшний не совсем понятен?»

Дэн узнавал в темноте очертания родного города, но это не радовало. Знакомые места как любимые когда-то песни: ты сходил по ним с ума, а потом слушаешь через много лет и удивляешься: что такого особенного ты в них находил? Даже когда под Октябрьским мостом заблестела тысячами огней Обь, Дэн не почувствовал ничего, кроме усталости. Он всегда знал, что дорога ведет его только вперед, и теперь как никогда остро ощутил сожаление оттого, что вернулся.

«Даю себе три дня, – подумал он, – три дня, и возвращаюсь домой. В Москву».

Вот и знакомая полукруглая девятиэтажка. Он расплатился, вышел из такси, удивляясь своему равнодушию. А сердце молчит, хотя должно бы отозваться. На кухне горит свет. И домофон, как всегда, не работает, дверь нараспашку. Побитая плитка приветственно проклацала под ногами. Изрезанное, расколотое дерево перил с сигаретными отметинами пожало руку.

Дэн поднялся на четвертый этаж. В холле опять лампочка перегорела, и, как всегда, никто не заменит. Дэн встал перед дверью в родительский дом, положил руку на обивку, когда-то похожую на кожу, а теперь покрытую тесной паутинкой трещин, скрученную в местах изломов, твердую и хрупкую. Все сделано руками его отца – е ще одна причина, по которой здесь трудно дышать. А мать цепляется из последних сил за незримое присутствие, за его дух, за жалкое, рассыпающееся наследие. В этом вся разница между ним и матерью. Дэн закрывает границы разума, не в силах выдержать ужас воспоминаний, а мать перекатывает мысли в голове, как мраморные шарики, пытаясь согреть дыханием мертвый камень. Для мамы память о муже – это все, что у нее осталось, для Дэна – лишь грустная, ушедшая в небытие частичка прошлого, без которой он может двигаться по жизни дальше.

Понять – значит стать ближе. Они с матерью стремительно отдалились после смерти отца. Она рыдала, качаясь взад и вперед на стуле, как маятник, он затыкал уши и уходил из дома. Снова и снова, пока не собрал самое необходимое и не уехал в Москву. Он посылал матери деньги, звонил ей как минимум раз в неделю, и каждая минута разговора с ней высасывала из него год жизни. Так ему казалось. Особенно в последнее время. И вот он здесь, перед дверью отчего дома. Уперся головой, закрыл глаза. Тихо в подъезде, ни шороха за дверью. Не решается войти.

А ведь мама никогда не держала на него обиду долго. Как бы больно он ей ни делал, она прощала все. А он часто делал ей больно. В юности, когда искал себя и в поисках терялся, пропадал на несколько дней, приходил смурной, полупьяный. Да он просто не помнил, где и с кем провел последние сутки. Был концерт, он играл с группой: шаг со сцены – с права толстое горлышко бутылки с виски, слева дымящаяся папироса с запахом хвои. И все кружится, и безудержный хохот в ушах. Но Дэн всегда возвращался домой, как бы глубоко ни погружался. Заходил, заползал, или заносили и бросали у двери, а она его снова прощала. Несмотря на всю злобу, что он пригоршнями бросал в нее. И когда умер отец. Тогда тоже.

«Милая мама, – подумал он, – какое же у тебя терпеливое сердце».

Не отнимая лба от прохладной двери, Дэн нащупал кнопку звонка и надавил коротко. Внутри зачирикал звонок и спустя пару секунд раздались шаркающие шаги. Дверь открылась, лишив его на долю секунды опоры.

Боже! Какой же она стала!

– Мама. Мамочка. Какая ты маленькая! Дай я тебя поцелую! – Дэн помнил эту серую кофту из ангорской шерсти. – Ты в ней совсем утонула, мама…

Они стояли, обнявшись у порога. Дэн наклонился, согнув ноги в коленях, а она что-то говорила, наглаживая его маленькими сухими ладонями, и смотрела в лицо, то улыбаясь, находя давно забытые черточки в его лице, то хмурясь, замечая, как он возмужал и огрубел, и эти молниеносные смены в ее лице и шепот, кажущийся бессвязным, делали ее похожей на сумасшедшую.

Дэну на секунду стало страшно, а потом она потрогала сережку на его левом ухе, покачала головой и сказала:

– Ну, Денис, ты даешь!

И снова стала собой, словно и не было нескольких лет разлуки. Те же родные голубые глаза с поредевшими ресницами, тот же гордый прямой римский нос, та же насмешка на губах.

– Как же я рада, что ты приехал, сынок!

– Ты все такая же, мамочка.

Она махнула рукой в ответ:

– Не мели ерунды! – и завела любимую тему: – С работой все в порядке?

– Нормально с работой.

– Ну и хорошо, – она смотрела на него снизу вверх, не отрываясь, и он не выдержал, отвел взгляд, словно провинился в чем-то или она поймала его на лжи.

– Работа – это главное в жизни, Дениска. Работа и семья. Верно?

Он виновато улыбнулся.

– Все катишься по наклонной? – она, конечно же, шутила, но и потихоньку подтягивала вожжи. Ох, мама, мама.

– Ну, ладно, проходи давай, – о на отпустила его. – Ч то я тебе на пороге допрос устраиваю? Пойду лучше чай поставлю на огонь. А ты пока раздевайся, руки мой.

Дэн скинул ботинки, не торопясь повесил куртку на крючок.

– Тепло у тебя.

– Что? – крикнула мама с кухни. – Как долетел?

– Хорошо, – крикнул он в ответ и зашел в ванную. Пожелтевший пластик шкафчика с мутным зеркалом над раковиной. Стиральная машина Bosch, еще он покупал. Посредине ванны – кривоватое сиденье с синими резинками, цепляющееся за бортики. На полу крашенная коричневой краской мелкая плитка, знакомая с детства. Стены в лохмотьях отстающей побелки.

«По-хорошему, тут ремонт нужен», – подумал Дэн.

– С молоком чай будешь? – крикнула мама.

– Да, – крикнул он в ответ, затем намылил руки, хорошенько, с чмоканьем, помыл. Встряхнул, потянулся за полотенцем. Дэн помнил его. Когда-то оно было веселого синего цвета, с годами стало пыльно-серым. Вот и знакомый якорь в уголке. Ничего не поменялось, за исключением мелочей.

Выходя из ванны, зацепился ногой за порог. Чертыхнулся и увидел себя в зеркале напротив. Черный, мрачный человек с диким взглядом разных глаз, словно и не он вовсе. Такому место только в психушке.

«Рокер в отставке со швейной, мать ее, иголкой в голове».

Из кухни раздавался звон чашек и все те мелкие знакомые звуки, из которых строится домашний уют. Дэн провел пятерней по волосам и улыбнулся мрачному человеку в зеркале. Тот ответил ухмылкой. Как-то неубедительно.

«Побриться бы не мешало, а то как бродяга из ковбойского фильма. А если вот так?» Мужик в зеркале улыбнулся ему как другу. Искренне и в полный рот.

«Уже лучше. Так и иди. И нечего мать на ночь глядя тревожить. Она тебя столько ждала, не надо ее расстраивать. Не сейчас».

Сегодня только хорошее. Только пирожки и чай. Только peace, love and understanding.