Москва – город миллионов лиц, впрочем, как и любой другой мегаполис. Иногда эти лица улыбаются вам, иногда скалятся, но чаще попросту безразличны. Москва прекрасна, если на душе поет весна в унисон с симфонией городских птиц и автомобильных гудков. Она может быть ужасна, когда все валится из рук, и там, где еще вчера был свободный проход, упираешься в очередной бетонный забор. Для влюбленных Москва – волшебный храм с припрятанными от чужих глаз секретами и тайнами, лучший город на планете как летом, так и зимой. Часто случается, что уже пришедшая по всем признакам московская весна отступает, смотрит исподлобья, как бегут под обжигающим ледяным дождем не ожидавшие такого коварства горожане. И небо тогда низкое, серое. Поднимаешься на улицу из перехода, и кажется, что вот сейчас встанешь на последнюю ступеньку, зацепишь небо и будешь ходить с куском облака на голове, как в шапке.

Сегодня в Москве случился именно такой день, когда хорошо остаться дома под теплым светом лампы и наслаждаться чаем с лимоном. Повезло тем, кто может поспать подольше и глазеть в окно на спешащих людей, залитые дождем очки и стекла машин. Тысячи несчастных москвичей вынуждены бежать на работу и там, зажимая зевоту, пялиться в экраны с графиками и электронными письмами.

Дэну вроде бы проще. До самолета оставалось два дня, капризы природы не волновали его так, как большинство работников в офисе. Они входили сегодня шумнее обычного, громче скрипели плащами и дождевиками, топали ботинками, кляли погоду и жаловались на сонливость и головную боль. Работники заставляли все пространство раскрытыми мокрыми зонтами и, чертыхаясь, незаметно пинали чужие. Они торопили время в ожидании лета, как ускоряют дни до выходных, а часы – до обеда, не понимая, что, заставляя время бежать, пропуская слякоть и морозы, понедельники и четверги, они перематывают большую часть своей единственной жизни.

Дэна мучила головная боль, и он прислушивался к себе, гадая, не от иголки ли она, но в его глазах Москва, хмурая и ненастная, выглядела как любимая женщина в плохом настроении. С кем не бывает? Не проклинать же за это. Гораздо приятнее, а главное, умнее и дальновиднее тихо подойти, обнять и поцеловать нежно, прижать ее голову к груди и, укачивая, прошептать: все пройдет. Все будет хорошо. Я вернусь.

Дэн уже скучал по Москве, зная, что через два дня улетит за четыре тысячи километров на восток. Он скучал по коллегам, поднимал взгляд, смотрел, как они работают, а иногда ленятся, и ему уже недоставало ежедневной рутины, сдерживающей его рокерскую душу. Но больше всего, до комка в горле, он тосковал по Крис.

Вчерашний вечер получился тяжелым, моментами даже невыносимым. Но одновременно и прекрасным. Им казалось, что они лежат на острых лучах звезд на млечном пути, что черная бесконечность перед ними принадлежит только им одним, что это их кровь толчками питает весь мир. Грядущая разлука еще больше сблизила и еще дальше отдалила их друг от друга.

«Все будет хорошо».

«Я вернусь».

«Засыпай».

***

В одиннадцать часов пришло электронное письмо со ссылкой на демозапись от дяди Бори. А в обед приехал Лёха. Позвонил, когда Дэн доедал бизнес-ланч в кафе возле работы.

– Выходи, запись послушаем, поболтаем, – сказал Лёха.

– Сам, что ли, не мог послушать? – возмутился Дэн. Он не любил, когда его отвлекали в обед. – Чего приперся?

Вышел. Лёхин «форд» стоял, криво припаркованный в Проектируемом проезде, буквально в двух шагах. Размытый силуэт за противной завесой мелкого дождя, маскирующегося под туман. Всего пара шагов, но Дэн сразу отсырел. Плюхнулся на сиденье и пожал Лёхину руку. С волос капало.

– Чертовски рад тебя видеть, Стили Дэн! – сказал Лёха, вытирая руку о джинсы.

– Ну. Послушал уже? – спросил Дэн.

– Хотел бы соврать, что нет, – ответил Лёха, – но я всю дорогу ее на повторе гонял. Раз двадцать, наверное…

– Ну и как?

– Бомба!

– Ну, включай.

Лёха потер руки в предвкушении и торжественно нажал кнопку play на проигрывателе.

Раздался тихий щелчок, и под аккомпанемент дождевых капель, цокающих по крыше, зазвучал знакомый гитарный рифф. Он начался тихо, почти нежно, но с каждой секундой набирал мощь и напор.

Проходящая мимо девушка задела машину зонтом и заглянула внутрь. Буквально на миг взгляд Дэна встретился с ее взглядом, и вот уже ее спина качнулась в зеркале заднего вида и пропала вместе с кажущейся робостью первых аккордов. Звук рос, напряжение зашкаливало, и вот вступила вся группа, как единый живой организм – бас, барабаны и ритм-гитара, и над всем этим соло в рваном нервном полете. Начался первый куплет – хрипловатый чувственный вокал («Неужели это я?!») вел партию проникновенно, с легкой грустью.

Столько всего произошло с момента, когда они записывали песню, что Дэн не узнавал ее. Это он поет? Разве могут они играть так слаженно? Песня звучала мощно и четко, не придерешься, и было в ней что-то еще, некая скрытая энергия. То, что ощущалось нутром, что пряталось за словами и мелодией. Песня била в самое сердце.

В припеве подключился Лёхин вокал, получилось красиво. Можно, конечно, еще кучу разных эффектов и фильтров сверху наложить, но основа есть, и она неожиданно прекрасна. Мелодия вела вперед – второй куплет, еще припев, потом гитарное соло.

Песня разворачивалась перед ними в дождевых потоках на запотевшем ветровом стекле, в суетливых движениях бегущих мимо прохожих, в мельтешении зонтов и машин, незнакомая и до боли родная. Выстраданная.

Когда стихли последние аккорды, ни Дэн, ни Лёха не шевельнулись. Сидели и смотрели на причудливо искаженные струями воды серые здания на другой стороне проспекта. Они слушали дождь и шум под колесами машин.

– Еще раз включить?

– Не надо.

Дэн потянулся всем телом, закинув за голову руки. Приятная легкость переполняла его.

– Ну, как тебе? – спросил Лёха, заглядывая в лицо.

– А дядя Боря точно нашу песню прислал?

Лёха засмеялся:

– Ты тоже почувствовал?

– Что? – Дэн прикрыл глаза. Так хорошо и спокойно ему не было давно. Может, и никогда.

– Ну, будто это не мы играем? Все так… – Лёха пощелкал пальцами, – слаженно, что ли.

Дэн кивнул.

– Офигеть, да? Я со многими фирменными музыкантами записывался, но такого чувства у меня еще не было.

– Потому что это наше. Это – «Атолл Бикини». Ты, я, Андрюха и Санька. Поэтому и пробирает так. Мы это выстрадали, вытерпели. Таскались на репетиции, придумывали, путались, снова и снова, спорили, даже ругались. Мы ткали эту музыку стежок за стежком, как ковер, и вот закончили, смотрим на него и не можем поверить, что это наших рук дело. Вот что реально круто! Ты никогда не испытаешь такого чувства, если будешь играть чужие песни, как бы хорошо у тебя ни получалось. Там чужие и пот, и слезы, надежды и разочарования. А это, брат, наше, и никто этого не отнимет. Твой гениальный рифф и мои слова, – Дэн говорил, не поворачивая головы к Лёхе. Смотрел вперед, в дождь. – Я помню ночь, когда их сочинил. У меня тогда волосы на руках дыбом встали. Как будто ангел-хранитель мне эти слова на ухо нашептал… А помнишь, как ты придумал гитарный ход?

– Конечно! У дяди Бори на студии был ремонт, и мы репетировали в чертовом курятнике на Белорусской, – он засмеялся.

– Точно. Это – часть тебя, как и ты всегда будешь частью этой песни, как и мы навсегда останемся в ней частичками друг друга, песчинками, мать его, «Атолла Бикини»!

– Никто этого не отнимет, – шепотом повторил Лёха.

– Слушай, мне уехать нужно ненадолго, – сказал Дэн.

– Что? Уехать?

Ему не пришлось притворяться, что он не знал о Новосибирске. После всего сказанного Дэном мысль о том, что он может покинуть их в тот момент, когда решается судьба, была для него слишком абсурдна.

– Как уехать? Куда?

– В Новосибирск… Так уж вышло. У меня мама заболела, надо лететь.

– Мама?

– Но я вернусь через месяц, как только все там улажу.

– А как же песня? Что с продюсером?

– Я же говорю, вернусь, и все разрулим. Никуда оно не убежит. Она же наша, эта песня. Вот она, – Дэн показал на флешку. – Ну, если хочешь, покажи ее своему продюсеру. Может, что и получится.

– Слушай, Дэн, ты не злись, но Кристина мне все рассказала, – Лёха решил играть в открытую. – Про иголку и все остальное…

– Что? – Дэн просто не поверил собственным ушам. – Крис?

– Ну да, Кристина. Старик, она переживает и просила с тобой поговорить. Вот я и говорю, – Лёха облизнул губы. – Не надо тебе ехать, чувак. Сам посуди, ну что это тебе даст?

Дэн молчал.

– Мне жаль, что такая фигня с тобой случилась, брат, но что есть, то есть. Уже не исправить. Только хуже сделаешь. Уедешь, а как же работа, Кристина, наша группа?

Дэн покачал головой:

– Все уже решено. Я и билет купил. Улетаю в субботу.

– Черт! – Лёха ткнул кулаком в руль.

– Ты вот что, – Дэн заглянул ему в глаза, – не говори никому о том, что знаешь, ладно? Как я и сказал, мама у меня болеет, понял?

Лёха кивнул:

– Ты не злись, я же как лучше хотел…

– Ну, офигеть! Просто заговор какой-то за спиной устроили…

– Прости, брат! Обещал ей поговорить с тобой… Да и потом, правда, как-то все это…

– Ладно, – оборвал его Дэн, посмотрев на часы, – мне пора.

– И что, не поиграем даже перед твоим отъездом? – спросил Лёха.

– Теперь только летом.

Дэн приоткрыл дверь, повернулся к Лёхе, хотел что-то сказать, но лишь хмыкнул неопределенно и махнул рукой.

– А песня классная! – крикнул Лёха, но Дэн уже выскочил. Натянул капюшон и поспешил в офис. По ту сторону дождя сидел, схватившись за руль, Лёха и провожал Дэна взглядом, пока тот не скрылся за углом.

***

Разница по времени между Москвой и Новосибирском четыре часа. Когда в Москве полдень, в Энске шестнадцать часов. Темнеет. А еще там на целых четыре часа ближе к лету.

Дэн хотел сделать маме сюрприз – просто заявиться домой после прилета, но передумал. Лучше предупредить заранее. Мамино сердце надо жалеть, все-таки уже шестьдесят восемь.

Усмехнулся мысленно: «А она меня жалела, когда иголку в голову толкала?»

Долго не мог собраться с духом, чтобы позвонить. Еще и по времени разница. Лучше всего сделать это утром до работы, но он смотрел на экран мобильника с буквами МАМА, сидя на кровати, и не решался нажать на зеленую кнопку. Что он ей скажет? Как теперь с ней разговаривать? Так и не позвонил.

Весь рабочий день Дэн с параноидальной периодичностью залезал в адресную книгу и пялился на эти белые буквы на черном фоне. МАМА. Видит бог, она обидится, если он не позвонит. Милая старенькая мама. И тут же било по мозгам, как током, воспоминание о проклятой иголке. Не вязалось это все. Пусть и было тридцать один год назад, почти полвека, но не могла же она так сильно измениться? Его МАМА не поступила бы так! Если подумать, то и отец бы ей не дал. Просто бред! Словно болезненный кошмар снова и снова носился по замкнутой ноющей петле.

Завтра пятница, до отъезда останутся сутки. Нужно звонить сегодня. И не думать о чертовой иголке! Он поговорит с ней об этом, когда приедет.

Около четырех часов Дэн наконец решился.

– Конференц-зал свободен? – спросил у секретарши Ани, высокой стройной девушки с грустными глазами.

– До обеда были переговоры с новыми поставщиками, – ответила она, подняв взгляд от экрана монитора. В зрачках отражались разноцветные шарики из игры на экране, – до завтра никаких встреч.

– Отлично, – он потянул ручку двери. – Мне нужно пару звонков сделать в тишине. Я там посижу, окей?

– Еще не убирались, – сказала Аня.

– Ты так говоришь, будто в конференц-зале проходила оргия, а не переговоры, – сказал Дэн.

Аня посмотрела на него с укоризной и вернулась к своим шарикам. А Дэн переступил порог.

В конференц-зале (в компании так называли небольшую комнату с овальным столом, шестью оранжевыми стульями и белой маркерной доской) было тихо, сумрачно и пахло коньяком. Тусклого света лампы хватало лишь на то, чтобы осветить три початые бутылки с минералкой, несколько стаканов, две вазочки с конфетами и печеньем и сам источник чудесного запаха. Арманьяк.

«Ну да, как без этого?» – Дэн взял бутылку, понюхал с наслаждением и поставил на место. «Все выжрали, сволочи», – подумал без особой злобы. Выпить в его конторе любили. Пили разное по всяким поводам. Арманьяк обычно означал успешные переговоры. Значит, Тима дожал еще одних производителей мягкой мебели. «Интересно, сколько дополнительных процентов с этих отжал? – подумал Дэн. – Видно, будет супруге новая шубка».

Он выкатил кресло и сел в самое темное место комнаты. От форточки по ногам сквозило. Посидел с закрытыми глазами, как боксер перед ответственным боем. Достал на ощупь телефон. Положил на стол, не открывая глаз. Так хорошо побыть в темноте, ни о чем не думая. Еще немного… Мысленно хлопнул себя по коленкам и открыл глаза. Вытащил телефон и быстро, чтобы не было пути назад, набрал мамин номер. В трубке пропищал тональный набор и зазвучали длинные гудки. Тревожно так. Гудка с пятого соединилось.

– Алё? – раздался мамин голос. Так четко и громко, словно она в соседней комнате. Даже слышно, как на заднем фоне бубнит телевизор. У Дениса сердце сжалось, как представил ее в прихожей с телефонной трубкой в руке. Пальцы тонкие с шишковатыми суставами и голубыми сосудами. Седые, короткие волосы и очки на носу с примотанной изолентой правой дужкой. Папины.

– Мам! Это я, привет!

– Денис, ты?

– Да, мама.

– Ой, а я как звонок услыхала, так сразу поняла, что ты. Все хорошо?

– Все нормально! Как ты, как здоровье?

– Да какое там здоровье? Жива, и то слава богу! Ты когда звонишь, звонки всегда длинные, сразу понимаю, что из Москвы.

– Ясно.

– Как у тебя на работе? Ладишь там со всеми?

– Ой, мама, нормально все.

– Играешь, небось, со своим ансамблем? На работе-то не отражается?

– Не отражается, – он засмеялся. Ей никогда не нравилось, что он занимается музыкой.

– Смотри, за работу нынче держаться надо, – с казала мама. – Вон по телевизору говорят – кризис, санкции…

– Нормально все на работе.

– Денис, что за слово такое – нормально? То нормально, это нормально. Как это понимать? Ну, сказал бы, на работе все хорошо, а вот в личной жизни не все гладко. Никак не встречу свою половинку, маму внуками не порадую.

– Ну мама, это-то здесь при чем?

– Это всегда при чем!

– Я в субботу к тебе приеду, слышишь? Самолет прилетает в семь пятнадцать вечера. В девять буду дома.

– Ой, ничего я не поняла, дура старая. Ты сказал – приедешь?

– Да, мама. В субботу приезжаю в Новосибирск.

– Случилось что?

– Да ничего не случилось. Погостить приеду на пару недель. Давно ведь не был.

– Сейчас подожди-ка, я телевизор выключу… Орет, ничего не слышно.

Раздался щелчок, наверное, на тумбочку трубку положила, тяжелые шаги, и бубнеж исчез. Снова шаги и мамин голос:

– Алё! Ты здесь? Я глуховата стала, вот и включаю телевизор погромче. Ты вон важное говоришь, а я ничего не слышу.

– Я говорю, в субботу прилетаю в Новосибирск.

– В командировку?

– Нет, с тобой повидаться. У меня отпуск короткий выдался, вот и приеду. Давно ведь не был.

– Ну, так это ж замечательно! Я пирожков напеку! С картошкой, как ты любишь.

– Ладно, мама, я с работы звоню… Мне уже пора.

– Ну давай, мой хороший. Господь с тобой! Буду ждать!

– Пока!

– Ой, сынок, а когда прилетаешь-то?

– В субботу, вечером. У меня багажа нет, поэтому сразу на такси. К девяти буду дома.

– Ну слава богу! Целую, мой родной! Храни тебя господь!

– Пока, мама! – нажал отбой.

В душе защемило. Он налил в один из стаканов, в тот, откуда не пахло коньяком, минеральной воды и залпом выпил.

«Господи, просто дурной сон какой-то! – подумал Дэн. – Ну не могла моя мама это сделать!»

– Не верю, – сказал вслух и вышел из конференц-зала.

Аня посмотрела ему вслед долгим взглядом.