…Есть воспоминания, которые никакая человеческая сила не может изгладить: они в Сибири…
В апреле 1825 года в подмосковном имении застрелился граф Владимир Лаваль, двадцатидвухлетний брат Екатерины Трубецкой.
Смерть его была для всех неожиданна. Обстоятельства ее темны.
Один только Бенкендорф, которому всегда все было ясно, без колебаний решил, что причина самоубийства – «вольнодумство».
Молодой граф Лаваль был и в самом деле человеком либеральных взглядов, и родные его после 14 декабря не сомневались, что, останься он жив, он непременно оказался бы замешанным в заговоре.
Владимир Лаваль учился в Швейцарии и познакомился там с Карлом Августом Воше. Воше был немного старше его, образован, умен и беден. Как и молодой Лаваль, Воше был поклонником свободы.
Юноши подружились, и Владимир рекомендовал своего приятеля отцу. Воше приехал в Россию, был представлен графу Лавалю, понравился ему и стал секретарем и библиотекарем старого графа.
Он пользовался всеобщим уважением в доме, а после самоубийства Владимира отношение к нему приобрело особый оттенок – он был другом покойного сына и брата хозяев дома.
То, что произошло 14 декабря в нескольких десятках метров от дома, в котором он жил, потрясло его. На его глазах разразилась и погибла революция.
Князь Сергей Петрович, которого он и раньше ценил за ум и доброту, стал теперь мучеником за свободу. И Воше сострадал ему, Екатерине Ивановне, их друзьям не только как близкий к семье человек, но и как единомышленник.
И когда он услышал, что княгиня Екатерина Ивановна едет вслед за мужем в Сибирь, он сразу же вызвался сопровождать ее.
Воше был хрупок. От петербургского климата у него начиналась чахотка. Он почти не знал по-русски, но отлично представлял себе, что такое путешествие в несколько тысяч верст по российским дорогам.
И тем не менее он не колебался. Он сказал себе, что должен доставить Екатерину Ивановну князю Сергею Петровичу.
Он думал в тот момент только об этом. О том, что ему предстоит выполнить еще иную задачу, он не подозревал тогда.
1 августа 1826 года на площади города Острога, где квартировал теперь переформированный Черниговский полк, над головами Сухинова и его товарищей сломали шпаги и сорвали с них перед строем полка мундиры.
27 августа их привезли в город Васильков. Они проехали то место, где восемь месяцев назад он, Сухинов, со взводом своих гренадер остановил майора Трухина, бесновавшегося и угрожавшего, отобрал у него шпагу, сорвал эполеты и толкнул в ряды взвода… Уже восемь месяцев прошло с тех пор, как вели они полк по снежным дорогам, ждали с часу на час присоединения других полков, вели полк к свободе…
Свободы не получилось. И что, быть может, еще горше – смерти в бою бог им тоже не послал.
28 августа их вывели на площадь.
Один из троих, барон Соловьев, писал потом: «На площади были построены Тамбовский пехотный полк и прибывшие из разных полков 9-й дивизии по сто человек рядовых с несколькими штаб- и обер-офицерами; возле самой виселицы помещен был отряд внутренней стражи. Сухинов, Соловьев и Мозалевский приведены закованными и поставлены впереди войска на большом друг от друга расстоянии».
Когда Сухинову предстала виселица на площади, ему сделалось трудно дышать. Он снова увидел, как Муравьев спрыгивает с коня возле колонны черниговцев и, указывая шпагой, отдает неслышные команды…
«Незабвенный мой Сергей Иванович, – подумал Сухинов, – они удавили тебя, подлецы… Вот на такой же…»
Виселица стояла перед ним.
«Когда приговор прочли войску, палач, подойдя к Сухинову, взял его за руку, повел через площадь к виселице и, обойдя вокруг оной три раза, передал в команду внутренней стражи. Так поступлено по очереди с другими… Зрители были не только в тесных толпах на площади, но занимали крыши домов».
Тысячи глаз смотрели на бывшего поручика Сухинова, обесчещенного, закованного в кандалы.
Тут он впервые подумал о том, кто до сих пор терялся где-то за спинами дивизионного командира, генерал-аудиторов, следователей, тюремщиков. Кто был этот его высший судия, император всея Руси? Молодой человек двадцати восьми лет, всю жизнь проживший в довольстве и безопасности, к двадцати восьми своим годам дивизионный генерал в гвардии, ни разу не понюхавший пороху. Он не был до сих пор прикосновенен к государственным делам, и пользы от него Россия еще не видела. А что он был за человек и фрунтовик – это Сухинов знал от Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, которому верил свято.
А кто был он, Иван Сухинов, стоявший сейчас подле виселицы?
Сын нищего дворянина, который и детей своих прокормить толком не мог, Сухинов пятнадцати лет от роду в 1809 году завербовался в Лубенский гусарский полк. Восемнадцати лет встретился с неприятелем – в 1812 году – «против австрийских и саксонских войск в перестрелках при селении Тришиле и при деревне Теребуне 26 и 27 октября». 3 ноября полк пересек русскую границу и вступил в герцогство Варшавское. Начался заграничный поход. 20 ноября Сухинов сражается при Шелятине. Французы были отброшены, и десять дней лубенские гусары преследовали отступающие части. 30 ноября французы остановились, и Сухинов дерется в сражении при Горностаевке. 2 и 4 декабря он – в бою под Волоковыском.
1813 год не менее богат битвами. 23 апреля лубенские гусары атакуют французов под Волчанском. 24 апреля – бой под Гольсдорфом. Армия шла вглубь Европы. 26 апреля лубенцы форсируют Эльбу под Дрезденом. 30 апреля Сухинов дерется при Бышиверде, 3 мая – первый бой под Бауценом, 8 и 9 мая – генеральное сражение под этим городом. Лубенский полк в самом пекле. Под Бауценом Наполеон отбросил русских. Армия отступает. 10 мая – контратака под Рейхенбахом. Сухинов в первый раз ранен в кавалерийской схватке – саблей в правую руку.
Он остается в строю.
Уже 14 мая он участвует в сражении под Кенигштерном, которое длилось три дня. 18 мая он участвует в атаке на корпус Вандома. Снова ранен под Лейпцигом 2 сентября – в левую руку ниже локтя, в плечо и голову.
Он остается в строю.
И с 4 октября сражается снова под Лейпцигом в четырехдневной «битве народов».
Потом был ранен еще трижды.
В январе 1814 года Иван Сухинов воевал уже во Франции.
Всю кампанию 1812–1814 годов проделал он рядовым гусаром.
В 1814 году было ему двадцать лет.
Мало кто мог назвать себя солдатом с таким правом, как поручик Сухинов, стоявший 28 августа 1826 года под виселицей на площади города Василькова.
Там, под виселицей, вспоминая прошлую жизнь свою, вспоминая загубленного друга своего Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, видя рядом товарищей своих, униженных, ошельмованных, он решил отомстить или погибнуть.
А уж когда он принимал решение, то шел до конца.
Дорога в Иркутск вела через Нижний Новгород. Потому статский советник Грибовский и устроил там свою штаб-квартиру.
Княгиня Трубецкая и Карл Август Воше выехали из Москвы 6 августа 1826 года.
Они уезжали из дома графа Сергея Павловича Потемкина на Пречистенке. Их провожали – сам хозяин дома, графиня Елизавета Петровна Потемкина, урожденная княжна Трубецкая, многочисленные слуги.
Вещи в карету укладывал бывший камердинер графа Данила Васильевич Бочков, ныне московский мещанин.
Вечером того же дня один из лакеев графа встретился на улице с полицейским офицером и сделал ему подробное донесение о том, что происходило за последние дни в доме Потемкиных.
С первого дня пути Воше стал вести подробный дневник. Каждые два-три дня он отправлял письмо графу Лавалю.
12 августа старый Лаваль писал вслед дочери: «Вчера вечером я получил, мое дорогое дитя, несколько строчек от мсье Воше из Владимира, которые доставили мне большую радость. Я следую за тобой в твоем пути, сопровождаю тебя своими пожеланиями и молитвами к Всемогущему, чтобы он заботился о тебе и сделал твое путешествие счастливым, насколько это возможно. Судя по тому, что мне сообщает мсье Воше, мне кажется, оно началось довольно благополучно. Предполагаю, что, если с вами ничего не случится, вы будете в Нижнем во вторник вечером, что вы там остановитесь на среду и четверг и что, следовательно, мое письмо найдет тебя в Казани… Тысяча и тысяча приветов мсье Воше, передай ему мою признательность и мою привязанность».
19 августа Грибовский доносил Бенкендорфу: «Жена Трубецкого проехала третьего дня через Нижний…»
От опытного взгляда статского советника не укрылся и необычный спутник княгини Екатерины Ивановны.
Люди Грибовского проследили Трубецкую и Воше до самой их остановки. А остановились они в селе Лыскове – под Нижним, – у хозяина огромного имения князя Георгия Александровича Грузинского.
Князь Грузинский был родным дядей Сергея Петровича Трубецкого.
Жарким августовским днем 1826 года генерал-адъютант Бенкендорф читал и перечитывал донесения своих агентов о следовании в Сибирь государственных преступников, о толках в публике на их счет, о поступках и намерениях их родственников… «Жена Трубецкого проехала третьего дня через Нижний…» С ней был этот француз. Зачем он ехал? Разве нельзя было послать вместо него для охраны здорового парня из дворовых людей? Почему француз? Об этом стоило подумать.
Бенкендорф был уверен, что ни сами преступники, ни родственники их не успокоятся, что они будут придумывать различные извороты для облегчения судьбы, преступниками заслуженной. Что это могли быть за извороты? Подкуп местных чиновников и охраны. Запугивание местных властей громкими именами преступников и их родни. Использование родства с кем-либо из местного начальства… Это все – для послаблений.
А ведь есть и еще одна опасность. Страшно сказать – побег… Пусть не всех – это невозможно. Но даже если нескольких… Имея деньги и многочисленных пособников, можно затеряться в России или перейти в чужие края… Николай Тургенев, приговоренный к каторге, гуляет же себе по Лондону. Отчего бы ему не гулять вместе со своим другом Трубецким, скажем? «Жена Трубецкого проехала третьего дня через Нижний…» Что у них на уме? И этот француз…
Нужно предупредить Грибовского, чтобы тщательно исследовал обстоятельства. Чтоб узнал о замыслах – сколько возможно. О чем говорила княгиня с князем Грузинским? Только ли отдыхала у него в доме?
Нужно особо предупредить генерал-губернатора Бахметева.
В то время Бенкендорф еще не знал, что генерал от инфантерии Бахметев был дядей государственного преступника Трубецкого, ибо сестра его была женой князя Грузинского.
Филипп Филиппович Вигель писал, вспоминая свою поездку в Нижегородскую губернию: «Всеповелительным деспотом с давних пор проживал в сей губернии сын одного Грузинского царевича князь Егор Александрович. Я уже означил вкратце деяния его, когда говорил о подобных ему, коих число, впрочем, не было велико и из коих один только рязанский Лев Дмитриевич Измайлов мог равняться с ним в необузданности. Не знаю, первые ли шаги его ознаменованы были насилиями или он постепенно достиг власти, ни на каких законах не основанной? Царского происхождения, с полуденной кровью, с пылкими страстями, с крутым нравом, князь Грузинский точно княжил в богатом и обширном селении своем Лыскове, на берегу Волги, насупротив маленького города Макарьева. Все приезжие, покупатели и торгующие, находя в Лыскове гораздо более удобств и простора, нанимали тут квартиры во время ярмонки, и это время было для Грузинского самое блистательное и прибыльное в году, так что с каждым годом, казалось, сила его умножается».
Князь Георгий Александрович и в самом деле был правнуком грузинского царя Вахтанга VI, выехавшего в Россию в 1724 году. Так что мало кто мог поспорить с князем Грузинским в родовитости.
Князь Георгий Александрович имел чин действительного статского советника, придворное звание камергера, двадцать три года подряд – с 1807 по 1830 – нижегородское дворянство избирало его губернским предводителем.
Либералом он не был.
И, однако же, когда жена родного его племянника – его сестра была матерью князя Сергея Петровича – приехала к нему и просила о помощи, он, не раздумывая, ей эту помощь обещал.
Он не любил Романовых.
Его, князя Георгия, предки правили Грузией и назывались царями, когда о Романовых еще и слуху не было.
И то, что этот мальчишка Николай заковал его племянника, князя Трубецкого, в кандалы и отправил как какого-то разбойника на каторгу, приводило Георгия Александровича в бешенство.
Разумеется, ни о каких открытых действиях против императора князь Георгий Александрович и не помышлял. Но помочь племяннику, а заодно насолить Николаю и его присным – на это он был готов.
Договорились они с княгиней Екатериной Ивановной вот о чем: когда в Сибирь или из Сибири будут ехать нарочные с письмами – а письма будут такого свойства, что лучше им не попадать в руки властей, – то нарочные в Лыскове смогут остановиться, отдохнуть, в случае надобности получить денег, и – что самое главное – те, кто поскачет из Сибири, отдадут письма князю Георгию, а он своими средствами доставит их адресатам в столицы. А нарочных пусть ловят тогда на заставах и обыскивают сколько душе угодно.
О проекте побега Георгию Александровичу сообщено не было.
Через несколько дней статский советник Грибовский уже знал о длительных беседах Трубецкой с хозяином Лыскова, знал, что Воше на обратном пути должен остановиться у князя Грузинского.
Среди многочисленной дворни не так уж трудно найти человека, которого можно подкупить. Тем более что людей своих князь Георгий обижал часто и жестоко.
Полученные сведения Грибовский сообщил Бенкендорфу и генерал-губернатору Бахметеву.
19 августа княгиня Трубецкая выехала из Лыскова.
В двадцатых числах проехала Казань и Екатеринбург.
9 сентября она была уже в Красноярске.
Воше вел дневник.
Генерал-губернатор Восточной Сибири Александр Степанович Лавинский оказался в большом затруднении, узнав, что государственные преступники, осужденные по делу 14 декабря, будут сосланы в подведомственные ему области.
Эти сто с лишним человек, многие из которых проявили себя людьми деятельными и решительными, могли стать для генерал-губернатора источником неисчислимых бедствий.
Он знал свой край, населенный в значительной мере людьми буйными и готовыми на возмущение. Многие тысячи каторжников, сосланных за страшные преступления против закона – за убийства, грабежи, разбой. Многие тысячи солдат, сосланных за непокорность из армии и гвардии, множество поляков, бунтовщиков и детей бунтовщиков… Все время то здесь, то там возникали различные происшествия – мелкие бунты, побеги. Но этой постоянно волнующейся опасной стихии не хватало головы, центра, умелой руки, которая бы это волнение направила.
Теперь – с водворением в пределы края всех этих бывших генералов, полковников, поручиков, соединенных общими замыслами, общим несчастьем, – положение становилось во сто крат опаснее.
Призрак великого сибирского междоусобья встал перед генерал-губернатором…
Эти мысли томили Лавинского еще в Москве, куда он был вызван в июле на коронацию молодого императора.
Здесь, встречаясь постоянно с родными сосланных, понял он и еще одну для себя опасность – вызвать неудовольствие и ненависть этих лиц слишком строгим надзором за ссыльными. А ведь среди них были и весьма влиятельные…
Куда ни кинь – все плохо и ненадежно. Ненадежность, неопределенность тревожили его сейчас не меньше, чем возможные беды в будущем. А тут еще он узнал об отъезде княгини Трубецкой… И он решил добиться положительных, ясных инструкций – только в них было спасение.
25 августа он составил свои соображения, касающиеся вопроса частного – жен государственных преступников, едущих в Сибирь. И отправил их – эти соображения – начальнику Главного штаба барону Дибичу, чтоб посмотреть, как отнесутся там – наверху – к его беспокойству…
«Генерал-губернатор Восточной Сибири, не имея доныне никакого предписания насчет отправленных в Сибирь преступников, не знает, имелись ли в виду следующие соображения, если, впрочем, слухи о следовании за ними жен их в существе своем справедливы.
1) Будет ли сделано предписание местным властям об образе обхождения их с сими женами, т. е. считать ли их в прежнем быту или женами ссыльных?
2) Следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они, естественно, делаются причастными их судьбе и теряют прежнее звание, а прижитые в Сибири дети поступают уже в казенные крестьяне. Неизвестно, имеют ли они о сем понятие, и ежели нет, то не должно ли оное быть им внушено, ибо многие, может быть, решаются ехать в Сибирь не из любви и привязанности к своим мужьям, но из пустого тщеславия, чтоб быть предметами разговоров и показать публике, что пожертвовали для мужей собственным благополучием своим, но коль скоро мечтания их рассеются вразумлением об ожидающей их там участи, то, может быть, исчезнет и охота к выполнению необдуманного намерения.
3) Судя по состоянию, жены сии могут иметь большие деньги. Могущественная сила оных в краю бедном, населенном людьми буйными и развратными, может иметь вредное влияние и потому не должно ли ограничить их в привозе с собою наличных сумм?..
Р. S. Не должно ли предоставить свободу крепостным людям, за сими женами едущим, возвратиться восвояси, ибо по строгой справедливости они не могут быть причастны участи как самих преступников, так и жен их, добровольно отрицающихся от прав своих, и сие послужить может к вящему их вразумлению».
Утром 31 августа 1826 года бумага Лавинского была передана Дибичем царю.
В 3 часа пополудни того же дня Лавинский получил от Дибича письмо:
«Секретно.
Милостивый государь
Александр Степанович!
Государь император высочайше повелеть соизволил для совещания об образе присмотра в местах ссылки за осужденными по решению Верховного Уголовного Суда и о других обстоятельствах, до них относящихся, составить особый комитет, в котором присутствовать тайному советнику Сперанскому, Вашему Превосходительству, генерал-адъютанту Бенкендорфу, генерал-майору Лепарскому и мне.
Сообщая Вашему Превосходительству сию высочайшую волю, я прошу покорнейше Вас пожаловать ко мне для открытия сего комитета во вторник в 7 часов вечера. 31 августа 1826 года. № 1428.
С совершеннейшим почтением
имею быть и проч.
Барон Дибич».
Стало быть, не один Лавинский предвидел возможные последствия ссылки государственных преступников в Восточную Сибирь, раз был создан особый комитет.
Да, быть может, никто так трезво не смотрел на вещи в тот момент, как сам Николай.
В начале сентября Николай вызвал Лавинского к себе.
Речь прежде всего зашла о воинских силах. В тех местах, куда проследовали преступники, сил этих было мало.
– Ты ручаешься за безопасность края? – спросил Николай.
Лавинский собрался с духом.
– Нет, ваше величество, не ручаюсь, ежели преступники, как предполагается, будут расселены по разным заводам. Каждый завод отделен от другого значительными расстояниями и имеет отдельное управление. Для охраны преступников в таком положении придется многократно дробить воинские силы, и без того немногочисленные.
– Что же ты полагаешь?
– Я полагаю, ваше величество, соединить их вместе в Нерчинском заводе или в Чите, отобрать 150 человек надежных солдат для охраны и вверить дело в полную ответственность генерал-майору Лепарскому. И ему будет способнее охранять их в одном каземате.
Много лет спустя Михаил Бестужев писал историку Семевскому: «Вам, вероятно, кажется странным: для чего лицам, осужденным по законам в каторжную работу, следовательно долженствующим быть разосланным по заводам, – этим лицам строят казематы, назначают коменданта, его огромный штат канцелярии и проч. и проч. Да, это странным покажется всякому, не посвященному в таинства нашей администрации. Ларчик открывался просто: боялись общего бунта всей Восточной Сибири».
И, как выяснилось через полтора года, не напрасно боялись.
А пока что с 1 сентября комитет начал работу. Председательствовал барон Дибич, начальник Главного штаба.
5 сентября 1826 года Сухинов, Соловьев, Мозалевский и подпоручик Быстрицкий вышли из ворот киевской тюрьмы и начали свой пеший путь в Нерчинск.
Они шли, скованные по рукам и ногам.
Горбачевский в своих записках рассказывал со слов Соловьева и Мозалевского: «Легко представить себе положение черниговских офицеров без всякого пособия, без родных, без знакомых, оставленных и забытых всеми. Они отправились в Москву полуодетые, имея при себе два рубля серебром. Наготу барона Соловьева прикрывали рубашка и старый халат. При отправлении своем из Киева они виделись в канцелярии с 12 человеками своего полка солдат и с 14-летним разжалованным юнкером, назначенным в Грузию; их свидание было трогательно; нечаянная встреча заставила их на минуту забыть свое несчастие. Слезы катились из глаз добрых солдат, видя бедственное положение своих офицеров; они хотели утешить их, но их утешения обращались в простые, но сильные выражения горести. Соловьев и его товарищи отдали своим сослуживцам последние два рубля серебром и не иначе могли их заставить принять оные, как обманом, уверяя, что они имеют деньги и ожидают еще скорой помощи от родных; сами же пошли на кормовых, которых полагается по 12 коп. в сутки».
Путь их лежал через Козелец, Нежин, Глухов, Орел, Калугу…
Ночевали они в местных тюрьмах, забитых арестантами. Кандалов с них не снимали.
Редко, но все же представлялась им возможность проехать несколько верст на обозной телеге. Измученные Соловьев, Мозалевский и Быстрицкий рады были этому короткому облегчению. Сухинов не сел на телегу ни одного раза. Его гордость не позволяла ему принимать даже такое снисхождение. Он хотел испить чашу до конца, чтобы расплатиться сполна.
Предписание из Петербурга о приготовлении лошадей для дальнейшего следования государственных преступников председатель Иркутского губернского правления действительный статский советник Николай Петрович Горлов получил еще 15 августа. Он в это время замещал гражданского губернатора.
Распорядившись о лошадях, он 18 августа дал приказание начальнику Иркутского адмиралтейства «о приготовлении казенных транспортов на здешней стороне Байкала».
Итак, все было готово для отправки осужденных в глубину Восточной Сибири…
29 августа на берегу Ангары возле того места, где приставал паром, толпились сотни жителей Иркутска. Они ждали, когда на Московском тракте – на том берегу – покажутся скачущие тройки. В этот день в Иркутск должна была прибыть вторая партия государственных преступников. Первая – Оболенский, Якубович, Артамон Муравьев и Василий Давыдов – прибыла 27-го числа.
Волконского, Трубецкого и братьев Борисовых привезли к самой ночи. Их сразу отвели в помещение полиции. Иркутский комендант генерал-майор Покровский распорядился поставить у дверей их комнаты часовых и расставил караулы вокруг здания.
Вскоре в полицию прибыл и действительный статский советник Горлов…
Когда он вошел, Волконский и Трубецкой встали, звякнув кандалами, а братья Борисовы сделали вид, что спят.
Горлов уже несколько дней назад знал, кого везут, из полученных предписаний. С горечью и тоской ждал он этой встречи.
И вот теперь они стояли друг против друга.
В 1816 году, ровно десять лет назад, когда русская армия возвратилась из Европы, когда все были опьянены победой и ожиданием неслыханных перемен, он, Горлов, встречался с этими двумя молодыми аристократами.
В том году была учреждена масонская ложа «Избранного Михаила» – в честь первого Романова на русском престоле. В этой ложе состояли Федор Глинка, Николай Бестужев, братья Кюхельбекеры, Батеньков. Все они теперь осуждены по делу 14 декабря.
В этой ложе состоял и он, Горлов.
А одновременно с «Избранным Михаилом» учреждена была ложа «Трех добродетелей». Среди управляющих ею были князь Сергей Волконский и князь Сергей Трубецкой.
Обе ложи были тесно между собой связаны, ибо замышлялись они как подспорье Союзу спасения, тайному обществу…
В то время и оба князя, и он, Горлов, делали одно дело.
А в 1818 году он вместе с Батеньковым основал в Томске ложу «Восточного Светила на востоке Томска в Сибири» и управлял этой ложей.
И вот теперь он стоял как власть имущий перед двумя своими единомышленниками, наряженными в непривычную одежду, худыми, закованными в кандалы.
В комнату вошли генерал Покровский и городничий Пирожков.
Не глядя на них, председатель губернского правления, исправляющий временно должность гражданского губернатора, действительный статский советник Горлов сказал:
– Воинский караул можно снять. Полиции достаточно. Не надо придавать событию чрезмерной важности в глазах обывателей… От оков преступников освободить.
Повернувшись, он увидел удивленные лица коменданта и городничего.
– От оков преступников освободить! – раздраженно повторил он. – Эта мера только для безопасности следования.
Он знал, что поступает опрометчиво. Но ничего не мог с собой поделать.
Больше того: когда он, осилив судорогу в горле, приказал снять с них кандалы, он почувствовал, что кончилась тяжкая тревога, гонявшая его все эти дни по городу, не дававшая спать. Он не знал, что же он сможет сказать, увидев этих двух людей…
Он сказал: «От оков преступников освободить!» – и освободился сам. Он стал спокоен, хотя и знал, что губит себя.
Хмурый Покровский, обиженный тем, что отменено его распоряжение, вышел. Пирожков подозвал частного пристава Затопляева и велел снять с преступников кандалы.
Много позже, в апреле 1827 года, когда началось следствие по делу о подозрительных связях иркутских чиновников с государственными преступниками, подчиненный Горлова советник губернского правления Здор показывал следователям: «В то самое время, когда государственные преступники Муравьев, Давыдов, Оболенский, Якубович, Трубецкой, Волконский и двое братьев Борисовых доставлены были в Иркутск, они свезены были во двор к правящему должность гражданского губернатора председателю губернского правления Горлову, куда вслед за ними явился комендант Покровский и стеклось множество народа, при самой реке Ангаре их встречавшего. Я был завлечен в толпу прочих людей и, полагая, что их тотчас же повезут далее, подошел к повозке, где сидело два человека, из одного человеколюбия всунул им в руки 50 рублей, которые на тот раз со мной случились; около повозки их стоял жандарм безотлучно, их привезший, тут же находился фельдъегерь и многие из обывателей Иркутска. А также ходил по двору комендант Покровский, почему никто из нас не мог, да и не смел говорить с ними… Через несколько минут повозки, на коих сии четыре преступника находились, отправились к градской полиции… После чего отправился в числе прочих чиновников на завод к управляющему сборами Кузнецову; отсель часу в пятом после обеда увидели в окошке еще следующие повозки по ту сторону Ангары из московского тракта; управляющий сборами Кузнецов пригласил нас всех бывших у него, и мы отправились в полицию видеть сих последних; Кузнецов же потому более спешил к ним, как он проговорил мне, что тут был Трубецкой, о котором писал ему доверитель его кн. Голицын, чтоб заготовлена была квартира для жены его, которая за ним в Иркутск прибудет».
Город, как видим, был чрезвычайно возбужден приездом петербургских и южных мятежников. Причем отношение к прибывшим было доброе.
И еще одно крайне важное обстоятельство – письма и инструкции некоторым значительным лицам в Иркутске были посланы не только военным министром. Кузнецов, о котором пишет Здор, был городским головой. И получил, как видим, соответствующую инструкцию от дружественного Екатерине Трубецкой князя Голицына. Разумеется, не того флигель-адъютанта, что обыскивал кабинет в доме Лавалей, а куда более значительного лица. И поспешил эту инструкцию выполнить.
Что до самого Здора, то, как выяснилось, он лично знал Якубовича по Петербургу, знал приехавшего позже декабриста Назимова, явно знал Краснокутского, тоже доставленного в Иркутск. И, как он сам признался, влекло его к осужденным не только любопытство: он хотел и мог быть им полезен. Он им сочувствовал. Но власти все это выяснили позже – в 1827–1828 годах. А теперь, в августе 1826 года, советник губернского правления Здор был вне подозрений.
Ждал приезда государственных преступников в Иркутск и еще один человек – учитель здешней гимназии француз Жульяни. Жульяни был знаком с застрелившимся Владимиром Лавалем и его сестрой, княгиней Трубецкой.
Он был готов действовать.
Сухинов и его товарищи шли пешком в Сибирь.
В сентябре 1826 года они пришли в Кромы. До Москвы оставалось недалеко.
«В городе Кромах, Орловской губернии, тюрьма, в коей они провели ночь, была настоящею пыткою и сделалась почти губительною для них. В двух маленьких комнатах набито было полно арестантов, между коими находилось несколько больных женщин, которые из религиозного фанатизма отрезали себе груди и были оставлены без всякого пособия; тела их были почти полусгнившие: смрад был такой, что к ним близко никто не подступал. Кроме сего, теснота, жар и дурной запах делали сию тюрьму нестерпимою. Соловьев провел всю ночь у маленького тюремного окошка; его товарищи спали под нарами, на сыром и нечистом полу, но и в сем успокоении они должны были чередоваться по причине чрезмерной тесноты… На другой день после сего ночлега барон Соловьев и Мозалевский заболели; смрадные и тесные тюрьмы совершенно расстроили их здоровье; с железами на руках и на ногах, они не могли даже переменить рубашку… С ними сделалась сильная горячка, так что они ничего не помнят о случившемся с ними во время дороги от Калуги до Москвы. Когда в Москву входила партия, они до того были слабы, что, лежавши на подводах своих арестантских вещей, были привязаны веревками к повозке».
Сухинов, избежавший болезни, но с трудом державшийся на ногах от измождения, шел пешком.
Действительный статский советник Горлов не спал в ночь с 29 на 30 августа.
Вечером он отдал приказание приготовить судно для перевозки преступников через Байкал. К Байкалу уже отправлен был полицейский офицер.
Но теперь, ночью, Горлову пришла другая мысль.
Он был волею судьбы – в отсутствие военного и гражданского губернаторов – самым главным в Иркутске и губернии. Вся власть была в его руках. Так не попытаться ли облегчить участь этих людей?.. Он еще раз просмотрел предписания военного министра. О том, что государственные преступники должны быть отправлены в Нерчинск, не было сказано ни слова. Разумеется, он прекрасно знал, что именно в Нерчинском крае должны они быть водворены, что там уже делаются приготовления… Но раз нет прямых слов в предписании, то что мешает ему, Горлову, сделать вид?.. Государственных преступников велено употребить в каторжные работы. Но и работа на солеваренных и винокуренных заводах под Иркутском тоже каторжная работа. Там каторжные и работают.
Так не отправить ли их на заводы? Пока в Петербурге разберутся, время пройдет, и – чем черт не шутит – Трубецкой и Волконский с товарищами так и останутся здесь. А ведь это все же не Нерчинские рудники… Рискнуть?
Но ведь кончиться может плохо. Ведь если потом дойдет до Лавинского, что он, Горлов, уже приказал судно готовить, так не отговориться будет незнанием. Так что же делать?
Страшно? А что же клятвы его масонские? Толки о справедливости и чести? Какая же им, клятвам и толкам этим, цена, ежели страх пересиливает? И ведь не казнь ему, Горлову, грозит, не каторга, а всего-навсего неприятности по службе. А эти неприятности он и так уже накликал, освободив их от оков… Но ведь уволят со службы – жить будет нечем. И сыну жить будет нечем. Но Нерчинские рудники?.. Он знал, что это такое.
Рано утром он приказал послать нарочного с отменой прежнего приказания.
На другой день после своего прибытия осужденные были отправлены по близлежащим заводам. Отношению к ним первого человека в губернии охотно последовало и более мелкое начальство.
Лица, не одобряющие такое попустительство, до времени затаились. Но когда в Иркутск вернулся гражданский губернатор Цейдлер, а осужденные были отправлены в Нерчинск, лица эти – во главе с комендантом Покровским – начали действовать. Предпринятое Покровским следствие выяснило, как содержались в заводах декабристы.
«…Во время бытности государственных преступников в заводе поручик Хоткевич обще с винокуром Смирновым имели с преступниками большие связи, такие, что не только ходили к ним каждодневно в квартиру и беспрестанно упражнялись в гуляниях по заводу, езде на дровнях Смирнова, но не один раз уезжали на уляхинскую мельницу и усольский остров с песенниками из рабочих. Хоткевич давал преступникам для постройки дому рядового Никитина. Смирнов же сверх сего 17 числа сентября минувшего года уезжал из завода с преступником Давыдовым, мещанином Ситниковым и рабочим, находившимся у Смирнова в прислугах… по подорожной, в проезде коих утверждают стоящий на бикете рядовой Матвеев и Еловский станции ямщики Григорий Носков и Захар Арсентьев, которые возили их в двух повозках до Урикского селения, и сии последние удостоверяют, что до Урикского селения поехали по дороге, лежащей к Хомутовскому селению, а потому, надобно полагать, имели свидание с преступниками, находившимися в Николаевском заводе. 18-го числа по возвращении к Еловской станции отвезены в завод теми же ямщиками и во все время бытности преступников в заводе не были употребляемы ни в какую работу».
Поездки Давыдова были отнюдь не праздными.
16 сентября в Иркутск приехала княгиня Екатерина Ивановна.
Она поселилась в доме городского головы Кузнецова. Кузнецов сразу же пригласил к себе Жульяни, знакомого княгини по Петербургу.
Жульяни, поговорив с княгиней, отправился к Горлову, и тот подписал ему подорожную до Александровского завода. Приехав в завод, он сообщил Давыдову о прибытии Трубецкой и просил известить князя Сергея Петровича. Давыдов со Смирновым отправились в Николаевский завод к Трубецкому. Жульяни ждал в Александровском. Вернулся Давыдов на следующий день – 18 сентября, а Жульяни отбыл в Иркутск с нужными сведениями. Так была подготовлена поездка в Николаевский завод Екатерины Ивановны и Воше.
Все это было явным нарушением законов.
Они приехали в завод 19 сентября.
Екатерина Ивановна осталась ждать в тележке, а Воше в сопровождении ямщика пошел искать избу ссыльных.
Он толкнул низкую дверь и остановился, всматриваясь в полумрак. Когда глаза привыкли, он увидел стоящих посредине комнаты двух высоких людей. В одном из них он узнал Трубецкого.
Трубецкой и Волконский услышали голоса на улице, но из суеверного чувства удержали себя и не бросились навстречу.
Воше всмотрелся в худое загорелое лицо князя Сергея Петровича, увидел у того слезы на глазах и сказал:
– Князь, я привез вам княгиню…
И тоже заплакал.
21 октября 1826 года Бенкендорф получил письмо от нижегородского, казанского, пензенского, саратовского и самарского генерал-губернатора генерала от инфантерии Бахметева.
«Секретно!
Милостивый государь мой
Александр Христофорович!
Дошли до меня слухи, что секретарь г. Лаваля Воше, провожавший княгиню Трубецкую в Сибирь к мужу ее, везет с собою оттуда в С.-Петербург много писем от преступников.
Обстоятельство сие я счел за нужное довести до сведения Вашего Превосходительства и присовокупить к тому, что Воше, остановившийся в Нижнем Новгороде на несколько часов, попадет в С.-Петербург через Москву».
Бенкендорф прочитал это послание со смешанным чувством изумления и ярости. Ему ясно было, что письмо, лежавшее теперь перед ним, сочинялось с брезгливой гримасой, а то и вовсе с издевательской ухмылкой.
Что произошло?
Подозрительный иностранец, за которым следит полиция (и Бахметев это знает), везет письма от государственных преступников, минуя законные пути, что строжайше запрещалось (и Бахметев это знает). Генерал-губернатору, облеченному полной властью, докладывают, что этот иностранец остановился у него под боком – тут же рядом, в Нижнем Новгороде. Что делает генерал-губернатор?
Вместо того чтобы немедля арестовать нарушителя законов, отобрать у него тайные письма и тем самым не только покарать преступление, но и открыть, возможно, преступные замыслы, генерал-губернатор спокойно ждет, пока этот Воше отбудет, и затем только извещает столицу, прекрасно понимая, что, пока это известие достигнет цели, Воше будет далеко.
Смысл письма, стало быть, такой: я, старый боевой генерал Бахметев, вашими сыскными делами заниматься не желаю. Если угодно, ловите этого курьера сами. Ежели успеете…
Чувство изумления и ярости Александр Христофорович испытывал последние месяцы довольно часто, сталкиваясь с такой вот брезгливой фрондой. Это была оппозиция старых генералов и сановников. Один такой сидел на Кавказе – Ермолов, другой – в Петербурге, Мордвинов, не пожелавший голосовать за смертную казнь злодеев 14 декабря. И вот теперь открывается, что Бахметев из этой же партии… Надо исследовать его связи и родство. То, что он был героем и при Бородине ногу потерял, – это еще ничего не значит. Полковник Трубецкой тоже отличился при Бородине…
Слух о скором приезде Воше, а затем и сведения о его приезде доложил Бахметеву чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе титулярный советник Демьян Осипович Путвинский. Демьян Осипович был человеком опытным и старательным. Был он недаром кавалером орденов св. Анны 2-й степени и св. Владимира 4-й степени. В бытность Грибовского в Нижнем Новгороде Путвинский помогал Грибовскому и по отъезде статского советника перенял налаженную там агентуру в селе Лыскове у князей Грузинских.
От подкупленных дворовых он и узнал о Воше.
Получив эти сведения, Бахметев задумался. Не давать им ходу вовсе он не мог. Но сделать вид, что не понимает серьезности ситуации, – это было в его силах. Так он и поступил.
И кроме того, в донесении Бенкендорфу он ни словом не обмолвился, что Воше остановился в Лыскове.
Но Бенкендорф знал о поведении князей Грузинских из других источников. И умолчание Бахметева еще раз подтвердило его, Бенкендорфа, подозрения. Он отправился с докладом к императору.
Более чем через год после событий, о которых идет речь, 17 ноября 1827 года, канцелярия генерал-губернатора Восточной Сибири завела «Дело о коллежском регистраторе Петрове, сделавшем навет на некоторых государственных преступников».
Дело это началось с доноса коллежского регистратора Петрова, отправленного непосредственно императору.
«1 октября 1827.
Всеавгустейший Монарх!
Всемилостивейший Государь!
Прослужа в службе Вашего Императорского Величества 27 лет с надлежащею ревностию выполняя обязанность за что и награжден чином Коллежского регистратора и ныне всегда горя любовию к своему отечеству и имея всегда в твердой памяти оказанную Монаршую милость блаженной памяти императором Павлом Петровичем освобождением меня от ига рабства, не мог преминуть и даже вменял себе в преступление чтобы Всеподданнейше Вашему Императорскому Величеству не открыть о нижеследующих у сего пунктах…»
Рассказав далее о том, как, встретив год назад под Иркутском провозимых государственных преступников, он слышал крамольные их речи, этот верный слуга отечества из бывших крепостных, дослужившийся до чина, сообщает: «…Следуя я из Илчинского завода в город Иркутск и на пути взашел описанных выше обстоятельствах в разговор с ехавшим вместе человеком, который с своей стороны объявил, что ему по одному чудному случаю досталось в руки письмо, писанное преступником Оболенским в ответ на письмо ж к одному довольно знатному чиновнику и что он побуждаясь долгом верноподданного избрал все возможные средства то письмо представить на усмотрение Вашего Императорского Величества, но оказанные милости и уважение тех злодеев и видя уже на опыте каким гонениям может он быть подвергнут, сего выполнить не имеет никакой возможности, а потому и просил меня избрать какой-либо случай… Означенный выше человек (именовать которого здесь не подвергнув величайшему гонению и даже самой смерти ежели о сем как-либо откроется невозможно) кроме выше прописанного достоверно знает как упомянутые злодеи чертили планы находясь поблизости города Иркутска по винокуренным заводам и как он имеет вход ко многим знатным особам, то и имеет достоверные сведения о возобновлении здесь тайного общества которое уже ныне делает важные действия которые вероятно могут причинить много вреда хотя и не скоро, а особенно в таком месте где народ большею частию испорченной нравственности и на все злодеяния легко может решиться…»
Донос этот до императора не дошел, а попал в руки местных властей и вызвал некоторое волнение.
Началось следствие.
Но прежде чем говорить о ходе его, стоит обратить внимание на один любопытный штрих – в доносе Петрова упорно говорится о связях преступников со «знатными чиновниками», «знатными особами» и о том, что разоблачители преступных козней подвергаются в Иркутске гонениям и даже рискуют жизнью.
Такой представлялась маленькому озлобленному чиновнику ситуация в сибирской столице.
Что же обнаружило следствие?
Следствие прежде всего отыскало того таинственного человека, на которого ссылался Петров. И выяснилось, что Петров все представил в превратном виде.
Человека звали Григорий Андреевич Цветаев. Был он из дворовых людей. В Сибирь его сослали за побег, наказав при этом розгами. Был он человеком грамотным. В Иркутске «занимался вольнонаемно письменными делами в Казенной палате». Обучал грамоте детей.
И вообще, насколько в писаниях Петрова и во всем его поведении виден человек злобный, с ясной повадкой канцелярского крючкотвора и мошенника, настолько доброе впечатление производит Цветаев.
О доносах он, судя по всему, не помышлял. В историю эту завлекли его обстоятельства.
Как служащий Казенной палаты был он в сентябре 1826 года – вскоре после распределения осужденных по близ Иркутска лежащим заводам – прикомандирован к ревизору Попову, который следил за содержанием декабристов.
Вместе с Поповым приехал он в Александровский завод, где содержались братья Борисовы, Артамон Муравьев и Василий Давыдов. По приказанию Попова он должен был проверять канцелярские книги завода, в том числе Горный журнал, представленный управляющим Ильей Андреевичем Петуховым.
И между страниц Горного журнала наткнулся на письмо Оболенского Петухову. Так что в этой части доноса Петров не лгал.
Дальше было так. Находившийся в это время на заводе Петров ночевал в одной комнате с Цветаевым и увидел письмо. Когда Цветаев вышел, Петров схватил письмо и стал читать. Вернувшись, Цветаев письмо отобрал, но дошлый регистратор уже понял, чем дело пахнет. Он стал шантажировать Цветаева, подбивая его на донос. Цветаев обещал донести. Но так и не сделал этого. Единственно, что он сделал, – под давлением Петрова взял себе письмо. И тогда – через год – Петров написал свой донос.
На следствии Цветаев отдал хранившееся у него письмо Оболенского.
«Касательно ж какие планы чертили на винокуренных заводах преступники, – показывал Цветаев, – то действительно ли они чертили здесь или еще прежде не знаю, а только в сентябре или октябре месяцах прошлого года будучи я по знакомству с людьми статского советника Горлова видел, как жена преступника Трубецкого приезжала к нему и привезла две ландкарты или карты, которые я с другой комнаты видел, как они рассматривали, при коих находились две тетради примерно по дести, но что в них написано, а также равно к чему служить могут и планы не знаю».
Стало быть, отметается только безумное утверждение Петрова о возобновлении тайного общества, которое уже действует.
Письмо Оболенского действительно существовало – оно подшито к делу. Планы, которые видел Цветаев в руках государственных преступников на Александровском заводе, – проект церкви, которую Муравьев и Давыдов собирались построить в заводе на свой счет.
Остается показание Цветаева о картах, которые Екатерина Ивановна Трубецкая рассматривала вместе с Горловым.
Не верить Цветаеву нет оснований. Ведь все остальное он не выдумал. И маловероятно, чтобы он стал выдумывать такую необычную ситуацию, как совместное изучение географических карт – ландкарт – женой государственного преступника и председателем губернского правления. Если бы о ком другом шла речь, можно было бы усомниться. Но Горлов, старый знакомец Трубецкого и Волконского, единомышленник-масон, приятель Батенькова, приказавший в нарушение законов расковать преступников, – Горлову Трубецкая могла довериться.
Что было целью этих географических занятий?
В тот момент казалось, что вопрос о местопребывании восьми декабристов, осужденных по первому разряду, решен. Сами они готовились к длительной жизни в окрестностях Иркутска. Стало быть, обсуждать с картой дальнейший путь не было оснований.
Предметом разговора Трубецкой и Горлова над ландкартой могло быть только одно – побег.
Княгиня Екатерина Ивановна с ее твердостью и решительностью не склонна была оставить мужа навсегда в этих богом забытых местах. Идею побега она обдумывала тщательно и всесторонне.
Но именно исследование карты и должно было ее убедить, что бежать из Иркутска невозможно. Некуда было бежать. Путь в Россию был закрыт. Путь в Китай был неимоверно труден и, главное, бессмыслен – китайцы либо убивали беглецов, либо выдавали их русской пограничной страже…
Мысль о побеге пока надо было оставить.
Это происходило в двадцатых числах сентября 1826 года, ибо Трубецкая приехала в Иркутск 16 сентября и первые дни ей было не до ландкарт, а Воше уехал из Иркутска не позднее 25 сентября.
Княгине Екатерине Ивановне необходимо было выяснить возможности побега до отъезда Воше и с ним сообщить в Москву и Петербург.
Известия Воше повез неутешительные.
Но Воше еще не доехал до Нижнего Новгорода, а уже ситуация, как мы увидим, совершенно изменилась.
Наступил октябрь 1826 года.
И только через год коллежский регистратор Петров, учуяв своим крысиным чутьем, что положение Горлова пошатнулось и он уже не страшен, подал свой донос, в котором все замыкалось на Горлове.
Следствие по делу о письме Оболенского и ландкартах кончилось не в пользу доносчика. Ведь для Лавинского дать ход делу – значило признать, что еще год назад государственные преступники что-то затевали, а он, генерал-губернатор, все это проморгал. Лавинский не мог на это пойти.
Показания Цветаева были объявлены результатом его глупости. Хотя он был явно не глупец.
И Петров, и Цветаев были посажены на время под арест.
Но осенью 1826 года уже шло другое следствие. Следствие по делу действительного статского советника Горлова, попустительствовавшего государственным преступникам. Эпизод с ландкартами там не всплывал, но зато всплыло многое другое.
5 ноября 1826 года Бенкендорф отправил письмо Бахметеву.
«Милостивый государь мой
Алексей Николаевич!
Я имел счастье доводить до сведения Государя Императора письмо Вашего Превосходительства о секретаре графа Лаваля Воше.
Его Императорское Величество принял с благоволением сведения Ваши о сем человеке, поручил мне Вам изъявить свою признательность.
Исполняю с чувствительным удовольствием сию Высочайшую волю, честь имею быть с совершенным почтением и преданностью
Вашего Высокопревосходительства
покорнейший слуга
А. Бенкендорф».
А что, собственно, они могли написать Бахметеву? В то время – осенью 1826 года, вскоре после казни пятерых – Николай еще не решался делать выговоры государственным людям такого масштаба, как генерал-губернатор пяти центральных губерний. Ведь у этих людей была в руках реальная власть.
Николай выразил Бахметеву свое благоволение, но судьба генерал-губернатора была решена.
Письмо было отправлено 5 ноября. А еще 2 ноября сведения о Воше были переданы начальнику Главного штаба барону Дибичу.
3 ноября Дибич отправил доверенное лицо – подпоручика Белоусова – с командой «по тракту от С.-Петербурга до Нижнего Новгорода с тем, чтобы при встрече с секретарем гр. Лаваля иностранцем Воше взял его и, опечатав все находящиеся при нем бумаги и имущество, доставил как оные, так и его самого куда повелено».
Подпоручик Белоусов исправно доехал до Нижнего Новгорода, но иностранца Воше не встретил. И не мог встретить. Воше поехал другой дорогой – через Рязань. Эту дорогу посоветовал ему князь Георгий Александрович Грузинский.
О том, что Воше станут поджидать на дороге, мог знать только Бахметев. Но если бы Воше поехал и обычным трактом, то Белоусов все равно опоздал бы.
Впрочем, все самые важные бумаги Воше оставил князю Георгию Александровичу, как и было ранее условлено, и князь вслед за Воше отправил их в Москву с нарочным. Нарочный ни у кого не мог вызвать подозрений.
В конце октября Воше прибыл в Москву, в дом княгини Зинаиды Волконской, откуда лишь три месяца назад они с княгиней Екатериной Ивановной отправились в Сибирь. А прежнего Воше уже не было и в помине. За эти три месяца была безумная скачка в тысячи верст, сибирские дебри, грязная изба в Николаевском заводе, потрясенное лицо Трубецкого и его слезы, когда он, Воше, плача, сказал ему: «Князь, я привез вам княгиню». И князь Волконский, обросший бородой, печальный… И эти страшные рабочие в заводе – опухшие, грязные, в каком-то тряпье… Теперь Воше знал мир, который и в страшном сне не мог ему раньше присниться… Но не ужасы эти были главным – он узнал людей, которые силой духа, терпеньем к страданию, гордостью в бездне унижения напомнили ему древних героев, столь чтимых им. Они наполнили для него край духовным сиянием, и сейчас, целуя руку княгини Зинаиды, Воше подумал, что лучшее время его жизни – позади.
И помнил он то, что сказал ему князь Сергей Петрович, когда они с княгиней Екатериной Ивановной уезжали с завода: «Найдите способ, мой друг, умоляю вас, найдите способ и передайте ему, что на нем долг – он один спасся и он должен рассказать миру правду о нашем деле. Нас оболгали, нас представили злодеями – он должен рассказать правду…»
Речь шла о Николае Ивановиче Тургеневе.
Пока Воше скакал в Москву, в Иркутске все неожиданно и печально переменилось.
Вернувшийся в Иркутск в середине сентября гражданский губернатор Цейдлер, поразмыслив, понял, что контролировать положение он не может. На первый взгляд, все было спокойно: его доверенные на заводах внимательно следили за поведением ссыльных. Охрана была вполне достаточная. Общение с другими каторжниками им было строжайше воспрещено.
И все же…
Цейдлер знал, сколько в Иркутске и на заводах людей, сочувствующих преступникам. Они уже проявили себя в дни их прибытия. За всеми людьми не уследишь.
А главное – жены. Княгиня Трубецкая уже здесь. Скоро прибудут и другие. Давая им разрешение, государь, конечно, проявил похвальное человеколюбие, рассуждал Цейдлер. Но в какое положение поставил он местные власти! Родня княгини Трубецкой, урожденной графини Лаваль, и родня ее супруга остались при своих чинах, деньгах и титулах. Ссориться с этими господами? А если не ссориться, значит попустительствовать. А если попустительствовать, к чему это может привести?
Сестра князя Волконского, ныне государственного преступника, прислала на жительство в Иркутск своего отпущенника Павлова. И не успел этот Павлов обжиться в Иркутске, как уже нашел способы незаконно проникнуть в завод, где содержался Волконский, и, минуя охрану и всех ревизоров, передать ему вещи и письма.
Генерал-губернатор Лавинский писал, узнав об этом происшествии: «Человек сей, может быть, для того, собственно, в Иркутск отправлен, дабы получать и пересылать через него какие-либо сведения и т. п., следовательно, в предупреждение сей неуместности я полагал бы выслать его обратно».
Павлова выслали. Но где гарантия, что в Иркутске не поселилось уже тайным образом несколько таких комиссионеров?
А жены – с деньгами, связями, влиянием – станут направлять действия и здешних, и приезжих доброхотов. И что из этого выйдет?
«При теперешнем распределении преступников по заводам жены могут иметь сообщение посторонними путями и даже получать и посылать своих доверенных людей и находить способы к доставлению писем и делать тому подобные самовольные поступки, которых и за строжайшим надзором предупредить не предстоит возможности», – в тревоге писал Цейдлер Лавинскому.
Мятежников, поселенных Горловым в окрестностях Иркутска, следовало немедля отправить в Нерчинск.
Лавинский и Секретный комитет полагали так же.
Из этого перемещения могла выйти и еще одна польза – жены крепко должны были задуматься перед новым путешествием в места еще более дикие и опасные.
2 октября 1826 года фельдъегерь из Петербурга доставил Цейдлеру распоряжение Секретного комитета и инструкцию, как содержать государственных преступников. Из бумаг этих Цейдлер с некоторым ужасом понял, что в Петербурге государственных преступников считают уже отправленными в Нерчинские рудники.
Перемена судьбы была неожиданна для декабристов. Вот как это выглядело в случае с Оболенским и Якубовичем.
«Вечером 5-го октября, – вспоминал Оболенский, – в то время, когда мы играли в шахматы, входит урядник Скуратов и объявляет нам, чтобы мы собирались в дорогу и что нас велено представить в Иркутск. Первая мысль товарища была, что манифест прислан с фельдъегерем и что нас зовут в Иркутск, чтобы объявить высочайшую милость. Я молчал, но думал противное, и начал укладывать все, что можно было поместить в наши чемоданы… Мой товарищ решительно не хотел брать ничего с собою, в полной уверенности, что он скоро, на возвратном пути, легче и удобнее сможет заехать в Усолье и взять с собою все, что ему покажется нужным для обратного пути. Молча я делал свое дело: уложил наши чемоданы, но никак не мог уговорить товарища взять медных 25 рублей, которые остались на руках хозяйки до предполагаемого нашего возвращения. Тройки прибыли; при каждом из нас посадили по два казака, на третьей тройке нас провожал урядник Скуратов. Я указал молча Якубовичу на наш конвой, но он махнул рукой, говоря: „Вот услышишь, тогда поверишь“, сел на передовую тройку и поскакал. Таким образом продолжали мы путь до Иркутска. В самую заутреню 6 октября мы въезжаем в город. Якубович не перестает мне махать белым платком; наконец едем далее, проезжаем весь город, нигде не останавливаясь; белый платок перестает развеваться; выезжаем наконец за город и на четвертой версте видим здание, окруженное войском: тут были и казаки, и пехота; часовые расставлены везде. Это были казармы казачьего войска. Въезжаем во двор; Якубович соскочил с телеги; его встречает Андрей Иванович Пирожков. Недолго задумывался наш кавказец: „Помилуйте, Андрей Иванович, – говорит он ему, – у вас здесь собрана и пехота, и кавалерия; где же ваша артиллерия?“ Андрей Иванович не мог не улыбнуться, но молча протянул нам руку, повел в верхний покой, где мы нашли князей Трубецкого и Волконского; тут мы узнали истинную причину нашего приезда: нас отправляли в Нерчинские рудники».
Распорядившись везти ссыльных в Иркутск ночью, Цейдлер надеялся, что княгиня Трубецкая об отъезде их за Байкал узнает поздно – когда они будут далеко. Он надеялся, что внезапное исчезновение мужа и его товарищей отрезвит княгиню и отвратит от мысли следовать за ними в Нерчинск.
Не тут-то было.
Цейдлер писал Лавинскому: «Хотя были взяты все меры предосторожности, чтобы Трубецкая о том не узнала, однако она была извещена о сем каким-то человеком (о котором не премину узнать) и, вскочив с постели, бросилась пешком по городу, забежала на гауптвахту, потом в полицию, но, не найдя там преступников и узнав, что в казачьей полковой, побежала туда и, встретя там повозки, ехавшие из города с преступниками, бросилась вперед лошадей, но Трубецкой тут же ее успокоил и был уведен, после чего она прибежала ко мне в дом в таком отчаянном состоянии, что я не решился отказать ей съездить на первую от Иркутска станцию в сопровождении чиновника, дабы, простившись с мужем, тот час же возвратилась».
Если до сих пор декабристы могли надеяться и надеялись на амнистию, ждали со дня на день – как Якубович – фельдъегеря с манифестом, то теперь они поняли, что на милость Николая рассчитывать им нечего. Они могли надеяться только на самих себя.
6 октября 1826 года их в спешке, под сильным конвоем повезли к Байкалу.
Едва переодевшись и помывшись с дороги, Воше предстал перед княгиней Зинаидой Волконской и графиней Елизаветой Потемкиной, урожденной княжной Трубецкой.
Он рассказал им о жизни Трубецкого и Волконского в заводах, жизни хоть и скромной, но терпимой, о надеждах княгини Екатерины получить разрешение поселиться вместе с князем Сергеем, о том, что мысль о побеге за границу она пока оставила. Рассказал о том, что в Иркутске у них много друзей, которые наперебой стараются услужить и облегчить участь несчастных. Что главный друг – важный человек в городе: председатель губернского правления Горлов.
Потом Воше до ночи читал им свои записки, которые вел в Сибири ежедневно.
Ночью у него стала сильно болеть грудь, чего давно не бывало.
Он не спал и, глядя в потолок, на котором скорбно покачивалась из стороны в сторону огромная тень от пламени ночника, думал, что если ему суждено скоро умереть, то теперь, побывав в Сибири и послужив этим людям, он может умереть со спокойной душой. И что перед смертью он будет благословлять княгиню Екатерину, которая подняла его с собой на такую высоту, на которую он один никогда не взошел бы. Он думал о том, что куда бы он теперь ни поехал, где бы ни жил, великая жертва и терпение этих людей будут заслонять от него все мелкие невзгоды жизни.
На другой день стали думать, как ему добраться до Петербурга. Письма из Сибири для Лавалей Потемкины отправили со своим человеком еще накануне. Но самого Воше могли перехватить по дороге.
И тогда княгиня Зинаида вспомнила, что в Петербург собираются два ее молодых знакомца – поэты Веневитинов и Хомяков. Она отправилась с Воше к Веневитинову.
Еще через два дня Воше, сидя в карете рядом с Веневитиновым, благополучно выехал из Москвы. Хомяков ехал за ними в своем экипаже.
В тот же день начальник 2-го округа корпуса жандармов генерал Волков получил от своих агентов в доме Потемкиных донесение о прибытии в Москву и отъезде в Петербург секретаря графа Лаваля.
Волков немедленно послал курьера Бенкендорфу.
6 октября 1826 года гражданский губернатор Иркутской губернии Цейдлер доносил генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому, находящемуся в Петербурге и заседающему в Секретном комитете: «Преступники, по снабжению некоторых из них казенною одеждою, отправлены мною в двух партиях на 10-ти почтовых подводах с употреблением казенных прогонов и обыкновенного довольствия из экстраординарных сумм, и при двух казачьих офицерах, четырех урядниках, четырех жандармах и осьми казаках для надзора за ними в Нерчинский завод; для местного надзора назначен верхнеудинский квартальный надзиратель Козлов, как чиновник, известный по своей благонадежности. С наставления, данного ему, также и горному управителю Благодатского рудника, на котором они должны быть помещены, при сем честь имею представить в списках».
Инструкция, данная Козлову, звучала так:
«1. Преступники сии должны быть содержимы и употребляемы как ссыльно-каторжные и во всем обходиться с ними как с подобными сему классу людьми.
2. Наблюдать, чтобы они не имели никаких связей с прочими ссыльными кроме необходимых, не заводили скопищ, не вели разговоров на иностранных языках, не имели у себя сборищ и вообще вели бы себя как требует порядок заводской.
3. Надзор ваш простирается во время свободное от работ; во время же работы имеет таковой горное начальство…
4. Переписку между ими не дозволять и строго им воспретить, а если они желают писать родственникам или женам, то письма таковые должны вручать вам, а вы запечатав их в конверт имеете присылать ко мне; но строго воспрещается, чтобы прекращены были все другие пути к переписке с кем бы то ни было.
В наставлении горному начальству Благодатского рудника говорилось:
«Употреблять их в настоящие горные работы в две смены по четыре человека, размещая оных по разным выработкам, так чтоб они не имели между собой свидания, ставя в работу каждого из них с надежным человеком, коему и отдавать его на руки… Иметь неусыпное наблюдение, чтобы они не имели никаких связей с обращающимися в тех же работах преступниками, чтобы не могли получать через них или через кого-либо крепких напитков, писем, записок или денежного пособия».
В обеих инструкциях появился новый момент – стремление изолировать государственных преступников от обыкновенных каторжан, не допустить влияния политических на уголовных.
Когда Цейдлер пишет: «чтобы… вели бы себя как требует порядок заводской», то он пишет заведомую ложь. Заводской порядок вовсе не предусматривал изоляцию одних преступников от других.
Эти требования диктовала мысль о декабристах как возможных возмутителях каторжан. Боялись бунта всей Восточной Сибири.
Выпроводив из Иркутска восьмерых декабристов, Цейдлер мог бы вздохнуть, если бы не Трубецкая.
Екатерина Ивановна умоляла, настаивала, требовала, чтоб ей разрешили ехать вслед за мужем.
«Трубецкая, быв несколько раз у меня в доме, была всемерно убеждаема, чтоб переменила свое намерение, но ни картина жизни, ни судьба будущих детей не могли ее к тому убедить, и она, утверждаясь на записке, полученной от князя Голицына, в которой изъявил он, что государь император не препятствует ей ехать к мужу, остается совершенно непреклонной. Перемену места назначения ее мужа я старался скрыть от нее, доколе не будет он на море Байкале, и, пригласив к себе в дом, объявил, на каком условии может жить с мужем. Она, услышав о том, упала на колени и с восторгом обещалась дать подписку, что отказывается от всего, не будет иметь даже связей с родными, готова идти пешком, лишь бы пустили ее к мужу».
Так писал Лавинскому не склонный к сантиментам Цейдлер.
По дороге Воше рассказывал, и Веневитинов с грустью его слушал, требуя подробностей.
Он сказал Воше: «Вы побывали в аду – как Дант».
Воше вспомнил Иркутск и ответил: «Но у меня было много Вергилиев. И грешники похожи были на святых».
На одной из станций Веневитинов, пока лошади отдыхали, написал письмо сестре. Он писал: «Я очень рад путешествию вместе с Воше. Это самый милый малый на свете, и я уже полюбил его всею душою».
При въезде в Петербург Веневитинова и Воше арестовали.
Хомяков проехал беспрепятственно и оповестил о происшедшем знакомых и родственников.
Арестованных держали на городской гауптвахте.
Веневитинова тщательно допросили и, не получив от него никаких ценных сведений, выпустили через двое суток.
Во время допросов генерал Потапов кричал на него. Это произвело на поэта, впечатлительного и болезненного, тяжкое действие. На гауптвахте он сильно простудился.
Через три месяца Веневитинов умер.
Воше, с его больной грудью, перенес заключение и допросы стойко. Он не сказал ничего, что могло бы повредить его друзьям. Нет, он не имеет никаких поручений в столицу. Нет, он не вез никаких писем. Он вез только собственный свой дневник, который при аресте у него отобрали.
Дневник Воше был представлен императору. Николай читал его с карандашом, подчеркивая и делая знаки на полях. Окончив чтение, он сказал Бенкендорфу: «Этому человеку не место в России. Он не любит ее».
«Он сам просил разрешения уехать во Францию», – отвечал Бенкендорф.
18 ноября 1826 года Воше был освобожден от ареста.
Ему был дан месяц на устройство дел.
19 ноября графиня Лаваль писала Екатерине Ивановне: «Мы только что узнали от твоего компаньона по путешествию, дорогая Каташа, что ты перенесла трудности столь долгого и трудного пути с необычайным мужеством».
14 декабря Воше отправил с невестой Анненкова Полиной Гебль письмо в Москву графине Потемкиной.
«Только два слова, дорогая графиня; я боюсь собственной тени, и нужно было сильное стремление помочь человеку, чтобы я осмелился обратиться к Вам с несколькими строками через госпожу Поль, которая готовится ехать в мою милую Сибирь. Вы могли бы оказать большую услугу этой несчастной, и я, не колеблясь, советую ей явиться к Вам, чтобы получить все сведения, которые могут быть ей полезны. Я лишился всего, у меня отняли все, даже память, которая запечатана. Но есть воспоминания, которые никакая человеческая сила не может изгладить: они в Сибири, они в Вас, дорогая графиня, они в доброй княгине Зинаиде. Прощайте, дорогая графиня, мое почтение графу; благоволите напомнить обо мне семейству Шаховских, которое я уважаю и люблю; прощайте, дорогая графиня; жду рассвета, чтобы сесть в экипаж и ехать во Францию.
Вспоминайте иногда глубоко уважающего Вас
Карла Августа Воше.
Будьте спокойны насчет результатов расследования; все было сделано в пользу тех, которые будут постоянно предметом наших помыслов и нашей любви; один я уезжаю, это нужно, и я первый просил позволения уехать, раньше, чем мне это было предписано. На случай, если б я мог быть Вам полезен во Франции, я живу в Марселе. Der. des Benches du Rhoue rue Tontgrand № 29».
Письмо это, полное намеков, расшифровывается совершенно ясно: «Я лишился всего, у меня отняли все, даже память, которая запечатана». Это о дневнике, конфискованном при аресте, и о приказании молчать о Сибири.
Особенно важна приписка: «Один я уезжаю, это нужно, и я первый просил позволения уехать…» Он уезжал за границу один – мысль о побеге ссыльных пришлось отложить до других времен. В Иркутске она оказалась неисполнима. Ему нужно было ехать. Он должен был рассказать о том, что видел. Ведь он был единственный свидетель.
Полина Гебль с его письмом ехала в Москву, а его самого экипаж Лавалей уже нес к польской границе.
Он знал, что уезжает навсегда, что никогда больше не увидит этих людей и что самое высокое время его жизни – позади.
Снегу на дороге было мало. Полозья выли и скрежетали. И от дорожной тряски у него болела грудь.
С той ночи, когда на площади у Сената соскребали кровь и посыпали мостовую свежим снегом, прошел год.
Ноябрь и декабрь 1826 года Сухинов с товарищами провели в Московском тюремном замке.
Барона Соловьева посетил его брат и оставил ему триста рублей. Но часть денег Соловьев тут же раздал другим несчастным, часть была потрачена на покупку необходимой одежды. А оставшиеся двести рублей ночью украли у него из-под подушки.
Черниговские офицеры опять остались нищими перед пешей дорогой в Сибирь.
Быстрицкий тяжело заболел, и его до выздоровления оставили в Москве.
Трое других вышли из Москвы 1 января 1827 года.
«Вьюги, метели и жестокие морозы встречали и провожали их на пути. Те же бедствия начались снова и не раз заставляли их вспомнить тюремное заключение в Московском замке. Однако по мере того, как они удалялись от границ Европейской России, их положение видимо улучшалось, несмотря на то, что они нуждались во всем по-прежнему. Известно, что до границы Азиатской России нет этапов; тюрьмы, наполненные всегда арестантами, темны, нечисты и смрадны; в Сибири же, напротив, построены довольно просторные этапы, в которых можно провести ночь утомленному трудною дорогою арестанту с некоторым удобством. Разумеется, это улучшение есть относительное к тому состоянию, в котором они находились; но такая дальняя и медленная дорога, сообщество развратных и порочных людей, нужда, холод, лишение всякого пособия, неизвестность о родных и друзьях, мысль никогда не видеть родины и мрачная, страшная будущность, все это может поколебать человека с самою твердою душою, и все это было представлено испытать нашим изгнанникам».
Соловьев впал в тихое отчаяние. Мозалевский шел, не видя ничего вокруг.
Ненависть и ярость Сухинова дошли до того предела, когда человек способен вынести любые лишения и решиться на все. Он стал деятельным. Он начал заговаривать с каторжанами, чего раньше никогда не делал. Некоторые из них уже бывали в сибирских заводах, и Сухинов выспрашивал у них о тамошней жизни.
Он думал теперь только об одном – о будущем мятеже.
В январе 1827 года Сухинов и его товарищи миновали Владимир.
Карл Август Воше пересекал на почтовых Германию.
Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая выехала из Иркутска в Нерчинск.