Так и запиши в своей книжке: «вышел от больного центральным раком легких и закурил».
Машина затормозила возле елочного базара, безлюдного по случаю позднего времени. Даня на ходу выпрыгнул, неуловимым движением закурил и органично слился с заиндевевшей безжизненной хвоей.
– В Европе семья купила елку с примерзшей к ней совой. В России семья купила елку с примерзшим к ней фельдшером.
– Что мы здесь делаем?
– Ждем, когда 26-я заедет. Будем вторыми в очереди, поспать успеем, ясно?
– Все равно не выспимся.
– Хоть немного. Ближе к телу, женщина.
– А чего здесь?
– У подъезда камеры.
– Маячок же в машине!
– Ничего не знаю. Заблудились в трех… елках.
Даня просунул длинную физиономию между разлапистыми ветками и занял наблюдательный пост.
– Дань, а тебе с парнями или c девочками больше работать нравится?
– Одному. Снайпер я.
Я раздвинула ветки и присоединилась к наблюдению.
– Шла бы ты спать, а? Вторая ночь, убьешь еще кого.
– Как будто у тебя первая.
– Не-а.
– Врешь. Вчера виделись.
– Правда? Не помню. Память у меня такая, со станции утром выхожу – вся смена как ветром из башки. Мне что вторая, что третья…
Я видела, как работали по четыре. Что бывает на пятую, я не знала.
Гуля позвонила, когда я уже была в автобусе. Даня не вышел на работу. Вчера в ночь работал, днем, наверно, опять в компьютер резался, к вечеру проспал. Она была у родителей в деревне, не уложила, не смогла разбудить. На звонки благоверный не отвечал. Гуля уже на линии, а меня без первого номера все равно не выпустят, не могла бы я заскочить к ним домой и фельдшера разбудить. Могла бы.
Спать действительно хотелось. Можно отпустить Даньку в его одинокую обреченную на забвение смену, но тогда надо отдать укладку. Отдавать не хотелось.
– Заехали. Вперед, время!
Даня рванул к подстанции, я помчалась следом.
– Начальник, пишите нас!
– Я вам вызов поставила, – ехидная крашеная личность Симы, улыбаясь, протянула через окошко диспетчерской лист бумаги.
– Мы заехали! – возмутился Данька.
– Как заехали, так и уехали, – отмахнулась диспетчер.
Даня открыл дверь с пятого звонка. Стоял на пороге, вылупив глаза, заспанный, невинный, как младенец.
– Одевайся и выходи, – скомандовала я. – Смена.
– Ты как здесь? – Даня хлопал глазами. – Время?
– Время девять. Проспал.
– Ага. – Даня что-то со скрипом соображал. – Проходи.
– Не буду. Одевайся и выходи, время идет, мне денег за твою побудку не платят, только за линию.
– Так ты на скорой приехала? – Даня рванул к окну.
– Еще чего. Большая шишка, карету тебе к подъезду ставить. – Я шла за ним, подгоняя и вися над душой. Даня тем временем потянулся за чайником. – Ты что, ужинать собрался? Или что это для тебя, завтрак? Ты вообще, что ль, не торопишься?
– Куда? – удивился Даня. – Ты работать хочешь?
– Не хочу, – я запуталась. – Но ведь надо?
– Надо, – сказал Даня. – После кофе. Тебе с сахаром?
Сияя иллюминацией, «транзит» царственно вплыл в подворотню и отчаянно затормозил на облысевшей резине возле суетливой композиции из полнотело-горизонтальной пенсионерки в пальто и двух растерянных дворников. Я выпрыгнула на дорогу, проигнорировав подножку, и тут же растянулась на льду рядом с пострадавшей.
– Женская солидарность, – обозначил Данька. – Парни на носилки по моей команде, раз-два…
Я поднялась на ноги и забралась в салон, открывая папку.
– Опять поясницу сорвал, – Данька со скрипом залез следом за въехавшей на носилках пострадавшей. – Ты пиши-пиши. Диагноз – нижняя треть предплечья и с ногой что-нибудь.
Я подала набранный шприц. Данька нашел хорошую вену, перетянул жгутом, устроился сбоку, затем спереди, выругался, выкинул жгут и, вывернув локти, вогнал иглу под каким-то немыслимым углом.
– Трамадол? – я потянулась к укладке.
– Нет, оставь, – оборвал Данька. – Проходит, бабуль?
– Не очень-то.
– Сейчас пройдет. Время надо.
– Ой, Господиии… святый угодниче целителю. ой!
– Перелом, недостаточное обезболивание, может. – я снова вытащила коробочку из кармана.
– Вперед иди, – неожиданно злым голосом скомандовал Даня, – я тут напишу, пока едем.
– В травмпункт второй больницы, – сказала я водителю, закрывая дверь, – и полегче, там переломы.
– Они под наркотиками разве чувствуют? – поинтересовался водила.
Я не ответила.
Сгрузив пациентку в рентген-кабинет, мы забрались в машину, прикидывая, хватит ли грязи в салоне на то, чтобы выпросить помывку.
– Время есть, – сказал Данька, – давай за угол. Бабушку полечили, теперь меня полечим.
– Что с тобой?
– Хондроз.
Я молча достала ампулу. Вена нашлась сразу. Хорошая, трудовая. Свежих уколов не было.
– Попала?
– Угол меньше, больно. Медленно вводи. Чего руки дрожат?
– Дистония. – Я сфокусировалась на шприце, хотя в этом не было никакой необходимости.
– Не грузись, – он вдруг схватил меня за палец, – лицо, как будто хоронишь. Медленнее, сблевану же!
– У меня руки устали.
– Ладно-ладно, вводи как хочешь, блевану и блевану… Послушай, – он потянул за палец сильнее, – почему они все Бога вспоминают? Их же я спасаю, а они – помоги, Господи, слава тебе, Господи.
– Отпусти, больно. А тебе чего, конкурента почуял?
– Нет, ты скажи, – руки Даня не убрал, но хватку ослабил, – у тебя же на лбу написано: «Знаю, но молчу».
– Да боятся они! Контроля хотят! Уж лучше самое жестокое божество, чем слепой случай. Божество можно задобрить, а с вероятностью ты что сделаешь?
– Вот я же – боюсь. и ничего не собираюсь контролировать.
– А мы с тобой много видели. Вокруг все ломаются, а мы пока нет. У нас у самих – синдром бога. Интересные мультики, а? – не выдержала я.
Он открыл рот, однако передумал говорить и только уставился на меня злыми узкими зрачками.
– Дань, сколько ангелов помещается на конце иглы?
– Штук десять, наверное.
– Готово, – я вышла из вены.
– Да е.! – Даня опрокинулся на пол, сдержал позыв и выпрямился. – Тяжелая у тебя рука. Спасибо, мать.
– С тебя тоже ширево. Спина болит.
– С ума сошла? Я на двоих не спишу!
– Не бесись. Кеторол спишешь. Правда болит ведь.
В сторожке на парковке по телевизору показывали сериал. В кустах звучно плевались и матерились. Брюхом кверху поднималась на востоке луна.
Даня сидел на игле лет семь, может, больше. На станции многие пробовали трамадол, некоторые регулярно, но зависимость была только у него. Генетическая особенность способна сделать человека наркоманом с первого укола. Высокая чувствительность рецепторов к опиоиду, только и всего.
Даня уколол меня в смотровой подстанции. Старший фельдшер, проходя мимо, окрестила нас наркоманами и приказала Даньке не развращать молодежь. Мы отработали еще один вызов, первый номер был весел и общителен и подарил мне все заработанные чаевые и шоколад. Хондроз его больше не беспокоил.
– Ну, кто прочтет затрапезную молитву? – Даня торжественно извлек контейнер из микроволновки.
– Recipe Adrenalini hydrochloridi… – заголосила я.
– Amen, – подтвердил Даня и принялся за еду. – Оставлю-ка я тебя спать. И не спорь! У самой глаза в кучу, а туда же.
Я открыла внутренний карман куртки и протянула Даньке укладку. Даня взял коробку и уставился сквозь меня. Я перестала для него существовать.
– Здоров, Костя!
– Здоров-здоров, вам меня еще терпеть и терпеть, – добродушно возгласил Костик и уселся за стол. – А хотите реальный анекдот? Приезжаем мы сейчас к одному нарку, игловой, из стареньких, ну, думаю, работы нам тут в четыре руки, а он – «подождите, доктор, вот у меня чистая вена, для скорой берегу», слыхал, какое уважение?
– Конечно, ты ж на шею жгут кинуть не постесняешься, – заметил Данька. – Занятный они народ. Самоубийцы.
Я подумала возразить и опять промолчала. У самого Даньки ни одного «глазка» на руках не было. Профессионал.
– 90-й, вызов!
Даня продолжал поглощение пищи и непринужденную беседу с коллегой. На выход со станции 4 минуты. Раньше мне не хватало, сейчас остается еще секунд 30 на потупить. Даня не спеша доел обед, попрощался и растворился в воздухе.
Я вернулась в фельдшерскую и минут пять спотыкалась об диваны в полной темноте, пока не нашла Гулю. Она спала лицом к стене, накрывшись пледом и курткой.
– Гуля, – зашипела я, – проснись, слышишь? Он опять начал.
Она завозилась под пледом и ничего не ответила.
– Мне не стоило ему делать, да? – продолжала я.
– Отстань, я спать хочу, – Гуля повернула ко мне злое лицо и тут же уткнулась носом в подушку.
Даня откололся, когда начал встречаться с ней. Надолго. Относительно.
Все начинается с хондроза. Почти всегда. Сутками трястись в машине, таскать на себе тела весом в два раза больше собственного – верная дорога заработать проблемы со спиной. Обратиться в поликлинику фельдшера считают ниже своего достоинства, да и что им там сделают, назначат аппликатор Кузнецова? А боль игнорируют с помощью кеторола. И когда обезболивающее перестает действовать, когда за плечами бессонная первая ночь и беспокойный день, а «проклятый» последний час второй ночи еще за горизонтом, рука сама тянется к коробчонке с заветной ампулой. Я знаю, что тоже однажды сорвусь. Вопрос времени. И очень боюсь этого, потому что часто вижу тех, кто уже по ту сторону границы.
Он разбудил меня под утро.
– Соскучился? – не удержалась я.
Отвечать он не собирался. Я пожала плечами и достала из кармана губную гармошку.
– Hohner? – тут же заинтересовался Данька. – Я находил такие, у немцев, когда на раскопки ездили… Язычки, наверно, стальные, в оригинале медные. Медные изнашиваются быстро.
Я приложилась губами к холодной поверхности с железистым привкусом. «Би-2», Чичерина «Мой рок-н-ролл».
До мажор. Данька слушал серьезно и душевно подпевал фальшивым фальцетом.
– Психи, – выдал разумную мысль водитель, – один под кайфом, другая с музычкой, пресвятого-духа-в-бога-душу-мать.
Данькины глаза моментально сузились в щели-амбразуры, он приготовился выдать целую лекцию по воинствующему атеизму и тут же передумал.
– Ало, ваша любимая бригада на связи, разрешите уточнить по вызову.
Лампа накаливания под абажуром из многогранных стекляшек желто-грязного спектра. Слепящие тени по углам. В квартире ни пылинки и каждая вещь на своем месте, а запах – разрухи и застарелого клоповника. Фельдшер вполуха выслушивает историю болезни, ведущую начало еще с прошлого века, и разглядывает сервант.
– А колокольчик поддужный бронза? Века 19-го.
– Разбираетесь? Альбомы не хотите посмотреть? – дед оживляется. Многострадальная благоверная замолкает.
– Маш, по вене, – спохватывается Данька. – Давайте ваши альбомы.
В альбомах 60-е или близко к тому. Байконур. Молодежь целину поднимает, а у кого мозгов хватает – осваивают космос.
– 1957-й, – вспоминает Данька, – «Спутник-1». Ага. А это, значит, ПУ № 5, «гагаринский старт». Да, эпоха.
На выходе из квартиры он замечает тусклое зеркало в рост с претензией на старину.
– 17-й век! Однако. И как оно у вас?
– Спаси вас Господи! – Дверь лифта закрылась.
– Ну вот, опять.
– А что у нее было-то?
– Не помню.
– Мы только вышли!
– А я вообще людей не помню. Предметы запоминаю, адреса, обстановку…
– Антиквар.
– Да, адресочек записать надо. Старики помрут, пока с хозяйством остальным разберутся, всякого хлама никто не хватится.
– Зачем тебе?
– Старину люблю. Историю. Людей – не очень.
Гуля говорила, что дома Даня ни-ни. И мысли не возникает. А на работе как подменяют, даже ломает. «Домой увезу, – говорила Гуля, по привычке выставив острый свой подбородок, – отучусь и свезу в деревню, пускай в медпункте колхозниц лечит». Если бы она не прогуливала лекции по наркологии, то знала бы – опиумная наркомания не лечится. Даже уличные знают, пошел герыч по вене – человек-труп. Что единственный ненадежный способ вылечить – хватать в охапку, без вещей, без друзей и везти далеко-далеко, чтобы ничего не напоминало. «В деревню, – выслушав меня, упрямо повторила Гуля. – Только он не поедет».
– Так, я что-то не понял, куда делась кардиограмма этой кошелки? – Даня нервно перетряхивает папку.
– А я ее не снимала. – Пальцы у него все-таки нестандартные, тонкие и ловкие, на фортепиано бы играть ими, а не носилки гнуть.
– А почему?
– Мне лень.
Да и не нужна она здесь.
– Ленивая ты жопа. – Даня достает из кармана безымянную кардиограмму и разглаживает на коленях. – Должна подойти. Дата вот только старая.
– Сотри.
Он возит по бумаге спиртовой салфеткой, затем размахивает лентой, подсушивая на сквозняке, задевает водителя по носу и сажает на полоску масляное пятно.
– Да оставь, высохнет.
– Подожди, есть идея, – Даня достает зажигалку.
– Мне вот эти ваши идеи… Даня!
Кардиограмма горит, в шесть рук тушим пожар. Даня заливает пламя из термоса, водитель сокрушенно разглядывает прожженное сиденье, в центре бумажной ленты – обугленная дыра.
– А все кто виноват? Кому у нас лень на бабку пару электродов кинуть?
Луна повернулась на другой бок и теперь уже висела на западе. Настроение у фельдшера снова испортилось. У трамадола эффект недолгий – всего 10 % от эффективности морфина. Морфин в укладке тоже есть, но списать его сложнее, да и страшно. Какой бы ни был Даня конченый, мозги у него отчасти есть. Трамадол тошнотный, слабенький, но протянешь на нем дольше. Лет 10. Медицинский товар на порядок чище уличного.
– А я ему говорю, – вполголоса бредовым речитативом рассказывает Даня, – что обещания свои всегда выполняю. Обещал довезти живым – и довез. Правда, она умер через минуту в приемнике. Но ведь довез же? Они всякие бывают, за кого и жопу порвать не жалко, а кому и инфаркт не заметить можно. Этот дебил Казанцев. Я ему так и сказал: еще раз вызовешь, не дай боже на меня попадешь – убью. А этому. заколотому. Так и сказал: раз больше всех знаешь, ширяйся сам, в этом дерьме инфицированном иглой ковырять не буду. Он возьми и в бедро. В артерию попал. Тут его и накрыло. Заметили, героинщиков стареньких меньше стало? Перед мундиалем, говорят, по приказу сверху завезли этого добра со стрихнином. Ну, они и передохли. Чтобы на улицах поприличнее было. Да что стараться – все равно ночью тут как при бомбежке. И приемник во второй городской – чисто эвакогоспиталь. День… А что день? Та же ночь, только светло. Ночь совершенна. Она скрывает. убожество.
Я смотрю в укладку, на одну целую ампулу меньше стало.
– На кого списал? Опять старушку со сломанной ногой без обезбола оставил?
– Она уже мертвая, – отмахивается.
– А как?
Совсем скатился, покойников лечит.
– От рака померла. Констатировал. А написал, что живая, в агонии. Плюс-минус час разницы не заметят.
Зрачки у него уже снова в положенных границах. То ли еще чем закинулся, то ли отходняк, то ли недосып кроет.
– Але. 90-й, да. Отек Квинке пишу. А кто там? Ой, фу-фу-фу. Вы же знаете, не люблю личинок. Ладно-ладно.
На адресе встречает мамаша и жизнерадостный слюнявый питбуль. Я занимаю оборонительную позицию в труднодоступном углу, но собакевич с напористым оптимизмом сносит все баррикады и заливает слюнями почти чистую форму.
– Ну погладь, погладь, – смеется Даня.
– Я не люблю собак, – шиплю в ответ, – и кошек. И канареек. И хомячков. И этих. шиншилл.
– А я детей не люблю, – огрызается Даня. – Что теперь? Где ребенок-то?
– А он, знаете. Только что здесь был, правда-правда!
После тщательного обыска обнаружили трехлетку в картонной коробке под столом. При виде эскулапов, разухабистым видом менее всего напоминающих доброго доктора Айболита, девочка еще глубже закапывается в картонные недра.
– Анюта, вылезай!
– Бу-бу-бу!
– Знаете что? – Даня принимает доминантную позу. – Чтобы лечить вашу аллергию, нам ее надо осмотреть. Чтобы осмотреть, ее надо достать. Из коробки. Ясно?
– А как же ее? Анюта, девочка, врачи хорошие, укольчика у них нет-у!
– Ложку несите, горло смотреть, – командует Даня.
Мамаша удаляется на кухню, я рассматриваю детскую кроватку, заваленную неразобранными после стирки вещами, там же игрушки, везде игрушки, у кровати кастрюля, в ней мужской ботинок. На столе ноутбук и пять пустых чашек. Под столом мандариновая кожура и фантики.
– Летели на отек Квинке, приземлились на диатез. – Даня с философским спокойствием наблюдает, как внезапно ожившая коробка удаляется к выходу. – Мамаша, вы там долго?
– Я… Ой, у нас и ложек чистых нет. Тарелка подойдет?
Социальное дно можно пробивать бесконечно. Кто-нибудь да окажется в подвале. Быт супругов-алкоголиков описывается четырьмя словами: бутылки, шмотки, тараканы, вонь. Запах горелого мяса.
– В больницу поедем?
– Она никуда не едет! – удар кулаком по столу.
Можно наложить повязку, послать в аптеку, дать рекомендации. Кому? Можно приложить отекшее пьяное рыло тяжелой фельдшерской рукой и тащить на себе брызжущее слюной и вшами, истощенное алкоголем тело. Можно не делать ничего. Я неотрывно смотрю на предплечья. У обоих шрамы поперек. Резались, но несерьезно как-то. Бе-елочка. Нет, таракан.
– Пошли отсюда.
Даня редко попадал в безнадежное положение, а сейчас как раз в нем и оказался. Обезболивающие сделали свое дело, но грыжа пациента осталась на месте и через полчаса обещала снова о себе напомнить. В больницу мужик ехать наотрез отказался, он же мужик в конце концов. Его супруга, воздушная и чувствительная учительница музыки, убедительно уговаривать не умела, но и бригаду отпустить никак не решалась. Я пошарилась в своих относительно свежих мозгах и набросала на обрывке кардиограммы рецепты каких-то витаминов. Даня знал, что они не помогут. Его взгляд скользил по комнате и с каждым кругом останавливался на запыленном пианино. Учительница музыки дома музыкой не занималась. Даня подошел к пианино и, сам не зная, зачем ему это надо, открыл крышку.
Первый же аккорд выдал крайнюю степень расстроенности инструмента. Второй – что, если приспособиться, одну мелодию на пианино все же можно сыграть. Должно быть, единственную, которую Даня помнил с музыкальной школы. Я толкнула ему под зад табуретку, Даня благодарно кивнул и заиграл.
Пальцы у фельдшера уже давно не гнулись как положено, клавиши болели, ударяясь о них. Даня играл. Откуда-то в комнате появился сквозняк и запарусил в безразмерной фельдшерской куртке. Даня не оборачивался. Должно быть, спиной чувствовал, как парализованный пациент встал и пригласил свою старорежимную полнотелую даму на танец. Как пара, смешно и неловко наступая друг другу на ноги, кружится по комнате, создавая тот самый сквозняк. Как снег за окном тоже кружится и не хочет оседать на пыльную землю. Как машины скорой помощи едут, подсвечивая дорогу синими маячками надежды, как их моторные сердца уже давно готовы отправиться на покой, но работают, потому что экипаж где-то очень ждут. Даня сбился с такта. Раз, другой. Танцующая пара запыхалась, возраст не мог оставить безболезненными детские выходки. Книги на полках молчали. Мне показалось, что они шелестят закрытыми страницами и умоляют их прочитать. Книги были серьезные, документальные, но было в них много сказочного, потому что эти книги писались людьми. Видеокассеты на стеллаже тоже были бы счастливы сеансу кинопоказа с их участием, но проигрыватели под них давно были сломаны и обитали на свалке. Дане было больно, я видела. Все кости просили наркотика. Он переламывался ради Гули, он знал, что сорвется, физически ощущал холодное стекло ампулы между пальцами, но пока терпел – беспощадно и бессмысленно. Мелодия закончилась. Фельдшер закрыл крышку и обернулся. Пара удивленно на него смотрела, учительница, кажется, готовилась сделать какие-то замечания по технике исполнения. Никто и не думал танцевать.
Это было всего неделю назад. Неделю назад он сорвался.
– Я тогда третью ночь работал, – оправдывался он почему-то передо мной. Как будто я должна была понять или осудить. Как будто если прощу я, то и она простит.
Тетка носилась по квартире, беспорядочно скидывая вещи в авоську.
– Кружка, ложка, миска, – как заведенный повторял Даня, – тапочки, халат, телефон, зарядник, документы, полотенце.
Тетка в его инструкции не вникала и все бегала из угла в угол: кухня, спальня, ванная. Еще полчаса назад она валялась здесь же по уши в моче, не реагируя на внешние раздражители. Праведные фельдшерские руки и здесь приложились не бесследно. Откачали. От-тянули. Тетка остановилась, откашлялась и снова забегала.
– Отекает, – заметил Даня.
– С чего ты взял?
– Кашель.
– Один раз всего-то! Хрипов нет.
– Будут. 4 минуты у нас.
– Так поторопи!
– Не, пусть соберется, а то как потом. Время есть, иди в машину и приготовь все.
– Да откуда ты знаешь-то?
– Знаю. Иди.
У Дани чувство времени предельное. Работать начинает не сразу и всегда вовремя.
Через 4 минуты тетку уложили на носилки в машине. Начался массивный отек легких. В систему пошли нитраты, из баллона – кислород. Даня не спеша набирал из укладки морфин.
– В пятерку с мигалками быстро! – проорала я в ухо водителю.
– Это где? – Новенький, однако.
– Там сейчас баба умрет!
Безнадежно завыла сирена. Машина набирала скорость. Даня не чувствовал, как трясется ходовая часть, как предметы катаются из угла в угол, пока карета закладывает виражи. Он работал. Вдохновенно. Какой бы цинизм ни гнездился в его душе, как бы ни противостоял он доброму и вечному, за что-то обидевшись на мироздание, непреходящей и священной ценностью для фельдшера была жизнь. И он довез.
В пятерке все спали. Диспетчер перепутал адреса и сдуру поднял на уши реаниматологов в другой больнице. Врачи приемника всей толпой невнятно суетились вокруг каталки. Медсестра дозванивалась до реанимации, вторая пыталась разбудить санитарку, чтобы убрать лужу мочи под носилками. Тетку теряли, но нас это уже не касалось. Даня курил на улице, нервно потирая руки и шмыгая носом.
– Ты весь морфин ей вкатила?
– Полкуба осталось.
– Давай сюда.
Я допивала остывший чай из термоса и пыталась понять, чем опиаты Дани отличаются от моего кеторола или эуфиллина Костика с его давней ЧМТ, без которого он уходил в беспросветные приступы головной боли. Пожалуй, только тем, что со своей дозы он ловил кайф и что это было незаконно. Я пыталась понять, насколько прав он и виновата я и есть ли здесь за что быть виноватым. Чем дальше в ночь, тем сильнее смещались границы между должным, дозволенным и непростительным, а мораль и вовсе потерялась в темноте первой смены.
Даня затягивал на руке жгут. Рука покраснела, ярким контуром обозначились вены. Он мог ею спасти и убить. Каждую смену спасал и наверняка уже убивал. Мог поднять на ноги, воскресить, сломать челюсть, вынести дверь или занести шприцом инфекцию и сгнить так же, как и его клиенты – ополоумевшие жители общажных бараков. Да он же совсем ребенок, вдруг поняла я. Автоматы, миноискатели, игры в солдатиков, воинственное отторжение авторитетов, беспечная гениальность – мальчишество.
Усталость накрыла звенящим колпаком внезапно и со всех сторон. Можно было двигаться, говорить, выполнять осмысленные действия. Но только самое важное, без чего точно нельзя. Солнце встает на востоке. Ритм синусовый. ВИЧ передается через кровь. Изолиния. Не оставляйте детей без присмотра. Аппендицит должен подтвердиться в течение двух часов. У вас мальчик. Это не инфаркт. Они вырастут и будут другими. Жизнь – это то, что хочется защитить.
К концу месяца заведующий вызвал Даню на ковер. Про фельдшера он все знал, и все его устраивало: народа на линии так мало, что разбрасываться из-за такого кадрами не пристало, а Даня был удобным кадром. Куда и с кем его ни поставь, все ему хорошо, лишь бы коробчонка под рукой была. Но под конец месяца Даня обнаглел, а точнее, обнаглела его прогрессирующая зависимость. «40 ампул за месяц – это много», – сказал заведующий и перевел фельдшера во вторые номера, где у Дани не было доступа к картам и диагнозам. Народ продолжал с ним делиться, жалко было. Гуля собрала чемоданы и съехала.