Забота о близких или о мире – это просто анестезия для собственной боли.

Остаток поля заволокло желтым густым туманом. Глинистая жидкая грязь проползала под обувь и одежду, забивалась под ногти, засасывала на каждом рывке, от очередной неудачи тоскливо протягивая вслед тягучие бурые пальцы. Взрывов больше не было, выстрелов тоже, только в стороне еле слышно стонали. Желтоватый туман отчетливо тянул хлористым. Легкие болели, голова болела, хотелось пить. Мы ползли. В памяти существовали только грязь, свежий металлолом и химозный туман. Иногда попадались тела. Расчлененные, истекшие кровью, относительно целые. Окоченевшие и холодные, чуть теплые. Некоторые еще стонали. Челюсть свело судорогой. В завесе тумана проступили очертания очередной железной конструкции. Четыре металлических столба параллельно друг другу, ржавая сетка, переборки. Кровать. Больничная кровать с белыми чистыми простынями. Ни единого пятнышка. На постели лежит Валек. Две руки, две ноги, блестящая лысина.

– Внимание! – тонким веселым голосом объявляет Валек. – Считалочка про ежика. Вышел ежик из тумана…

Я кричу.

* * *

Я открыла глаза. Ничего не изменилось. Темнота осталась темнотой, тонкая куртка – курткой, внутренности уазика – промерзшими и тесными. И опять Валек. Согласно юнговским законам, он уже давно сгинул в подсознании вместе с целым пластом неприятных воспоминаний и периодически прорывался оттуда в кошмары. Всегда без повода. А может, сейчас повод и был. На «буханке»-развалюхе мы с утра катались по трассам, полям и дачным массивам и, кажется, только и делали, что подбирали тела, как будто по колхозам прошла война. Я осторожно разогнула спину, пошевелила конечностями. Спина болела, руки замерзли, ног не было. Хотелось пить.

– Варя, у нас есть вода? – для убедительности я постучала по переборке.

– Для инъекций! – ответили спереди резко и звонко.

Дистиллированную воду пить пока не хотелось – на вкус хуже болотной. Я закусила язык и принялась ждать, пока рот наполнится слюной. Вода. Я наклонилась над сумкой с растворами. Луч фонаря скользнул по пластиковым бутылкам.

– Я, конечно, ни на что не намекаю, – я снова постучала по переборке, – но физраствор у нас замерз. Как насчет отопления?

– Бензин экономим, – жестко ответил другой голос, низкий и пробивной. – До ближней заправки.

Как до ближнего магазина.

– Замерзну ведь! – я вложила в голос как можно больше угрозы.

– У нас тут пожар недалеко. Выйди да погрейся! – опять высокий и звонкий.

Я посмотрела в окно. Сквозь махровые хлопья метели пробивалось зарево. В другой стороне огня не было, только снег. И темнота. Очередной порыв ветра тряхнул уазик и забросил в щель горсть колючего снега. Я оттолкнула сумку с растворами поближе к печке – когда-нибудь ее да включат, – а дыру под дверью закрыла сумкой с акушерским набором, замерзнуть там, кажется, было нечему. Спина болела. От такой постели заболит. Я с сожалением посмотрела на носилки. Носилки занимала бесформенная черная масса. Она храпела и воняла перегаром.

– Михалыч, эй! – я деликатно пнула массу под предполагаемое ребро носком ботинка. – Не замерз?

– Бу-бу-бу… – поделился своими соображениями Михалыч. – Ы-ы-ы…

На Михалыче была фуфайка, кажется, довольно теплая. Забрать, что ли. Я снова толкнула переборку.

– Так и будем стоять? Там еще не скоро догорит!

– Мы не МЧС, – наставительно произнесла Варя, – в очаг лезть не имеем права.

– Что-то тебя это в прошлый раз не остановило, – проворчали с водительского места.

– Пожар без пожарных – жалкое зрелище. Пойду покурю.

– Цигарку твою сдует. Вместе с тобой.

Никого больше не слушая, я рывком распахнула дверь. Ветер услужливо подхватил лист металла и шарахнул о корпус машины. Вокруг мгновенно завертелось и взвыло, ботинки набились снегом по самые носки. Я слепо шагнула в сторону, протянула руку и нащупала скользкий полиэстер Вариного комбинезона.

– Дура, – сказала Варя, – чуть дверь не снесла. Ну пошли, поглядим на твой пожар.

Горела баня. Ярко, с треском, по-новогоднему. Из-под крыши капало черным, редкие языки пламени подхватывал ветер, вылизывая их до причудливых форм. Из дымовой трубы вылетали искры, пурга подхватывала их, кружила в едином танце со снежными хлопьями и тушила о сугробы. Вокруг бани суетились местные. Бестолково тащили ведра, лопаты, багры. Кто посообразительнее, неспешно отпинывал горящие головешки подальше от жилого сектора. Женщины просто смотрели и перекрикивались малозначимыми фразами. Пострадавших не было. Опасение вызывал порывистый ветер и непосредственная близость домов. Пожарные задерживались. На прибывшую бригаду хозяева бани посмотрели без энтузиазма и спросили, нет ли в машине противопожарных средств. Варя предложила жаропонижающую смесь. Хозяева отказались и посоветовали ехать с миром по другим неотложным делам. Однако протокол требовал дождаться пожарных. Я снова забралась в «буханку» и свернулась в самом теплом углу. Знакомые спасатели говорили, что в мороз машина превращается в консервную банку и застрявшим предпочтительнее ночевать в сугробе. Пусть так. Зато ветра нет. Вышел ежик из тумана…

* * *

В хирургии Валек прописался давно и надолго. Никто не помнил уже, почему его называли Валек, не Валя, не Валентин, почему по имени, а не по фамилии. Вальку было под 60, и почти вся его внешность состояла из одних кругов, а то, что не было круглым, стремилось к идее окружности. Круглые «бухгалтерские» очки, округлая лысина, жировые складки на боках. Не хватало двух пальцев на левой руке и правой ноги. Валек был из столяров, на профессиональном жаргоне травматологи ласково называли их «пенечками» – раза четыре в среднем за свою рабочую жизнь они попадали в больницу с ампутированными инструментом пальцами. В хирургии слесарь поселился по поводу отсутствующей ноги. Валек страдал системным атеросклерозом запущенной стадии, сосуды нижней конечности с кровоснабжением не справлялись. Современная медицина уже давно могла предложить восстанавливающую операцию, однако на Валька квоты не нашлось: Минздрав рассудил, что пенсионер без ноги более экономный вариант, чем дорогостоящая операция. А может, случай пациента оказался безнадежным для сосудистого хирурга, и причины его инвалидности носили анатомический, а не экономический характер. Как бы там ни было, а ногу Вальку отпилили, и культя не хотела заживать вот уже четвертую неделю. Валек проживал в шестиместной палате, знал весь персонал поименно и ко всем обращался на «вы», обожал народный фольклор матерного содержания, единственным цензурным произведением в его исполнении была нехитрая считалка, с помощью которой Валек определял, кто из соседей сегодня вынесет его судно. Он усаживался на постели и без тени улыбки принимался по очереди тыкать дефицитными пальцами в присутствующих:

Провинившийся перед судьбой усмехался или возмущался по настроению, однако утку выносил обязательно.

* * *

– Есть свет в этой организации? – Варя с истеричной силищей заколотила по двери. За забором протяжно отозвалась собака и зазвенела цепь.

– Добрый вечер, – грустно поздоровались с порога, зажигая фонарь.

– Открывайте скорее, заметет нас – сами будете откапывать! – пригрозила Варя.

В доме было натоплено. От голландки в центре комнаты шел жар. Покойник чинно возлежал на диване. Выделялись сухие паучьи пальцы на груди и острая подвязанная челюсть.

– Вы бы так не топили, – Варя подозрительно повела носом, – а то трех дней не долежит. – Она никогда не стеснялась в выражениях.

Бледная новоиспеченная вдова на замечание никак не отреагировала. Апатия. Я попыталась прикинуть стадию стресса. Почему-то все психологические теории рядом с живыми и страдающими людьми казались отвратительными. Я ткнулась носом в чашку с чаем, высматривая обстановку сквозь поднимающийся пар, а свободной рукой подвинула поближе вазочку с конфетами. Внутри все отогревалось и таяло. На улицу не хотелось. Варя выписывала данные из амбулаторной карты, напевая под нос нечто невнятное и немузыкальное. Крашеные черные волосы, крашеное яркое лицо, красный комбинезон с нашивками «скорой помощи». Уже немолодая, но пока не молодящаяся, она пребывала в том возрасте, когда количество лет при оценке внешности внезапно теряет какое-либо значение. Она знала себе цену, знала цену своей работе, выше своего места не прыгала, но и согнать с этого места ее не было никакой возможности. Она не боялась лезть в очаги ДТП и никогда не поворачивалась спиной к людям на адресах. К родственникам покойников относилась как могла корректно, а самих жмуриков будто не замечала вовсе – все, что переставало быть живым, автоматически выпадало из ее поля интересов.

– Будьте здоровы, – Варя решительно захлопнула папку и направилась к выходу. Ее чашка осталась нетронутой. Проходя мимо вдовы, Варя внезапно остановилась.

– Женщина, вам нехорошо? Разрешите давление померять?

– Диспетчеру, 147-я, с констатации, родственнице плохо, криз, оформляйте вызов. Да отцепись ты уже от чашки, кардиограмму снимай! Кардиограф выплюнул ленту стандартной длины и удовлетворительного качества. Электроника хорошая, связи с центром нет, но здесь, за городом, и передавать некому. А жаль.

– Подъем. «Флаги». Нижний отдел, перегородка.

На догоспитальном этапе диагноз «инфаркт» не ставится, есть менее понятная и менее пугающая формулировка «ОКСпВТ», однако объем работы от этого не меняется. В машину на носилках, впрочем, не обязательно, перед транспортировкой доступ в вену, нитраты, на болевой синдром – морфин, не потерять ампулу, до стационара дольше 2 часов – начать тромболизис, впрочем, тромболизиса не получится, Варя сама просила вечером не выдавать ей дорогостоящие ампулы, чтобы «не списывать эту хрень с кучей бумажек», аспирин, гепарин…

– Гепарин 5 тысяч единиц.

– Принято.

Вскрыть ампулу, набрать, развести, в систему.

– Стоп, – Варя без церемоний перехватывает руку. – Сколько здесь?

– Пять.

– Чего пять?

– Кубов.

– Единиц. Надо – единиц.

Молчит. Отмеряю дозу на этот раз правильно. Руки дрожат. Я чуть не убила эту женщину. Не сейчас. Работать. Гепарин. Опять гепарин.

* * *

Я делала уколы и ставила капельницы два раза в день. Сперва было страшно, затем интересно, потом скучно. Хотелось самой выписывать листы назначений и смущенно принимать коньяк из рук благодарных пациентов, а не выполнять указания врачей. Я стала ходить на обходы. Из обходов я узнала, что врачи придумывают рецепты не из головы, а тоже выполняют указания клинических протоколов или же просто списывают у коллег. И я знала, что рецепты однажды мне надоест выписывать так же, как надоели уколы и капельницы.

Я подошла с лотком к постели Валька и откинула край одеяла, по привычке отведя взгляд. Меня уже давно не смущали открытые раны и голые тела, но конкретно на Валька почему-то смотреть не хотелось.

– Почему вы не смотрите? – Валек доброжелательно улыбался. – Смотрите, если вам нужно.

Я промолчала. Обработать спиртом, уколоть, ввести, выкинуть шприц. Мозг уже давно перестал заниматься глупостями вроде проекции боли на собственное тело или рвотных рефлексов в ответ на не особо приятные запахи, но упорно заставлял бросать контрольный взгляд на собственные ноги при виде заживающей культи.

– Я вам всем очень благодарен, – продолжил Валек и внезапно погрустнел, – только, пожалуйста, не надо меня жалеть. Я просто хочу жить, понимаете?

* * *

Типовая полукирпичная развалюха с набором хозпостроек и здоровенным двортерьером на цепи освещалась единственным скрипящим на ветру фонарем. Внутренний интерьер тоже не выделялся оригинальностью, пациентом оказалась невесомая на вид старуха, занимавшая низкую лежанку возле печи. Дыхание самостоятельное, реакция на боль есть, речевого ответа нет, кома. Здесь чаи распивать не получится.

– Что случилось?

– Отравилась грибами.

– Какие грибы?

– Мухоморы.

– Какие?

– Обычные. С красными шляпками… в крапинку.

– И как же вы их отличить не смогли?

– Да мы собственно. Отвар готовили.

– Бабушка наркоманка у вас? Или жилплощадь не поделили?

– Что вы, как можно… У нее рак, понимаете? Она попросила. Говорят, помогает.

– Кто говорит?

– Медсестра в районной больнице. Она и рецепт записала, хотите посмотреть?

«Два гриба варить в 500,0 воды на медл. огне до 1 стакана жидкости, отдельно сварить обычный суп-вермишель (картошка лук морковь), на порцию добавить % стакана грибного отвара».

– Ясно. Где же вы в декабре мухомор-то нашли?

– Она же и передала. Медсестра то есть. Мы-то не хотели, как-то это опасно, но бабушка настаивает. Это серьезно, да?

– А вы как думаете?

– Варя, дыхание падает.

– Кислород тащи.

Кислорода в баллоне оставалось совсем немного. До больницы должно хватить. Медсестра или совсем чокнутая, или родственники что-то попутали, или с бабушкой проблемы. Рак, похоже, инкурабельный, может, наркотиков не хватило.

– Вы думаете, мы ее убить хотели? – кричит вслед отъезжающей машине дочь. Ее босоногая тень закрывает половину двора, раскачиваясь под скрипящим фонарем. – Мы же люди! Не бывает так, чтобы не лечилось, всегда чем-то лечится! Она просто хотела жить, понимаете!

… и опять ушел в туман.

* * *

Окно в конце коридора выходило на крышу соседнего здания. Некоторые дежуранты бегали туда курить, накинув больничные одеяла поверх хирургических костюмов. Специально для курильщиков санитарки застелили половиком подоконник и держали рядом с выходом ватник на случай холодной погоды. Я тогда еще не курила, но к окну подходила регулярно, в него всегда можно было наблюдать что-нибудь интересное: рассвет с левой, закат с правой стороны, жирных голубей, туповатых воробьев и умных ворон на крыше. Из окна открывался вид на проезжую часть, подъезд к приемнику и больничный двор, и везде имелись следы жизни во всех ее гранях и проявлениях. В тот вечер из окна наблюдались: бригада дорожников в ярких жилетках, бесконечный поток машин, инертная мохнатая живность возле морга, две скорые напротив приемника, лежбище местного неуловимого бомжа на крыше и Валек. Валек стоял на краю с сигаретой в зубах, опасно балансируя на одной ноге. Костыли валялись в стороне. Как он выбрался на крышу на своих дефектных конечностях и что там забыл, с ходу понять не удалось. Я перелетела через окно, забыв про ватник и сквозняк в отделении, подбежала к краю и схватила Валька за локоть.

– Ты что здесь делаешь?

– Курю. Да отпустите вы, в самом деле!

Я оттащила Валька на безопасное расстояние. Внезапно стало холодно.

– Что ты там забыл? Разбиться захотел?

– Я всегда здесь курю. Что вы так перепугались? Вы… да вы, наверно, думали, я спрыгнуть решил?

– Похоже на то. Зачем так близко к краю? Ты же не удержишься на. – я оборвала фразу и, не зная, как закончить, перевела взгляд на костыли.

– Ой, надо же, я и забыл. Будьте добры, подайте, пожалуйста. Тут, знаете, ощущения как в свободном полете.

– Вам свободный полет противопоказан. И курение, между прочим, тоже.

– А вы забавно ругаетесь. И очень легко одеты, нехорошо, простудитесь. Возьмите мой халат. Вы ведь не курите? Все равно, я был бы не против с вами постоять, только оденьтесь, а то будет как в одной.

Он стоял, прислонившись к дымоходу, снова забыв про костыли, и смотрел на заходящее солнце с каким-то первобытным интересом, начисто лишенным страха, широко раскрытыми, слезящимися и тут же высыхающими на ветру глазами. И солнце его не слепило.

* * *

– Твою мать! – водитель резко ударила по тормозам.

– Что такое, Наташенька? – сонно пропела Варя с соседнего сиденья.

– Понавылазеет живности, – Наташа добавила еще пару крепких выражений и тяжело замолчала.

– Сразу видно – любитель. К тому же – женщина, – закатила глаза Варя.

– Есть у нас тут один – мужчина! К тому же – профессионал! – в тон ей ответила Наташка. – Вон, на носилках катается, Машку развлекает.

– Ды-а! – многозначительно оповестили сзади.

– Молчи, пугало!

– Наташа, кого мы раздавили?

– Да кто ж знает, енот или алкаш. – Наташка врубила дальний свет и внимательно вгляделась в заснеженную трассу. – Ежик. Кишки наружу.

– Зимой ежи по трассе не бегают, – возразила Варя.

– А кто же тогда? – каждый вздох у Наташи получался тяжелым, как будто вся ее беспросветная жизнь наваливалась вместе с этим вздохом.

– Ты шофер, тебе виднее. Эх, Наташенька, – снова затянула Варя, – что ты на линии забыла, скажи мне?

– А что, мне бухарика с вами одного оставлять? – грубо поинтересовалась Наташа.

– Отписали бы, – пожала плечами Варя.

– Опять месяц без зарплаты? – габаритная фигура за рулем завозилась, устраиваясь поудобнее. – Если мне не на что жрать еще будет, я совсем озверею, и тогда все – тушите лампочки.

– Допустим, – Варе как будто стало неловко, – и зачем это чудище ночь с нами катается? Перед пациентами неудобно!

– Перед какими… Пациенты все в городе, а здесь так – отходящие. И как я, по-твоему, его одного оставлю?

– Повезло с тобой мужику, – восхищенно отметила Варя.

Увидев в начале смены на водительском сиденье женщину, я удивилась. Женщина за рулем кареты 03, как и маршрутного такси, – не то что не принято или запрещено, просто – нет. Наташка представилась как жена нашего бригадного шофера, Михалыча. Рослая, мощная, Наташка перешагнула рубеж возраста, в котором мужская половина семейства частенько спивается и жена начинает долгую и тщетную борьбу за своего мужа и семейный бюджет. Михалыч пьянствовал краткими алкогольными забегами, через смену его снимал с линии бригадир. Произведя нехитрый подсчет, в одну из ночей, когда водителя поставили в «областную» смену, подальше от переполненного гайцами и линейным контролем города, Наташка явилась на парковку, закинула Михалыча в багажник и поделилась с Варей своим планом: Михалыча она за руль не допустит, службу будет нести сама, а на случай чего – вот он есть в наличии, а пьяный или какой, пусть уж сам за себя тогда отвечает. Варя понервничала и согласилась.

Машина уже пять минут стояла с выключенным движком, салон снова начал промерзать. Бесполезная нагрузка на носилках завозилась, дохнула перегаром и выдала совершенно членораздельно:

– Ежей давить нельзя.

Я который раз за эту безумную смену полезла к двери.

– Я на перекур!

– Занесет! – снова пригрозили спереди.

Но больше сидеть на месте было невыносимо. От Наташкиного мужика распространялось амбре, спина затекла, а через лобовое стекло отчетливо просматривались подсвеченные фарами звериные внутренности неизвестной видовой принадлежности.

* * *

Заброшка на краю города казалась идеальным местом для съемок фильма ужасов или проведения квестов аналогичной тематики, но единственным режиссером, решившим отыграть здесь финальный акт чьей-то трагикомедии, оказалась жизнь. Безжизненное тело крайне неаппетитного вида расположилось на полу с классической петлей на шее, кусок кабеля вместе с обрывком веревки угрожающе скрипел, раскачиваясь на сквозняке.

– Классика, – озвучила мои мысли Варя. – Что делать будем, доктор?

– Все зависит от того, – я старалась говорить взвешенно, – жив пациент или мертв.

Варя натянула на руку перчатку и со знанием дела основательно дернула покойника за ухо.

– Мама, – отчетливо произнес новопреставленный и сел.

– Ну и? – устало спросила Варя, открывая папку и принимаясь писать. – Какой протокол?

– Постреанимационные мероприятия? – неуверенно предложила я.

– Дура, – отчеканила Варя.

– Это вы? – парень переводил мутные глаза с петли на обрывок кабеля.

– Дурак, – так же веско дополнила Варя. – Вешаться надо нормально.

– Это все вы! – завопил парень, вскочил, упал и снова поднялся, шатаясь. – Зачем мешаете? – Он постоял, тяжело дыша и быстро оглядываясь слегка фосфоресцирующими глазами, и достал из кармана складной нож.

– Спокойно, юноша, – Варя сложила листы в папку и убрала ее за спину, – никто вам не запрещает, вешайтесь на здоровье! Не в присутствии скорой помощи! Проследуйте с нами в больничку, а там хоть в клизменной утопитесь!

Щелкнуло лезвие. Парень неуверенно шагнул навстречу. Голове и животу сразу стало холодно, а конечности, наоборот, потеплели. Это хорошо. Так и надо.

– Послушай, – сказала я. Кажется, голос не дрожал, и это тоже было хорошо, – не надо было вешаться при свидетелях. Будь мужиком, захотел умирать – умирай. Вот у тебя нож в руке, возьми да убей себя, чего на скорую лезешь? Мешать не будем, обещаю.

Мальчишка остановился и даже приобрел слегка осмысленный вид. Посмотрел на Варю, затем на нож, как будто впервые его увидел, уселся на пол и зарыдал.

– А могло бы херово закончиться, – задумчиво резюмировала Варя, втаптывая окурок в снежную грязь. – А если бы он себя пырнул?

Я молча пожала плечами.

– Неплохо. Неужто Машка смогла бы убить человека, а?

– Смогла. Бы.

* * *

Гололед на улице предвещал тяжелую смену для травматологов. Хирургии, кажется, ничего не грозило, разве только кто-нибудь налетит на штырь с проникающим или случится другое редкое невезение, а вот мне вылететь на больничный совсем не хотелось. До работы я добиралась с черепашьей скоростью, придерживаясь за заборы, кусты, стены и джентльменов-прохожих. На подходе к стационару все-таки не удержалась и, станцевав впечатляющий брейк-данс, влетела головой в дистрофичного медбрата Витюшу, совершавшего утренний променад с сигаретой. У Виктора был хронически несчастный вид и напоминающая гнездо прическа из не мытых неделю волос. К концу суток я буду выглядеть не лучше.

– Осторожно, – сказал Витюша, помог мне перейти в вертикальное положение и надолго замолчал. – Ночью вашего к нам перевели, – наконец подобрал он тему для разговора.

«К нам» – это в реанимацию. Мне стало интересно.

– Кто?

– Не знаю. Мужик одноногий. Культя такая страшная.

– И как он?

– Под утро запаковал, – Витюша кивнул в сторону больничного морга. – Геморраж.

Я пожала плечами, пожелала «какой-нибудь» смены и поднялась к себе в отделение. Не было ни больно, ни обидно, ни жалко. Как будто в первый раз. Захотелось посмотреть в лист назначений. Валек сидел на антикоагулянтах, кровоизлияние в мозг – редкое, но в каком-то проценте неизбежное осложнение терапии. Вчера уколы делала я. Сменщик записал назначения в журнал и ушел курить. Сколько там было единиц? Если это просто побочный эффект, если это вообще не связано с лекарствами, то почему мне неспокойно? Если только я ошиблась с дозировкой, с гепарином такое бывает: во флаконе 5 мл и 25 тысяч единиц, суточная доза 1 мл – 5 тысяч… Можно перепутать. Ну я же не первый день работаю! Воспроизводимой памяти как таковой не существует. Каждая попытка вспомнить – очередная итерация предыдущего воспоминания. Считалочка, поставленная на повтор.

* * *

– Хреновый триллер получается, – заметила Варя, когда машина подкатила к воротам поселкового кладбища, – конец смены, финальный акт – у могилы утопленницы.

– Эй, есть кто живой? – Наташа громко и раскатисто засмеялась своей шутке и вдавила кнопку сирены, одновременно запустив проблесковые маячки.

От организованной светошумовой диверсии проснулся в первую очередь благоверный Натальи и попытался проникнуть за дверь. Метель уже стихла и мешать номинальному водителю я не стала, лишь проследила, чтобы выбранный им сугроб находился в тихом, затемненном и недоступном для детей месте. Тем временем из сторожки выбрался кладбищенский сторож среднеарифметической внешности – ватник, валенки, седая жесткая борода, огромные линзы на носу.

– Что, дед, покойникам нездоровится? – завопила Наталья и снова неприлично заржала, открывая дверь.

– Идите пешком, – неопределенно махнул рукой дед, – прямо по тропинке, направо менты с фонарями, вы увидите. А машина не проедет.

– Как же так, а вдруг сплохеет кому? – не удержалась Наташка.

– Натаха, отстань от человека, – скомандовала Варя, и мы пошли спасать мир.

Милиция с фонарями обнаружилась не справа, а слева и была представлена одним несчастным лейтенантом, пугливо переминающимся с ноги на ногу на краю свежевырытой могилы.

– Родная милиция не уберегла от зомби-апокалипсиса? – крикнула Варя на подходе, дабы не испугать парнишку тихим и внезапным появлением.

– Да вот, – лейтенантик грустно светил фонарем в могильную тьму, – не знаю, что делать. Забрался себе и спит. А молодежь беспокоится.

– Живой? – деловито поинтересовалась Варя, тоже направляя свет вглубь могилы. На дне лежал гражданин асоциального вида и заливисто храпел.

– Даже здоровый, – подтвердил лейтенант.

– А мы тогда при чем? – для проформы уточнила Варя. И так было понятно.

– Чтобы разобраться, – опять вздохнул парнишка. – Что делать-то?

– Наверное, его надо вытащить, – предположила Варя.

– Кому?

– Вам. – Варя достала папку и расположилась на оградке. – Маш, а кто такой Валек?

– Что? – я постаралась обернуться помедленнее и вцепилась пальцами в снег. Холод помогал реагировать.

– Ты мне уже три бланка испортила, «Валек» да «Валек». Влюбилась?

– Нет. Так, мужик один.

– Мужик? И что с ним?

– Умер.

Из могилы послышался невнятный стон.

– Уберите свет! Что, уже утро? Ой, как вас много. Один, два, три, четыре, пять. Вышел ежик погулять. Девушка, у вас не найдется пустого стакана?

Я посмотрела за спины присутствующих. Сквозь грани света фонариков уходили бесконечные кресты и звезды, а на далеком горизонте, обозначенном полоской зари, темнел лес. Варя что-то уточняла у лейтенанта, парень уточнял какие-то данные у Вари и неуверенно интересовался насчет телефончика, Варя продиктовала ему «103», а после настойчивых просьб выдала номер областного психдиспансера – то ли парень и вправду беспокоился о протоколе, то ли Варя ему понравилась; контуры оградок и памятников мерцали, что-то атмосферно и к месту поскрипывало на ветру, из могилы доносились вопли и народный фольклор, а на подступах к лесу от стволов отделялись множественные мелкие тени и ползли вслепую прочь – на шум и пятна света, на оживленную трассу, где теряли внутренности, лапы, хвосты и иглы и все равно продолжали ползти и тянуть оборванные конечности к неполным стаканам, раз и навсегда решая проблему оптимистов и пессимистов, судьбы и разума, формы и материи; подносили зажигалку к прокуренным беззубым ртам и выплевывали остатки свободы и легких под балконы; замерзали в снегу и грязи, тряслись в развалюхах скорой помощи и спрашивали у фельдшеров пьяными плачущими голосами «вам ведь все равно?», и лучшей альтернативой молчанию было сдержанное «да»; теряли спины, глаза и пальцы на заводах и в мастерских, искали помощи, ждали помощи, не надеялись на помощь, хотели просто жить или просто умереть, и умирали по глупости или недосмотру, и чему-то учили каждого неприспособыша, а неприспособыши учились на них. Хотелось сойти с ума. Совсем перестать за что-либо отвечать и просто заорать обо всем этом в звенящую темноту, и пусть Варя невозмутимо набирает диспетчера, чтобы сообщить, что у второго номера поехала крыша, а лейтенант недоуменно светит фонариком в незамолкающий рот. И я знала, что ничего этого не будет. Не было ни галлюцинаций, ни паники, ни отрыва от реальности, и ответственность никуда не делась.

– Да что это с тобой?! – Варя встряхнула меня за плечо и без колебаний положила руку на лоб. – Поплыла. Пойдем в сторожку греться, и надо тебя чем-нибудь полечить.

В сторожке было холодно по углам и жарко возле обогревателя. На подоконнике горела свеча и капала воском на раскрытый Псалтырь. Оттаявший физраствор стекал по вене, чай был с душицей и заманихой, Варя о чем-то тихо беседовала со сторожем, Наташа тихо могла только спать, и то только когда не храпела, водитель отмерзал на коврике у двери, а за окном был лес, кладбище, живые и мертвые ежики и что-то еще неприятное и страшное, и все это было совершенно неважно.

– Говорят, у всех врачей такое вот, – сторож неопределенно обвел рукой окружающую территорию. У них с Варей в кружках был явно не чай, и в кружки доливали не единожды.

– Да, бывает, – пожала плечами Варя, – кладбище. Только у нас оно… на колесиках. Знаете, тут ничего необычного нет, это все тот же скелет в шкафу, только в шкаф не влезает со временем. А бывает очень часто, что и непонятно – твой или не твой, и понять никогда не сможешь, и все равно к себе тащишь, на всякий случай. Это хорошо, это даже полезно, главное, чтобы не перепутались.

Живые и мертвые.