Не делай исключения из правил.
Делай правила из исключений.
На маленькой кухне подстанции вместо чайника термопот. Недавно появился. Надоело чайники менять. Клочок бумаги, прихваченной скотчем, «убедительно просит» доливать воду, чтобы «кипяток был всегда». Незначительный штрих, подчеркивающий темп жизни подстанции. Я честно пытаюсь заснуть на жестком диванчике, не думая о том, что в любой момент тебя разбудит селектор и ты встанешь и пойдешь досыпать в машине по дороге не вызов. Здесь очень быстро учишься жить настоящим, не унижая себя прошлым и не беспокоясь о будущем. Иначе придется думать, что уже через 3 минуты надо тащить тяжелые сумки на пятый этаж без лифта, а через 7 – распутывать провода полудохлого кардиографа. Еще через 40 ты попытаешься поесть, но, взвесив аргументы, завалишься спать до 3 ночи, пока не наступит время подутренних кризов и детских лихорадок. А затем ты просто едешь в прогретой развалюхе-«газели» и щуришься навстречу ржавому свету фонарей, размытому каплями ночного дождя.
Роман появился на станции шумно, принеся с улицы клочок грозовой тучи. Высокий, нескладный, угрюмый, он стоял у окна диспетчерской, вытирая темные жесткие волосы, вокруг его ботинок образовалась мутная лужа. Капли непогоды стекали по разросшейся бороде Романа, на затертых джинсах красовалось грязное пятно. На лбу зрел свежий кровоподтек.
Лицо Роману разукрасили час назад в моем присутствии. Вахтерша остановила меня возле турникета.
– Пропуск! – и уставилась на меня толстыми стеклами в оправе.
– У вас или у меня? – я сделала глупое лицо. Лезть на дно сумки за пропуском не хотелось.
– А где он у тебя? – глаза за стеклами стали задумчивыми и не такими огромными.
– Не помню.
– Ну, как вспомнишь, покажешь. – Лицо над турникетом сморщилось и уползло обратно в окно.
Рома сидел на скамейке возле двери и вел напряженный разговор с завхозом Полушкиным. Оба высокие, поджарые, мои ровесники, они наклонились друг к другу, едва не сталкиваясь лбами, и что-то выясняли вполголоса. Разговор явно выходил напряженным. Увидев меня, оба замолчали.
– Кого ждешь? – я приветственно взмахнула рукой.
– Ты знаешь, – процедил Рома.
Про роман фельдшера с моей соседкой мне было известно. Насчет чувств завхоза Полушкина к ней я тоже догадывалась.
– А Саша на работе, – не подумав, сказала я.
Имя Александры возымело над парнями магическое действие. Оба вскочили, сцепились, а затем покатились по полу в сторону двери. Не вовремя вышедшая из душа на цокольном этаже девчонка завизжала короткими очередями. На шум из окошка показалось грушеобразное лицо вахтерши, она попыталась сперва высунуться из окна, затем пробраться через турникет, в обеих попытках впопыхах потерпела неудачу и принялась кому-то названивать. Пока меня не привлекли в качестве свидетеля, а то и случайного соучастника, я поспешила к выходу.
– Нас еще не вызвали?
– Уже.
В пути я выбрала момент, чтобы спросить Романа об итоге конфликта.
– Что-что, Саньку на студсовет, мне пожизненный недопуск в общагу. Зассал пацан, говорю же.
Я промолчала. Насколько мне было известно, к Полушкину Сашка особых чувств не испытывала, один хороший разговор по душам, и конфликт был бы исчерпан. Скверный характер Романа все испортил.
60 лет, анамнез без особенностей. Кожные покровы бледные, дыхание частое поверхностное, положение вынужденное, сидя, с упором на руки. Я перехватываю волосы резинкой, выдыхаю через нос. В животе становится пусто. Давление в норме, но предчувствие не отпускает. Роман слушает легкие и передает мне стетоскоп. Влажные хрипы по всем полям.
– Слышишь?
– Слышу.
– Это они?
– Да. Влажные.
Отек легких нарастает. С этого момента мы оба – в режиме ЧС. На все вопросы должен быть ответ, на каждую команду – подтверждение. Все становится полуважным, отстраненным, но внимательно отслеживается. Анализ, скорость, алгоритм. И страдания пациентки, и ее престарелый супруг, сбивающийся между благодарностями, просьбами и рассказом о том, как прошлая скорая их ограбила. Все отчуждаемо, второстепенно. Раз.
Два – подстроиться в режим первого номера. С Романом это нелегко, он привык работать один, доверять одному себе.
Слушать, корректировать, помогать.
– ЭКГ.
– Сделано.
– Что видишь?
– Блокада левой ножки. Ведем как с подъемом?
– Да.
– Доступ?
– В процессе. У меня проблемы.
– Я сам.
Вырывает у меня иглу, пристраивается к вене, зажимает конец трубки с каплей густой темной крови на конце.
– Система хоть готова?
– Не психуй. Десять изокета в системе.
– Медленно. Еще. Два. Два фуросемида.
– Два или четыре?
– Две по два. Четыре.
– «Фурик» в вене.
– Что в шприце?
– «Морфуша».
– Принято. Сатурация?
– 80.
– В машину за кислородом. Таблетку аспирина под язык.
Дед продолжает сбивать табуретки на траектории своих блужданий, собирать вещи в больницу и нести самоуспокаивающий бред, состоящий из «малыш, не умирай… малыш, рано пока, полно пугать меня, сначала я, потом ты, договаривались же, все будет хорошо, малыш, я сам-то стоматолог.»
От морфина бабку повело и затошнило. Капельница, носилки, кардиология.
– Сиди рядом, наблюдай состояние.
Легко сказать наблюдай, она с наркотика улетает, никак не понять, то ли ей слишком плохо, то ли слишком хорошо. Доезд. Осталось пригнать каталку. Довезли, живой довезли. Застывшее ледяной глыбой внутри распускается греющим душу цветком. Так всегда, адреналин, страх, счастье. Вот почему я люблю коматозы. А если бы не довезли? Ледяная глыба переродилась бы в сосущую пустоту. Редкие дождевые капли, влажный западный ветер. Я и не знаю, чего боюсь больше – что буду разлагаться от старости на больничной кровати или что кто-то такой же древний и безнадежный будет ломать себе пальцы о неизбежность смерти чего-то важного и хрупкого. «Мы так не договаривались, малыш».
– Рома, поехали, перевозка!
К ночи машина промерзла до заледеневших стекол. Шофер где-то пропадал, а без него печка включаться не желала.
– Ну что, я за руль?
– Да, давай до первого столба, как обычно.
Водитель вернулся. Огромный и громкий Валера имен докторов никогда не запоминает, а вежливый тон считает недостаточно брутальным для своей персоны. Меня он называет «ребеночком», а Романа «Этот».
– Этот, захожу я к сторожу в будку, а там баба! Голая!
Рома безразлично пожимает плечами, сторож тоже человек, и пытается дозвониться до Саши. «Абонент – не абонент».
По щедро смоченному дождем шоссе катаются поливальные машины, доводя идею полива до абсурда.
– Ты в такой кожаной курточке не боишься по вызовам кататься? – интересуется Роман.
– А что, отобрать могут?
– А вдруг заблюют?
– Отмоюсь.
– А вичевый какой?
– ВИЧ передается через иглы.
– А туберкулезный?
– Постираю. С мылом.
– Тебя хоть от чего-нибудь тошнит?
– Не знаю.
Я и правда не знаю.
Рома сегодня трезвый, на работе ни-ни, а тонкий запах перегара остался со вчерашнего. Вчера он приходил на станцию, по пьяни всегда приходит, ко всем пристает, кому в глаз даст, а кто ему. Потом спать завалится в чем из дома вышел, утром его заведующий будит, грозит увольнением. Не уволит, у Ромы рука легкая, не умирают у него. Костик Рому не любит, не переносит алкашей, пьянка для него – смертный грех. Вчера сорвался с районной подстанции, примчался, выкинул его, заведующему звонил. Нет, наверное, не уволит.
Голоса водителя и первого номера сливаются в один поток, дорожные фонари расплываются дождливыми пятнами. Не спать, не спать. Упаковка кофеина в руке шуршит привычно и успокаивающе.
– Тебе отсыпать?
– Нет, спасибо. И ты слезай с этой дряни, сердце посадишь. Дай-ка я тебе давление померяю, не нравится мне этот аппарат.
– Я гипотоник.
– Знаешь, сколько у тебя давление, гипотоник? 180 на 90.
– Чего?
– Ничего. Нечего кофеин долбить.
– Да у нас тонометр сломан! Поедем менять?
– Зачем?
Действительно. Интуиция. Опыт и безысходность.
Температура, болит горло. Один год.
– Ты дура?
– Допустим. Дальше что?
– Куда к ребенку в верхней одежде?
– Прости, забыла.
– Да мне плевать, будешь объяснительную писать, будут баллы снимать. А если жалоба не по делу – не будут… На меня недавно писали «пришли на вызов заспанные». В три часа ночи, ага.
Трудно с Романом, особенно мне. Трагический персонаж. По краю ходит.
Обед. На подстанции три бригады. Костик и Алсу пьют чай с пряниками и смеются над чем-то очень грустным и несмешным. «А он пишет „походка не шаткая, уверенная“, а я говорю, ты ку-ку? А он – че такое? А я – у него ноги нет». Вера сидит в углу, ни на кого не смотрит. Окно открыто, за окном – улица, по улице снуют заблудшие полуночные души на авто без глушителей. А через дорогу – вторая городская, там сегодня дежурят хирурги и неврологи. Горят окна в операционной на последнем этаже. Хирурги перекидываются малозначимым «держи аппендикс, с картошкой пожаришь» и «пилите, Шура, она золотая», а между операциями вываливаются на крыльцо, стреляют у «скоряков» сигареты и курят долго и матерно.
– Они опять вместе? – Роман внезапно заинтересован, спрашивает почему-то меня.
Костик смотрит свирепым глазом, я занимаю место поближе к выходу, убраться бы подальше, когда эти двое сцепятся.
– Спокойной ночи, – Алсу решительно отодвинула кружку.
– Сейчас вызовут, – предупреждает Роман.
– Девятая!
Сердитая Алсу направляется к выходу.
– Удачной охоты!
– Наш вызов через пять минут.
Я верю. Рома видит будущее. Интуит.
– Ушла бы с этой мясорубки, зачем тебе здесь?
– А тебе?
– Да не знаю я! Привык. Дорогу люблю. И домой… Придешь, а там плесень разумная в холодильнике. Уж лучше на линии, хоть человек живой рядом.
– А как же Саша?
– Не твое дело! – обрывает Роман.
На кухне грозовым фронтом появляется Саша. Смотрю на часы. Смена в детской поликлинике только закончилась. Когда успела доехать, как попала на станцию, откуда узнала, когда Рома вернется с вызова, я даже не пытаюсь себе представить. Саша, когда захочет, из-под земли достанет, душу вытряхнет и обратно закопает. Высокая, не худая, не полная, размер к размеру. Ходит будто летает, встанет – словно корни пустила. Все у нее красиво и правильно получается, и у всех должно быть так. Взметнула полами пальто, волосы по плечам разлетелись, глаза из-под широких бровей на парня выкатила. Сейчас пощечину влепит. Сдержалась.
– Ты трубку не брала. – Рома съежился до плоскости аппликации, в пол смотрит.
– Коменда вызвала. Чуть не выселили, из-за тебя!
– Полушкин гнида. – Хочет и боится поднять глаза.
– Полушкин меня отмазал! – Сашка возмущенно вскинула брови, вот-вот улетят с лица куда подальше. – Я теперь отрабатывать должна. Ис-справительные работы, о-общес-ственный труд, – на змеиный шепот перешла, – потому что два идиота при вахтерше подрались. Я тебя защищала! «У него черепномозговая!» Да ты просто ненормальный!
Я тоже не могу понять, при чем тут девушка одного из драчунов, но законы общежития запутанны и от логики далеки.
– Я за тебя отработаю, – говорит Роман.
– Конечно отработаешь! И не за меня! Не мне завхоз лобешник пробил! Будешь до конца недели листья по мешкам собирать! Мебель на девятый этаж таскать! Без лифта! Ш-штукатурить!
Живое воображение нарисовало мне, как незадачливый фельдшер ш-штукатурит, и мне стало смешно и неуютно одновременно. Я вышла.
Когда я проснулась, свободных лежачих мест в фельдшерской не осталось, неужто вызова кончились? Все бригады на станции. Спускаюсь на первый этаж, Рома с Санькой там. Пока помирились, диваны закончились. Сидят в обнимку на одном стуле, Сашка дремлет, Рома бдит.
– Счастье охраняешь? – Не люблю драму, а на станции без нее никуда, тесный коллектив. – Вызывай даме такси, поехали труп лечить.
Труп – определяю по запаху-не менее чем трехдневной давности. Клубок тошноты подкатывает к горлу и там же и остается. Фельдшер ползает над телом, изучая зрачки и трупные пятна при свете фонарика. Если он и испытывает дискомфорт от столь тесного контакта с потусторонним жителем, то узнать об этом сложно будет даже на полиграфе.
– А информированное согласие кому подписывать? – я не выдерживаю и заливаюсь нервным смехом. Если бы взгляд фельдшера имел материальную силу в тот момент, я бы следом за покойником уже отправилась к праотцам.
– Никогда! Слышишь! Никогда не смейся на констатации! Район – криминальный, люди – разные, хочешь нож под ребро – продолжай в том же духе.
Он еще много о чем говорит. Об ответственности, о жизни и смерти, о том, что с мозгами и без рук надо работать в поликлинике, а лучше – в морге.
– Злая ты, – заканчивает свой монолог. – Язва. Тебе не понять.
Достаю из кармана кофеин, в упаковке последняя таблетка. На станции еще есть. Машина берет штурмом лужи, оставляя после них длинные мокрые следы от шин. Желтые листья самоубийственно бросаются под колеса. Они знают, что свобода – когда комфорт перестает зависеть от контекста. Одиночество – не дефект, а новое агрегатное состояние.
Есть разница между «ничего не делать» и «создавать пустоту». Пассивное существование массы слегка искривляет пространство-время, не более. Создание пустоты уничтожает само понятие причинности и всякий шанс на зарождение жизни. Азиатское око патологически расширенного зрачка втянуло в себя остатки радужки и здравого смысла. Хаос вцепился в схватке с логосом и неумолимо побеждал.
– Что он принимал?
– Антигистамины. Передозировка. Промываем желудок.
Узкий пучок света пробивает черноту насквозь и не достает до дна. Пустота равнодушно поглощает его, зрачок не реагирует на свет. Пустоту не слепит солнце.
– Ты зачем таблетки жрал?
– Уснуть… хотел.
В тазу буроватая жижа и ошметки яблочной кожуры.
– Что кушал? Яблочки? – фельдшер внимательно, без намека на брезгливость изучает содержимое желудка.
– Яблок что-то захотелось, – я тоже наклоняюсь над емкостью.
– Тебе выловить?
Рвотный рефлекс. Это хорошо, это полезно. Крови нет. Это тоже хорошо.
Дежурное отделение токсикологии. Сюда свозят отравления и запойных, если пил суррогаты. Закладывают с добровольного согласия, но без права выхода до конца лечения.
Решетки на окнах. Медсестра в заблеванном халате. Чуть насмешливый взгляд дежурного врача. Они привыкли к фарсу в каждом диалоге.
– Что пил?
– Таблетки.
– Суицид?
– Белочка.
Интерес в усталых глазах едва вспыхнул и тут же погас.
– Лежать будешь?
– Мне бы полечиться.
– У нас не лечатся, у нас лежат.
– Я не алкоголик.
– Разумеется. Смотри, подпишешь согласие – до выписки не отпустим.
– Я здоров.
– Мы тут все здоровы.
– Доктор, я не умру?
– Мы тут все умрем.
Звонок, сквозняк, хлопнувшая дверь. Шуршание затертой обуви по плитке.
– Наркоманов заказывали?
– В очередь!
– Да сколько можно к нам возить?!
– Не мы выбираем пациентов – пациенты выбирают нас!
– Что употребляли?
– Лосьон!
– Литр, два?
– Что вы, как можно! Рюмка. По ошибке.
– А до?
– Коньяк.
– Врешь. Что курил?
– Обижаете, доктор!
– До туалета можно поинтересоваться?
– По коридору направо. В другую сторону! Минус один. Так что с лосьоном?
Уходят часто. С порога, из машины. Решимости завязать хватает ненадолго. Фельдшер торопливо затягивается на крыльце. Скользящие отблески фар отражаются от полос на куртке.
– Куда он ломанулся?
– В кусты.
– Ушел, что ли? И зачем везли?
– Нас не касается. Нам не лечить, нам довезти и сдать.
– А смысл?
– Я же говорю. Смысл – доехать. Гонки без правил. «Форс-фарш».
Освещение салона едва выкраивает очертания строк в карте вызова.
– Реакция зрачков… а черт, не помню. Какое там освещение… Дай проверю, посмотри на меня.
От яркого света пустота сворачивается, в одно мгновение обретая цвет, форму и смысл. Зеленые.
Глаза цвета увядших фиалок, серебристая сетка морщин.
– Ноги.
В двух полиэтиленовых пакетах. Ножницы, антисептик, перекись, перевязка. Варикозная болезнь, язва, кровотечение.
– Ой, у меня грязно.
На полу кровь, на стенах кровь. Пара засохших фиалок на подоконнике.
– Актив в поликлинику составили, ждите хирурга завтра.
– Он ведь не придет. Он в отпуске.
Хирург не придет.
– Вот почему вы у нас на участке не работаете? Такой доктор обходительный.
– Я фельдшер, а не доктор. Я по участкам не работаю. Я – линия.
Прямая линия на клетчатом обрывке розовой бумаги. Стандартная проверка сердечной активности, только кардиограмма – моя. Аппарат опять сломался.
– Але, нам возвращение. Аппарат заменить.
– Бригада, возьмите ребенка. Экстренный.
«Ула, влачи плиехали! Какая мафина классная!»
Роман детей не любит. На линии никто не любит детей. Для этого есть педиатры.
– Какой он у вас общительный.
– ДЦП, СДВЕ…
– Аутизм?
– Вроде не ставили. А, недоношенный еще. Упал со стола, потерял сознание.
– Мы с мигалками поедем?
– Нет.
Лампы в салоне самого беспощадного спектра. Чтобы не спать.
– А где же мигалки?
– Сломались.
– Надо быстлее ехать, мы же в больницу! Давайте я сам. У-и-у…
Детское-выгрузить-сдать. Желтая машина неотложки, знакомый номер, ЕвгенВалерич, реаниматолог из БИТов, курит у забора.
– Родили, что ль, кого?
– Новорожденный. Перелом.
– Дай прикурить, Валерич.
– Последняя.
– Тогда до ларька. Черт, опять срочный.
Стома, бинты, гнойное отделяемое. Запах… Нас ведь не учили ставить диагнозы по запаху. Холецистит. Нет, холангит. Желтизна кожи, выступающие ребра, синие контуры вен. Хорошие вены, катетер проходит легко. «Надо операцию делать, но хирург в отпуске, талонов нет, квоты нет.» Нет, Фридрих, по ту сторону ни жестокости, ни власти, один голый профессионализм.
Брызги из-под колес расползаются по стеклу. Идет грязный снег. Тепло от печки поднимается к голове, ноги мерзнут.
– Рома, мы ведь, в сущности, крайне одинокие существа во Вселенной.
– Подумаешь, открытие сделала.
– Это не открытие. Так, прорыв абсцесса.
– Не понимаю. – Затягивается прямо в машине, игнорируя мой возмущенный кашель. – Почему им все, а у нас-ничего? Травмы, хронические, наследственные, приобретенные, почему болеют все, кроме нас? Я, может, потому еще и не умер, что угораю над всеми тут потихоньку, а может, смерть телегу нашу все никак не догонит?
Валера всю смену ругался и бил кулаком по рулю, так что чуть не сработала подушка безопасности, едва не подрался с Романом из-за какой-то ерунды, а к ночи притих, только хлещет кофе из термоса.
Конденсат дыхания оседает на стекле. Пятна от фонарей становятся размытыми. Что-то стонет с натугой и противно в машинных внутренностях – то ли подвеска, то ли коробка, столетняя «газель» работает на честном матерном слове. Кофеин проваливается на дно пищевода и растекается по венам. Зрачковый хаос снова выплескивается до краев радужки. Фонендоскоп змеей оплетает шею.
Обед, возвращение, подстанция. Диспетчер дремлет за пультом, вполуха слушая про очередное приключение фельдшеров.
Диспетчера по вызовам не катаются, у них работа-слушать и переспрашивать. Байка веселая, что-то про таракана в ухе.
На кухне Костик высыпает в кружку сразу два пакетика растворимого кофе. Прошлые сутки он работал по дачным массивам, а в день ему поспать не дали – вызвали в центр разбирать какие-то ошибки в отчетности, выделенные контролем.
Бледное, в голубизну, полуобморочное тело на кровати. В анамнезе два инсульта. Почти не разговаривал. Но все слышит, даже сейчас. Вегетативное состояние. Толпа родственников на пороге, ждут, когда скорая сделает что-то. Кардиограф сходит с ума, регистрируя, как сердце лихо отплясывает под святого Витта. Фибрилляция желудочков. Остановка сердца не за горами. Роман разворачивается ко мне, смотрит близко широкими от адреналина зрачками.
– Ты понимаешь, что это ургентное состояние?
– Я за дефом.
Тоже мне, реаниматор. Слово-то какое придумал, «ургентное». Надо быстрее добежать до машины, привычный холод в животе дополняется уверенностью. У Романа не умирают. Хватаю сумку, хлопаю дверью, Валера поднимает всклоченную голову с руля, хочет высказаться, видит дефибриллятор и замолкает. Не время. Роман загнал родственников в угол, берет информированное согласие.
– У вашего дедушки жизнеугрожающая аритмия, требуется дефибрилляция, проще говоря, электрошок. Сердце остановится, перезагрузится, будет работать нормально. Может не запуститься, 50 на 50, но это единственный способ его спасти, вы согласны? – Родственники утвердительно кивают. – Тогда все вон отсюда! Принесла? Где доступ?
На нулевом давлении попасть в вену сложно, возможно, если знаешь, что все не напрасно, что все закончится хорошо, потому что у Романа дар реанимировать, редкий, невыносимый, этот дар однажды его добьет. Не сейчас.
– Доступ есть. Реланиум в вену.
Протягивает мне вскрытую ампулу, препарат строгой отчетности.
– Осторожно. Почему руки дрожат? Отдай, я сам. – Смотрит сквозь меня, я для него не существую. Почти.
– Фентанил?
– Он его убьет.
– Нужна седация, он в сознании.
– Давай анальгин.
– Разрядить 150 Дж на одном анальгине?
– В вену, живо! Так. Хорошо. Гель на электроды. По готовности. Отойди. Провода не трогай, тело не трогай. После разряда сразу – кардиограмму, все отведения, да?
– Принято.
Вместе с кардиографом отлетаю в угол, оттуда мне видна только напряженная спина фельдшера, электроды у деда на груди, руки на электродах.
– Так. Раз. Два. Прости, отец. Разряд!
Ни выстрела, ни щелчка. Все мышцы на теле сократились и расслабились, вот и весь спецэффект. Дефибриллятор пожевал и выплюнул узкую полоску бумаги. Рома жадно впился в клетчатый лист.
– Синусовый! Кардиограмму быстро.
Бегу к койке с кардиографом, по всем отведениям норма. Давление 40 на 0. На груди поверхностные ожоги. Роман вызывает БИТов на перевозку, но родственники от госпитализации отказываются, дома и стены лечат. «В общем, мы его усыпили, потом остановили сердце, потом сердце завелось, а он пока еще нет. Минут через 40 проснется». И поспешно выходит за дверь.
Затягивается прямо на лестничной площадке. Голова идет кругом, кофе, адреналин, дым табачный, слишком много кофеина, ловлю свой пульс, частит. Таблетку метопролола под язык. Горько.
– Может, он ничего не почувствовал?
– Мы завели мотор и трахнули его организм.
Он умрет. Через день или два, через месяц. При Романе никто не умирает, а без него – сколько угодно. Но моему мозгу все равно. Эйфория от спасенной жизни захлестывает тело. Мозг, зачем ты это делаешь? Я больше не смогу без этого.
Он учился и развлекался, как все. Вместе со всеми получил диплом. Начинал работать, как все. Ничего не умел, быстро и жадно учился. И лишь спустя годы обнаружил в себе способность всегда и во всем противостоять смерти. И понял, что делать это можно, только когда ты один.
С Сашкой они познакомились на работе. Неотложка от поликлиники выехала к трехлетке на жалобы простудного характера, а обнаружила высокую лихорадку, ригидность затылочных мышц, шоковое состояние. Вызвали скорую. Приехавший Роман диагностировал вирусный менингит, выгнал всех, включая Сашку, на улицу, качал один, дышал инфицированному ребенку в рот, пока живого мальчишку не забрали педиатры. У «скоряков» такое геройство вызвало скептическую реакцию, а Сашка впечатлилась. Подвиг безжалостно вытеснялся бытом, и тогда мозг сделал его рутинным. Чтобы не перегреться.
Валера проснулся, рассказывает пошлый анекдот. Роман смеется одними зубами, глаза сохраняют усталое выражение. Зрачок прячется от яркого света и по-птичьи беззаботно смотрит на мир.
Снег тяжелыми хлопьями валится на дорогу и тут же собирается в лужи. Машина с боем прорывается все глубже в безглазую ночь. Снится бригада, подстанция и как на дозаправке всем выездным выдают по паре крыльев – оптимизация. Крыльев, как всегда, не хватает, фельдшера толпятся, давятся очередью, всем надо по крылу, а кому-то и про запас. На мне комплекты, конечно же, заканчиваются, сестра-хозяйка размышляет с минуту и достает с антресолей запыленный чехол с парой ископаемых крыльев. Два ажурных скелета первобытного археоптерикса и, разумеется, ни одного пера. Пальцы скользят по гладкой поверхности костей, и я понимаю, что никому их не отдам.
+5. Ярко освещенный салон. Капельница, вода по трубке. Ломкие вены, пульс 90, дыхание превращается в пар и растворяется в воздухе. Палец скользит по запотевшему стеклу carpe die… машина закладывает вираж, держусь за носилки, пульс 110, дексаметазон по вене carpe diem, memento… стекло закончилось.
Через ночь Роман пришел на станцию вне смены, как обычно, пьяный. Стоял с банкой пива посреди фельдшерской и допытывался, умею ли я стрелять из внутрикостного пистолета.
– Пойдем, на тебе покажу, – не выдержала я. Дневная смена выдалась нервной.
– Маруся, я же не просто так спрашиваю, – осоловелым голосом доказывал Рома. – Вот приезжаешь ты, скажем… Плита бетонная упала. Перелом таза, разрыв мочевого пузыря. 10 минут, и человек умер, что делать будешь?
– Подожду. – Я собрала вещи в рюкзак и двинулась к выходу, пьяный фельдшер перегородил мне дорогу и заключил в душевные объятия.
– Эх, Маруся, жду я с тобой смены не представляешь как! Злая ты, рисковая. Поехали сейчас, Маруся! Все реанимации наши будут, мы всех. всех спасем!
– А Саша что скажет? Думаешь, она одобряет такое твое. поведение?
– Сашка все. – Рома слегка ослабил хватку. – Нет Сашки. Сказала, ты беспутный, так и сказала-бестолковщина. Ей нужен мужик, и чтобы нормальный: счастье, здоровье… цветы, Мендельсон и мордой в салат. – Рома не удержался и хлюпнул носом.
– Так ты ей предложение сделал? – не выдержала я.
– Нет никакого предложения! Я предложил – она отказалась, так, все. Хоть этот. Полушкин, она даже не любит его! Он же завхоз!
– И что ты сделал, чтобы это изменить. ситуацию?
– Я? – удивился Рома. – Ничего. Не могу я с этим, ну, ты знаешь. Ты злая и умная, все понимаешь. Я сам, все сам, мы всегда одни, я, ты, скорая! Ни на кого не надеемся, изредка вызываем реанимацию. Что ты об этом думаешь?
– Смерть неотвратима. – Я закашлялась. – А жизнь в состоянии сама о себе позаботиться. Мы наблюдатели. Пойду дверь закрою, а то сквозняк.
С криком «Отойди от нее!» в помещение завалился Костик. Его снова дернули с области сообщением об алкаше на станции. Пока разборки не завершились мордобоем, я поспешила убраться со станции. Говорили, Рома в ту ночь подрался с Валерой, а Костик разбил Роме лицо. Заведующий, изучив следы в спешке отмытой крови, принял единственно возможное в данной ситуации решение. Больше Романа я не видела.