А если это так, то что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Ренат опоздал на два с половиной часа. Краснолицый, он ввалился на станцию, невразумительно оправдываясь сантехником и прорванными трубами. Диспетчер Сима невозмутимо обшивала свою маску дождиком.
– Так и скажи, что бухал, – бросила она, по привычке включив селектор.
Так о похмелье Рената узнала вся станция, благо начальства на ней уже не было.
С утра все кто мог отправились готовить новогоднее застолье. Заведующий, правда, успел еще пригласить к себе Наташку и поругать за плохую статистику. Наташка работать не любила хронически и всех больных по поводу и без повода возила в больничку, руководствуясь принципом «бригада едет – смена идет». «Вчера у тебя было девять пациентов, – заведующий выложил перед фельдшером печатные листы, – восьмерых из них ты госпитализировала. Последнего ты оставила, только потому что он был труп!» Наташа смотрела ясными глазами из-под светлой крашеной челки. «Были показания», – пожала она плечами. На ее лице читалось, что и мертвого она бы госпитализировала, будь у нее желание. Заведующий оставил попытки достучаться до Наташкиной совести и отправился домой. По пути к выходу его перехватил кто-то из фельдшеров с вопросом «Чем закрыть бабушку?». «Крышкой гроба», – сказал заведующий и поспешил к новогоднему столу.
– Обрадуй меня, – попросила я Симу. – С кем я встречаю?
– С ним. – Сима не отвлекалась от рукоделия.
– Что, все сутки? – я взвыла.
– Он сам попросил. Сказал, новогоднюю трешнину будет встречать только с опытным фельдшером.
– Я в снегурочки не нанималась. Он же пить будет!
– И ты пей, – пожала плечами Сима.
И была права. В ночь на первое даже линия могла позволить себе глоток шампанского из крышки от термоса. Я догнала своего фельдшера на лестнице.
– Рассказывай, что справляли, – потребовала я.
Ренат был бледен во всем, кроме багрового носа, но держался достойно.
– Мамин день рождения, – сказал он, выкатив на меня воспаленные глаза.
– И как твоя мама? – Ренату под полтинник, ей должно быть лет 80.
– Бодрячком. – Ренат воспрянул. О своей маме он любил говорить и отзывался всегда с нежностью. – С подружкой справляла. У нас же теперь подружка в зеркале завелась.
– Какая подружка? – я не собиралась отпускать Рената, пока не выясню, что он в здравом уме и трезвой памяти, и пока насчет первого у меня назревали сомнения.
– О, она уже давно там живет, – Ренат обрадовался, что нашел пока свободные от этой истории уши. – У мамы моей шизофрения, инвалидность второй группы. В зеркале у нее, значит, собеседница. Целыми днями с ней болтает. И я спокоен, есть, значит, с кем ей поговорить. Вот мы собрались втроем, мама с ней, то есть с зеркалом, чокнулась, выпили за здоровье.
– Ясно. Подари ей трельяж, – посоветовала я и помчалась в фельдшерскую.
В комнате народу было на каждом диване. Днем население готовит салаты, ничем травмоопасным и криминальным не занимается и с давлением справляется самостоятельно. Ночью начинается, как выразился Ренат, «трешнина» – пьяные уличные драки, оторванные фейерверком пальцы, сломанные на катке ноги и вся травматология. Днем первого января пойдут спровоцированные застольем панкреатиты и прочие несварения. Второго начнутся отравления просроченными блюдами и аллергии у объевшихся подарками детей. Все праздники расписаны по часам. Пока смена перекидывалась бытовыми разговорами в фельдшерской и терпеливо ждала.
– Мы можем все, – сказал Даня голосом человека достаточно больного, чтобы быть абсолютно уверенным в себе, – можем поехать в «Макдональдс». Можем скататься в торговый центр, тебе же нужны сапоги? Хочешь встретить рассвет на набережной? Хочешь посмотреть финал драки бомжей за просрочку? У нас машина и вся ночь впереди, чего ты хочешь?
– Давай уже сегодня кого-нибудь спасем, – сказала Гуля, дрожащими пальцами натягивая на голову капюшон. Даня накинул на нее свою куртку и глубоко задумался.
На станции и правда было холодно. Даня с Гулей опять сошлись, может, потому, что, по слухам, он опять откололся. Надолго ли? Sub specie aeternitatis полярные шапки тают с рекордной скоростью, шестое массовое вымирание видов шагает семимильными шагами, вымирает кофе, исчезает пиво, грядет кризис миграции, а с точки зрения вечности мы абсолютно те же, доверчивые и сломанные.
– Нет, – сказала Гуля, с трудом удерживая взгляд широких переламывающихся зрачков, – поехали куда хочешь, за кофе и пирожками поехали, но нет.
Даня открыл бригадный планшет, бегло продиктовал адрес, озвучил «там давление и, возможно, инфаркт» и скомандовал «в путь». Бригада уехала.
– Я тоже хочу в «Макдональдс», – сказал Костик, провожая взглядом машину, – жрать.
– Нет, – непреклонно ответила Вера, – мы на диете.
– А они? – обиженно возразил Костик.
– Они тоже, – сказала Вера.
Костик с утра был зол и голоден. Вера худела, Костик страдал. Вместо полноценного обеда Вера положила в контейнер какую-то траву, даже без соли, и Костик с ужасом представлял, как в полдень ему придется есть это, и он будет есть, потому что голод станет невыносимым. Чтобы избавить свой мозг от этого кошмара, он с головой погрузился в содержимое коробки с лекарствами. На дне коробки лежала одинокая мытая морковь.
– Кто? – тихим ласковым голосом поинтересовался Костик. Тишина молчала.
– Это подарок, – наконец сказала доктор Гахович и опустила глаза.
– Из какой задницы вы ее достали? – голодный голос звенел и набирал обороты.
– Грубо, как грубо! – возмутилась фельдшер областной бригады. – Мы всю ночь по дачным массивам катаемся, фрукты-овощи собираем, вас, город, угощаем. Она же свежая, с огороду!
– С огороду, – тупо повторил Костик. – Какой огород 31 декабря? Какие дачи?
– Новый год на дачах справляют, – сказала Гахович. – А морковь из погреба.
Костик обвел взглядом присутствующих.
Макс взгляда не выдержал и отвел глаза. Костик швырнул морковку в него, Макс поймал корнеплод и впился в него зубами.
– Еще одного не докормили, – с тоской констатировал Костик, – ладно, я жирный, а тебя за что?
– А моя тоже на смене, – набитым ртом пропыхтел Макс и сплюнул кровью, морковь оказалась жестковата. – Траву, может, мне тоже отдашь? Она вообще не готовит, понимаешь!
– 167-я, на вызов, 187-я машина на вызов, 90-я на вызов, уличный, срочный, все на вызов, вызов! – заголосила Сима по селектору. Заходя на пост, Сима всегда орала. Ей хотелось, чтобы ехали быстрее.
Неотложка Макс сорвался с места. Костик с Верой исчезли. Они уже давно были вместе и, наверное, теперь не расстанутся. Вера задумалась о детях, хочет двоих, Артура и Вику. Костик планирует назвать близнецов Гензель и Гретель и «выкинуть из дома, пускай крошки собирают». Даня предположил, что как бы их ни звали, а с графиком Костика родятся эти двое на станции. «Они на ней будут зачаты!» – гордо возразил фельдшер. Шуточки шутками, а пара уже взяла в кредит плазму и робот-пылесос, а это верная гарантия долгосрочных отношений. Они разойдутся через месяц. Вера уйдет и заберет с собой телевизор. Как бы они ни любили друг друга, как бы ни взрослели. Фельдшер всегда один.
На станции остался Рафик. Ренат, страдая, поплелся к своему дивану.
– Где бухал? – лениво поинтересовался Рафик.
– На дне рождения, – сказал Ренат.
– А где оно, дно рождения? – спросил Рафик.
– Знать бы, – ответил Ренат.
Ренат давно бы мог воспользоваться своим багажом аптечных знаний и из подручных лекарств намешать себе целебного зелья, спасающего от похмелья, но у него был принцип: перебрал – страдай. Рафик тоже хотел выпить, вообще хотел в хорошую компанию за хороший стол, а ему взяли и поставили смену. На станции одна я ничего не хотела и никуда не стремилась, а в Новый год вышла добровольно, не с кем и незачем было встречать.
Рафик раздобыл в диспетчерской красный фломастер и теперь старательно портил рабочую форму, пририсовывая на грудной карман халата очередное сердечко. Красные кривые сердечки обозначали заведенные лично Рафиком сердца. Всего сердечек было три, фельдшеру не нравилось, что так мало, но нарисовать больше не позволяла профессиональная этика. Он обязательно нарисует новые, когда появится повод, в этом Рафик не сомневался, но не сегодня. Сегодня пусть все будут здоровы.
Прокуренным голосом Сима зачитала по селектору новогоднее поздравление в стихах, завершила его торжественным «с Наступающим, коллеги!», выдержала драматическую паузу и добавила: «Всем вызов!»
Рафик недовольно зашипел и спрятал умыкнутый фломастер в карман.
На парковке мы встретили Наташку. Она ходила вокруг своего рабочего транспорта, ногой сбивая грязные сосульки с покрышек, и советовалась с механиком, что бы такого сломать в машине, чтобы встать на легкий, но продолжительный ремонт.
Мы подразделяли полоумных старушек на два типа: мегеры и божьи одуванчики. О мегерах было немало рассказано историй в диспетчерской и великое множество новых матерных выражений сочинялось в их адрес. Об одуванчиках молчали. Рассказывать там особо было нечего.
– Вот мои детки-конфетки, как быстро приехали, – прошмакала беззубым ртом невесомая старушка с паутиной серебристых прядей, спрятанных под платок.
Одуванчики были хрупкими и стройными, мегеры почти всегда страдали лишним весом. В квартире одуванчиков было бедно и чисто, в избытке имелись накрахмаленные салфеточки и бумажные иконки, на каждой полочке была копеечная восковая свеча в подсвечнике. В праздники и в дни отключения электричества все это поджигалось, одна из свечей ставилась на подоконник. Раскачиваясь на скрипящей табуретке в ожидании традиционного чая от бабули, я вдруг вспомнила, как, работая в инфекционной бригаде, мы завалились в ковидных скафандрах на адрес, где во всем доме не было света. На подоконнике карантинной квартиры горела свеча, бригаду в фантастических одеяниях тоже встречали со свечками. Я сперва обрадовалась, что в реквизите пока не прибавилось гроба с покойником и наряженного в респиратор священника, а потом увидела в зеркале свое отражение, подсвеченное церковным огоньком, и больше скафандр на адреса не надевала.
Одуванчик никогда на здоровье не жаловалась, на все у нее было «слава Богу», причину вызова скорой установить было невозможно. И мегерам, и одуванчикам выставлялся один диагноз «дисциркуляторная энцефалопатия». О механизме этого заболевания мы имели весьма смутное представление, ДЭП, он и есть ДЭП.
Чайник вскипел, «деткам-конфеткам» были предложены просроченное печенье и червивый шоколад. Я изучила упаковку и отобрала у Рената угощение, запихав его поглубже в контейнер с отходами биологической опасности. Ренат принялся за пустой жидковатый чай. Бабуля продолжила повествование о своей жизни. В жизни она ничем не болела, и сейчас у нее все слава Богу, но скучновато. В гости никто не ходит, только детки-конфетки, которых она по телефону 03 приглашает на чай. От стипендии до пенсии бабуля отработала нянечкой в детском саду. Дети у нее всегда были сытые и умытые, с подтертыми соплями и без синяков, от проверяющих комиссий никогда ее работа не получала дурного отзыва. В положенном возрасте бабулю отправили на покой, затем вернули по кадровому дефициту и лишь в 70 лет позволили запылиться на складе человеческого вторсырья. Ренат честно напряг извилину, решая, чем бы таким полезным полечить бабушку, но извилина лишь свернулась и выпрямилась, как пружина, не выдав ни одной порядочной мысли. Тогда Ренат допил чай и приказал мне сделать бабушке укол мексидола, бессмысленный и болезненный акт сочувствия. На прощание старушка подарила нам вышивку ручной работы: на пожелтевшем полотне гладью был выполнен лебедь в профиль. Лебедь отбрасывал тень на проросшую кувшинками голубую заводь и печально смотрел единственным черным глазом.
Всю дорогу Ренат ехал в багажнике. Там не так слепило с улицы, а похмелье фельдшера все никак не отпускало. Наконец, решив, что он достаточно помучался, первый номер приказал тормознуть у «КиБ», пообещав «я быстро, одной ногой тут, другой в могиле». Вернулся и вправду быстро, взял два шкалика, завернув их, не смущаясь, в фирменный пакет. По дороге один опорожнил, вылечился, повеселел. Из багажника потянуло табачным дымом.
Мы выбрались с инфекционного адреса вспотевшими и задохнувшимися. Скафандр неприятно прилип к коже, на адресе топили по-зимнему, а открыть окно было нельзя, хозяева температурили. Заходя в лифт, Ренат проковырял в респираторе дырку для сигареты и приготовился, выйдя на улицу, тут же закурить. Этажом ниже в лифт заглянула, хромая, почтальонша, заметив скафандры, шарахнулась на выход, но Ренат дружелюбно втащил ее внутрь и нажал кнопку первого этажа. Почтальонша испуганно натянула маску по самые очки. Ренат из вежливости тоже поправил респиратор и заткнул-таки дыру предназначенной для нее сигаретой.
– И что там? – опасливо спросила почтальонша.
– Обыкновенная история, – вздохнул Ренат. – Народ паникует. Температура и запахи пропали.
– Ну это, это же… – вздрогнула почтальонша.
– Да, оно самое, – подтвердил Ренат.
– Но у меня есть – вот! – быстро сообразила почтальонша и достала из сумочки антисептик.
– Это хорошо, это на руки, – одобрил Ренат, – надо еще внутрь.
– Это – внутрь? – удивилась почтальонша.
– Это внутрь нельзя, – мягко поправил Ренат, – внутрь надо водку, а лучше коньяк.
– Но я – на работе, – напомнила почтальонша.
– Профилактическую дозу, – сказал Ренат, – один глоток. Это на лечение меньше чем две бутылки не уходит. Кстати, вот. – Он порылся в аптечке, достал флакон семидесятипроцентного и плеснул на донышко стерильной банки для сбора мочи. – Выпить и выдохнуть через нос. Дезинфекция.
Почтальонша приняла баночку, подозрительно принюхалась, отвернулась, затем снова заглянула в глубину лицевого щитка скафандра, отважно сделала глоток и закашлялась. Ренат виновато поискал по карманам, что бы предложить на закусь, и вспомнил, что карманов у скафандра нет. Лифт застрял.
– Твари. Сволочи, – Ренат показал мне экран смартфона. На экране было приложение «Сбербанка», текущий счет составлял круглую сумму со знаком «минус».
– Бизнес рухнул? – предположила я.
– Жена ступила, давно еще, потому развелись. Сошлись вот сейчас. Я ей алименты должен, их суд не вычитает. Она со мной делится. Выгодно. Да и обиды уже не осталось.
Ренат запрокинул голову и уставился на тусклую лампочку. С диспетчером связаться удалось, но аварийная команда задерживалась. Я поставила чемодан на пол и села на него, приготовившись ждать, слушая Ренатовы байки. Почтальонша свернулась клубком в углу. Застрять в одном лифте с ковидными было жестоким испытанием для ее психики. Ренат продолжал.
Жена в свое время набрала на его паспорт микрозаймов под большие проценты, супругу ничего не сказав. Когда узнал, подал на развод. Долг остался. Несколько лет хапуги-коллекторы тащили с зарплатной карты Рената все, что на нее приходило, но татарин был хитрее. Входящие начисления скидывал надежному другу. Большую часть денежного оборота перевел в наличность. Наконец состоялся суд. Ренат оформил банкротство, нанял финансового управляющего. Суд постановил в пользу банка списывать все начисления, кроме прожиточного минимума и алиментов. Фельдшер ушел на полставки, оформил уход за мамой по инвалидности. На второй работе его перевели на «серую» зарплату. Жизнь наладилась. Что фельдшер намерен делать дальше, я так и не поняла.
Прибыла аварийка, высвободила бригаду и почтальоншу, которая под угрозой психической травмы и вездесущей инфекции к тому моменту допила угощение Рената и изрядно захмелела. Мы продолжили спасать мир.
Старушка умирала натурально. Лежала на диване пластом, стонала и охала, умоляла пристрелить ее, чтобы не мучилась. Ренат пребывал в глубоком раздумье. Органически у бабули ничего не обострилось, давление не шалило, признаков инсульта не наблюдалось, кардиограмма показывала ровный ритм. Внутри старушкиной души было пустынно и одиноко, вот в чем заключалась болезнь. Ренат это уже сообразил, но пока не прикинул, чем тут можно помочь. Я молча ждала указаний.
– Одна я осталась, родненькие! – причитала бабка.
– Минуточку, – уточнил Ренат, – а кто же нам тогда дверь открыл?
– А, сын, – замотала наполовину крашенной сединой старушка, – алкаш-тихоня. Сидит у себя в комнате и бухает, слова от него не дождешься.
Диагноз с каждой минутой обрастал доказательствами. Лечение замелькало на горизонте.
– Вам, наверное, и щи-борщи готовить некому? – я не удержалась и сглотнула слюну.
Ренат подозрительно на меня посмотрел. Старушка подтвердила. В голове у фельдшера окончательно прояснилось.
– А ну-ка, бабуля, сделайте нам чаю! – приказал он и добавил: – С бутербродами.
Старушка издала торжествующий вопль и бросилась на кухню, ногами сшибая вырастающие на пути табуретки.
– Сейчас я вам и чайку, и бутерброды, и супчик со сметанкой! – сыпались с кухни угрозы одна за другой.
– Со сметанкой не надо! – спохватился, посмотрев на часы, Ренат. – Только чай!
Я торопливо прихлебывала кипяток из кружки и закусывала нарезанными дольками лимона, ажурно разложенными на блюдечке с золотистой каймой. Бутерброды Ренат решительно собрал в пакет, лаконично пояснив бабуле: «Для водителя». На звуки продуктовой деятельности из дальней комнаты выбрался в красках описанный бабулей сын-алкаш.
– Это что вы ей вкололи? – приватно поинтересовался он, отсвечивая на всю кухню полученным в уличной драке фонарем под глазом. – В жизни она так не бегала!
– Секретно-военная разработка, – сказал Ренат и строго добавил: – Бухать надо меньше.
Время вызова вышло. Я допила чай и распихала по карманам бутерброды, которые бабуля успела нафабриковать, пока Ренат записывал следующий вызов. Осталось пустой строка «заключение». В международной классификации болезней нашлось место диагнозам «старость» и «боль, не классифицированная в других рубриках», но фельдшер закрылся обычным гипертоническим кризом.
– Ну что это за Новый год! – Валера ныл и бился башкой о подголовник, отчего машина ходила ходуном. – Раньше работали – подарки в машину не влезали! Наливали на каждом вызове! А это что? Три просроченные мандаринки? – Валера стукнул кулаком по рулю и озвучил: – Едем к моим. Как раз стол почти накрыт.
Первый номер не возражал. Позвонил диспетчеру и оформил вызов, якобы на квартире Валеры кому-то плохо. Валера машину покидать не мог по инструкции, попросил вынести ему чего-нибудь перекусить. Мы рванули к подъезду. Время пошло. На часах закатного неба был поздний вечер.
– Кто? – сонным голосом спросили в домофоне.
– Скорая! – ответил Ренат.
– Валер, это ты? – спросили неуверенно в домофоне.
– Мы за него. Бригада, – сказал Ренат.
Дверь размагнитилась.
Мы взлетели по лестнице и успели к щелчку открывающейся квартирной двери. Встречала девушка в одном халатике, под удивленными глазами размазалась зеленая тушь. То ли дочь, то ли молодая жена, понять было невозможно. Ренат сбросил куртку, снял обувь, оброс тапочками и рванул к столу.
– А вы кто? – спросила меня девушка.
– Я ненадолго, нет смысла знакомиться, – я проследовала в квартиру.
Однушка была приготовлена к празднованию в соответствии со всеми традициями: несколько разновозрастных женщин суетились на кухне, между ними мешал и капризничал дошкольник. В комнате котенок обдирал искусственную елку. По телевизору крутили советскую комедию.
Валера немного не рассчитал, стол был пока не готов. Нам предложили самостоятельно обчистить холодильник и перекусить тем, что найдем. Ренат осуществил ревизию. На дне кастрюли красовались остатки макарон, в дверце завалялись два сырка, какая-то замазка для бутербродов и черный хлеб. Всю еду фельдшер поделил на двоих, только макароны смял единолично. Девушка с зеленой тушью стояла в дверях и тревожно наблюдала. Когда от нехитрых запасов еды остались одни крошки, она осторожно поинтересовалась насчет котика.
– Котенок? А что с ним? – набитым ртом уточнил Ренат.
– Опухоль какая-то, – пояснила девушка.
– Я посмотрю.
Я зашла в комнату, оторвала котенка от елки и безнадежно ткнула пальцем в тощий полосатый бок. И речи не было о том, чтобы я что-то понимала в кошачьих болезнях, проведя нехитрую аналогию с человечьими хворями, я выдала:
– У него пупочная грыжа. Надо обратиться к ветеринару. У нас в медицине катастроф работают отличные ветеринары.
Зеленая тушь приобрела оттенок задумчивости. Женщина у окна отвлеклась от нарезки оливье в промышленных масштабах и подтолкнула к нам дошкольника. Мальчишка в зеленом комбинезоне с лунтиками перебирал стандартные способы обратить на себя внимание взрослых и теперь ныл, что у него болит живот. Ренат молча перекинул фонендоскоп со своей шеи на мою – передал инициативу. В болезнях котов и детей фельдшер был не силен. Я завела привычную шарманку: «Как тебя зовут? Какой у тебя красивый костюмчик! А где у тебя животик болит? А что ты кушал сегодня? А ну-ка, попрыгай как зайчик!» Завершив опрос, я выдала заключение:
– Мам, дети с аппендицитом так не прыгают. Покормите ребенка, он не может весь день обрезками от колбасы питаться.
Пока нас не попросили посмотреть еще кого-нибудь, мы заторопились к выходу. Одеваясь, Ренат отбивался от котенка, полюбившего его за запах валерьянки. От Рената всегда пахло валерьянкой.
Бабка каталась по полу, издавала неясные звуки, размахивала руками, была неконтактна, неадекватна, дезориентирована. В квартире не было ни намека на ожидание праздника.
Была болезненная захламленность, обычная для жилища инвалида, который никому не нужен. На полу и по всем поверхностям комнаты во множестве валялись инсулиновые шприцы с использованными иглами. Не квартира, а минное поле, подумала я, с опаской расчищая себе рабочее пространство. Ренат производил каждое движение с осторожностью. Колоть коматоз он мне не доверил, опустился на колени, пристраивая глюкометр поудобнее. Он всегда отличался неторопливостью и неуверенностью и даже получил среди коллег прозвище «размазня». Со временем опыт перекрыл неуверенность, а осторожность ушла в кровь да там у него и осталась.
Ренату наконец удалось поймать бабкину руку, проколоть палец и выдавить каплю на полоску глюкометра. 2,5 – это мало, очень мало. Мозг гибнет без сахара. «Бабуля, ну вы же опытный человек, как можно было промахнуться с дозировкой?», – упрекнул ее Ренат и полез в аптечку за глюкозой. Бабка продолжала кататься по полу. Ренат набрал 20 кубиков в шприц и встал на колени, уговаривая бабулю одолжить ему на минутку ручку. Бабка в контакт не вступала и только совершала неосознанные попытки уползти куда подальше от страшного человека с иглой. Ренат вооружился шприцом и осторожно пополз следом. Так вдвоем они доползли до коридора и там обнаружили сына бабули. Он вернулся с рыбалки и разбирал снасти, не обращая ни малейшего внимания на странные телодвижения фельдшера и мамаши.
– Эй ты, рыбачок! – Ренат поднялся с колен. – Почему за мамой не следишь? Чем ее накормил?
– Гречка, судак, мороженое… – Рыбак на всякий случай поднял руки.
– А мороженое она шлифанула инсулином, как обычно? Сколько единиц? Вы совсем считать разучились? А ну, держи ей руку! – Ренат зафиксировал локоть бабки в удобном для себя положении и загнал иглу точно в вену.
После укола бабка возиться перестала, но и в себя пока не пришла.
– Бабуля, ну пожалуйста, открой глазки, – уговаривал ее Ренат, параллельно заполняя карту. – Полный шприц глюкозы, тебе мало, что ли? Ну дурак сын у тебя, ну ты слабоумная дура, ну проснись, чего тебе стоит?
Карта была почти заполнена, осталось отметить в заключении «улучшение» и описать момент выхода из комы. Но улучшения пока не происходило. Юнусов вздохнул и набрал еще 20 кубов. Второй укол дался ему легче, тело бабули больше не сопротивлялось.
– А теперь оживай, – приказал Ренат, – больше у меня глюкозы нет. Пожми мне руку, вот так, моя хорошая. Дура ты старая, вот что я скажу. Ну, ответь мне, как тебя зовут? Мария Степановна, ответь что-нибудь! Машенька!
– Толя, это ты? – старуха открыла глаза.
– Нет, не я, – с облегчением сказал Ренат. – Толя, судя по всему, твой – это вон. Прощайте. – Мы собрали вещи и ушли, осторожно прикрыв за собой дверь.
– Народ наш ожмотился и обнищал, – начал Ренат, готовясь коротать дорогу, рассказывая истории из своей жизни. Ни дорога, ни истории конца не имели. – Зуб даю, что на станцию нас в ночь не запустят. И не будет ни одного достойного повода! Будем кататься по всякой фигне. Верно ты говоришь, Валер, раньше и конфет полный багажник, и фельдшер был пьян и весел, и никто ему за это слово не говорил! А сегодня с утра начальство пообещало в ночь на станцию контролеров прислать, посмотреть, кто из смены бухает. Ну не свинство ли? – Второй шкалик фельдшер употребил, на том и остановился, норму знает. – Пусть смотрят! Пусть сначала догонят! – Ренат погрозил невидимому начальству кулаком. – Помню, раньше всегда, как полночь – все бригады на станции. Поляна накрыта! Даже если вызов поступит, раньше чем в два часа не выдвигались. И никто слова не говорил! А сейчас температура – хоть тебе десять минут до пересменка, лети на вызов. Главврач распорядился – все в интересах пациента! «Здоровье населения – наша первостепенная обязанность, честь белого халата – наше призвание»! – процитировал он плакат на стене в диспетчерской. – Помню, лет… дцать так назад, сидим мы с Андрюхой, встречаем. Полночь, за окном салюты палят! Поступает. Срочный. Без сознания. Кабанчиками метнулись, вылетели. Время двенадцать доходит, а мы по этажам ползем, стыдно сказать, с дефибриллятором. Поднимаем глаза, а на лестничной площадке здоровенный мужик курит. Температура 37, видите ли, у него. В полночь первого января, какого. полового органа, – он покосился не меня, – тебе надо? Андрюшка-мужик серьезный. Чемодан открыл. «Димедрол, – показывает на весь наш запас, – в задницу, все что есть. Аминазин, – командует, – тоже весь». План лечения выполнили и уехали. Говорили, была там еще бригада после нас. Давление у красавца рухнуло, сутки проспал, весь диван проссал. Такие тогда были порядки.
Я слушала фельдшера сквозь дрему. Половину он сочинил, конечно, но врал складно.
– Была у твоего друга Казанцева, – вдруг вспомнила я.
– Что делали? – поинтересовался Ренат.
– Похмелье лечили, – я вздохнула. Ничего нового.
– Правильно меня к нему не отправляют. Ух, я бы его! Осадочек остался, – признался фельдшер.
До ночи бригада работала без приключений, насколько это можно сказать про скорую. А затем одну бабулю черт дернул подарить нам бутыль домашней настойки боярышника. Ренат обследовал ее со всех сторон, сглотнул, причмокнул, понюхал и закинул на дальнюю полку. Однако затем тот же чертенок подсказал диспетчеру дать нам инфекционный адрес, и фельдшер сдался.
Вместо того чтобы наряжаться в СИЗ и поливать себя дезинфектантом, он приложился к бутыли и натянул респиратор, чтобы не тянуло на больных.
– Ты б хоть свет выключил, – сказала я, – там снаружи всякие наблюдатели.
– И зачем им наблюдать? Как фельдшер инфекционной бригады осуществляет текущую де. езинфекцию? – настойка срубила связность Ренатовой речи моментально.
Смена шла, а инфекционные вызова сыпались один за другим. Бутыль угрожающе пустела. Ренат передвигался с моей помощью, поскальзываясь и путая подъезды. Координация подводила фельдшера, ум же оставался ясен, и в вену попадать он не разучился. Не было такой отравы, что смогла бы выбить из фельдшера этот навык. Мне оставалось лишь следить за временем, само понятие которого спьяну Ренат не вмещал, поддерживать его под локоть, пока мы штурмовали забытые снегоуборщиками дворы, и прятать бутыль от глаз пациентов, которых мы госпитализировали.
В ковидном госпитале нас попросили взять перевозку. Вывели из красной зоны худосочного интеллигентного дедулю в пальто поверх пиджака и шапке-ушанке. При дедуле из вещей был только дипломат. Вместе с пациентом космонавты нам вручили сопроводительные документы и молча удалились.
– Озвучь, чего пишут, – попросил Ренат. Зрение его подводило.
– «По результатам КТ легких пневмония исключена. Обнаружено новообразование в правом легком. Suspitio C-r легкого. Гидроторакс. Направление в дежурную хирургию», – прочитала я.
– Вот вам подарочек на Новый год, – фельдшер душевно похлопал дедулю по плечу, – нет у вас ковида!
– Ковида нет, а рак есть, – сказал дедуля, – хорош подарочек.
В воздухе повисла неловкость.
– Однако для вашего возраста прогноз развития относительно благоприятный, – сказал Ренат. – Чем старше, тем медленнее прогрессия.
– Я знаю, – сказал дедуля, – я сам из медицины. Судебный психиатр. У вас сигаретки не найдется?
Ренат завозился по карманам, угостил дедулю и сам закурил, не забыв закрыть окна. Кузов наполнился тяжелым дымом.
– Откройте дверь! – взмолилась я, кашляя.
– Нельзя, заметят, – сказал Ренат.
Я поспешно покинула кузов. Устроилась заполнять документацию в кабине. Дым пробирался сквозь щели в переборке. Надо было написать карту, а то Ренат в текущем своем состоянии ручкой в бумагу не попадет. В кузове тем временем докурили и дали команду трогаться. Я ехала впереди и разговора фельдшера с психиатром не слышала.
Пациента в хирургии приняли. Время было 23:30. Мы быстро загрузились в машину, Ренат набрал диспетчера и попросил пощады. Он не терял надежды встретить на станции. «Не могу, – вздохнул диспетчер, – срочный, без сознания». И продиктовал адрес. Ренат распорядился включить сирену. Хоть с песней поедем.
Мы взлетели по лестнице, позвонили в квартиру. За дверью празднично звенели столовые приборы, нечто тематическое транслировал телевизор. Я на пробу толкнула дверь, не заперто. Мы попали в прихожую и заглянули в ближайшую комнату. В комнате был накрыт стол, за столом сидели люди.
– Вам не сюда! – нам навстречу выскочила женщина с тщательно уложенной прической. Малиновое вечернее платье покроя 80-х сидело на ней идеально, скрывая недостатки фигуры.
Она проводила нас в другую комнату, где на диване, обложенная подушками, лежала бабуля, тоже наряженная и причесанная и очень бледная. Из анамнеза мы выяснили, что, проводив старый год стопочкой коньяка, пожилая леди почувствовала себя дурно и потеряла сознание. На момент осмотра давление и неврологические пробы были в норме, очевидно, алкоголь спровоцировал у непривычного организма временную сосудистую недостаточность. Напоив бабулю корвалолом, мы двинулись к выходу. Я снова заглянула в комнату с праздничным столом, чтобы попрощаться.
– Идите-идите! – та же женщина подтолкнула меня за дверь и положила в карман два мандарина.
Под бой курантов и обрывки речи президента мы вышли на лестничную площадку.
– Суки, – сказал Ренат и набрал диспетчера. – Шеф, ну сейчас-то можно на станцию?
На телефоне сидела стервозная Муравьиха. На станцию она, конечно, нас не отпустила. «Уже три бригады на обеде, куда вы ломитесь?!», – протянула она в своей обычной манере и продиктовала вызов. Температура, боль в ухе, болеет двенадцатый день.
– Твари, – констатировал Ренат.
– Убила бы, – с тоской процедила я.
– Сколько с тобой работаю, – подумав, сказал Ренат, – первый раз я не против. А если их будет много, я тебе даже помогу.
В подъезде стояла наряженная елка. Не церемонясь, я содрала с нее мишуру и развесила ворованные украшения по салону.
– Вандализм, – сказал Ренат, но препятствовать не стал.
Валера, пока нас не было, смотался в соседний двор к своему дому, и жена вынесла ему несколько контейнеров с горячим и салатами. Мы накрыли в машине поляну и, пока машина мчалась по ночному шоссе, угощались, допивая остатки боярышника. На улице грохотали фейерверки.
На полдороге вызов отменили. Мы вернулись на станцию. Остальные бригады уже были там. Диспетчер вручила нам подарки от администрации. В пакетах были банка кофе, палка сырокопченой и лососевая икра в консервной банке. Из линейных одна Наташка смогла встретить на станции. Она договорилась с механиком скрутить фишку с датчика коленвала.
Ренат открыл свой сухпаек и ел икру ложкой, не озаботившись поисками хлеба. Он был безобразно и восхитительно пьян.
– Моя первая любовь была намного старше меня, – продолжил фельдшер свою бесконечную историю, – мне было 16, ей 26. Я приводил ее в общагу по вечерам. Соседа отправлял гулять. Он спрашивал, чем я занимаюсь с такой видной и взрослой барышней. Я говорил, что играю ей на фортепиано. Потом меня в армейку призвали, и я с ней порвал. Она расстроилась. Призналась, что планировала от меня залететь, да не вышло. – Ренат вдруг заметил, что я его слушаю. – А ты мне нравишься. Почему я до сих пор ни разу не предложил тебе заняться сексом? Может, потому, что ты ни разу бы не согласилась…
– Ты старый и больной. Зачем ты мне нужен? – сказала я. – Я спать пойду.
– Иди, – сказал Ренат, хотя в его одобрении я не нуждалась. – Командир, ты же не против, что она спит? – обратился он к Валере, уминающему свой сухпаек. – Девчонка истощена. Работой, мыслями и. отсутствием мужика.
Я вышла.
Больше, чем что-либо в своей дурацкой работе, я не люблю подкидышей. Подкидыши скрываются за кодировкой «40Д – Прочие перевозки». Взросленьких находят на детских площадках, автобусных остановках и в торговых центрах. Малышей подбрасывают в подвалы, на чердаки, лестничные клетки и в мусорные баки. Дети младше четырех лет по распоряжению муниципалитета достаются скорой помощи. Чаще всего чистенько одетые, не успевшие пообноситься и завшиветь.
Подкидыша нам вручили в детской комнате полиции. Его нашли в подъезде, теплого. Не успел замерзнуть. Малышку Ренат усадил в большую картонную коробку из-под систем и вручил ей шелестящую упаковку со шприцами. Пока ребенок занимался изучением нового предмета, Юнусов приказал водителю быстрее трогаться в Дом малютки. Детским питанием на время перевозки нас обеспечили, но ни кормить ребенка, ни успокаивать внезапную истерику у нас не было никакого желания. Печка, работавшая в салоне на полную мощность – сопли нас тоже не устраивали, – выжрала весь бензин, и по пути машина заскочила на АЗС.
На заправке уже стояли две бригады. Ренат побежал курить. Я выглянула на улицу. В одной из машин Даня с Гулей беспробудно спали на переднем сиденье в обнимку. Их водитель сливал бензин. К нам подошли Вера с Костей, на ходу перекусывая хот-догами.
– Надо же, обычная булка с сосиской, а как вкусно, – наивно восхищался Костик.
– Когда мы тостер купили, ты также удивлялся, – напомнила Вера. – Ой, это кто у нас такой?!
На секунду в мой голове промелькнула шальная мысль, что сейчас кто-то из них перепишет данные подкидыша, но это, разумеется, была казуистичная новогодняя бессмыслица, и думать о таком был вредно. Ренат вернулся.
– На заправке кофе «скорякам» бесплатно, – сказала Вера.
И Ренат пошел за кофе.
Мальчишка лежал на носилках. Мишура под фонарем отбрасывала блики на его лоб. Он был без сознания. 15 лет, или спайсы, или синтетика, решили мы. В карте написали алкоголь, чтобы не портить ребенку будущее. Мальчонку нам запихнули в машину несколько взрослых парней, пояснив, что нашли его в подъезде и «дело молодое – не ментам же его сдавать». Ренат диктовал мне карту вызова: «улучшение: обмочился, потеплел». Пока я записывала, он вооружился фонендоскопом и полез проводить осмотр.
– Зачем? – запротестовала я. – С ним и так все в порядке. И надо тебе там ковыряться, он обоссанный весь.
Ренат ничего мне не ответил.
– И тебе не стыдно с таким везикулярным дыханием валяться по подъездам? – спросил он у мальчишки.
Мы вернулись сдавать смену. На станцию Ренат зашел, повиснув на мне и едва перебирая ногами. Сима, выглянув из диспетчерской, зацокала нам вслед. Я дотащила своего Деда Мороза до дивана, укрыла одеялом, поправила маску на носу. Села дописывать карту.
– «Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» – декламировал тем временем фельдшер. – Впрочем, вашему поколению Заболоцкий вряд ли знаком.
Я отвлеклась от карты.
– Откуда столько всего сломано? – спросила я в надежде, что плавающий в алкоголе мозг найдет ответ на риторический вопрос. – И мы. Никому толком не помогаем, просто смотрим. Зачем мы?
– Больная совесть общества, – ответил Ренат. – Не лечит, а просто болит.
– И где оно, новогоднее чудо?
– Ты, – пробормотал сквозь сон фельдшер. – Чудо – это ты.
И расплескался заливистым храпом. Над городом вставало солнце.