Согласно этикету красной зоны, если кто-то неприлично долго вглядывается в твое лицо, он усиленно пытается тебя узнать. Следует так же пристально смотреть на него в ответ до тех пор, пока один из вас не скажет «А, и ты здесь» или же молча развернется и уйдет своей дорогой.

У индивидуальной маски, кроме непосредственного назначения и массы неудобств, есть неочевидно важное преимущество – она скрывает ровно половину ваших эмоций. Можно беззвучно смеяться над мнительным пациентом. Можно замирать с гримасой ужаса, пока руки привычно и независимо делают неуловимое жизнеутверждающее «что-то». Но мы-то знаем, что уже давно научились поверх лица наклеивать непробиваемую физиономию – уверенную в себе и, кроме себя, никому не доверяющую. Не позволяющую себе тени улыбки и повода для паники. А если верхняя половина лица изолирована низко надвинутым на лоб капюшоном биологической защиты – можно наконец-то закрыть глаза.

Я проснулась по уши в воде. На носилках была лужа, и на полу была лужа, и на мне не оставалось сухого места. Вода прибывала.

– Мы упали с моста? Мы тонем?

– Нас затопили!

– Соседи сверху? – я подняла глаза и обнаружила на потолке открытый люк и красный крест, растянутый по просвету в пасмурном небе.

– Ты! Уснула в салоне и проспала потоп!

Я соображала медленно, но аккуратно.

– Это всего лишь ливень. – Я бы и не проснулась, не снеси меня течением с носилок.

– Всего лишь? Это катастрофа! Ты – катастрофа!

– Ага. – Всего-то чуть приоткрыла люк, спасаясь от духоты, кто ж знал, что ливень так быстро начнется.

Я открыла дверь. Ливень уже закончился. Парк за бортом автомобиля снова замноголюдел, играла музыка, орали дети. Неподалеку дистанцировалась бомжиха обыденной наружности и среднего вида запущенности. В бомжихе я узнала клиента.

– К вам? – я рванулась с подножки.

– Не подходи! Пневмония! – замахала руками старуха.

Я захлопнула дверь.

Внимательные руки уже протягивали мне неаккуратно сложенный комбинезон. Опять резина. Я стянула с себя форму. Приятно попариться. Сквозь налипшую ткань скафандра в движении просвечивает нижнее белье. Очень стесняюсь. Пускай. Я задержала дыхание и нырнула в душное пространство комбинезона.

Средство индивидуальной защиты одноразового применения было неоднократно постирано и зашито в нескольких местах. Нашивку «Осторожно, биологическая опасность», кажется, кто-то пытался спороть для неведомых личных нужд, но остановился ровно на середине задуманного предприятия. Я осторожно сделала вдох. В голову ударил запах термоядерной дезинфекции и пота от множества разлагавшихся в этой упаковке тел. СИЗ, как обычно, оказался на несколько размеров больше моего. Я подтянула штаны, рукава прихватила пластырем и намертво примотала к первой паре перчаток. За полгода пандемии все движения давно отработаны. Надеть вторую пару перчаток. Волосы под хирургическую шапочку. Наклеиваю на нос полоску пластыря. Первым слоем марлевая маска. Вторым – респиратор FFP2 из собственных запасов. Со станции респираторы пропали туда же, куда и все, чего нет. Натягиваю капюшон, молнию заклеиваю еще одной полоской пластыря. Поверх всех слоев очки. Отверстия заклеиваю. Одно оставляю под конденсат. Бахилы на ноги. Провожу рукой по лицу, проверяю на герметичность швы.

– Ты со мной?

– Не пойду. Кто-то должен убрать воду.

Открываю дверь и выхожу в пространство. Детский крик внезапно прекращается. «Будешь капризничать, я тебя вон тем пришеленцам отдам!» Народ разворачивается и спешит к выходу из парка. Бомжиха терпеливо ждет. Очки мгновенно запотевают. Звуки снаружи продираются через два слоя изоляции. Маска прилипает к носу и не дает сделать полный вдох. В глазах темнеет. Сейчас пройдет.

– Где вы живете?

– Да здесь же!

– И давно?

– Лет тридцать.

– Сколько дней температура?

– Три дня.

– А кашель?

– Неделю мокрота отходит.

– Кто заразил?

– А кто же их на скамейке…

Обзор постепенно возвращается. Буквы в карте вызова все еще плывут. Просто запиши данные. Просто набери лекарство и сделай укол. Это задница, мимо нее сложно промахнуться. Сними кардиограмму, измерь температуру, послушай легкие, посмотри горло. Не трогай лицо. Не трогай очки. Не снимай маску. Не падай.

– Поехали в СОКБ.

В ковидном приемнике, как обычно, очередь. Конечно, не такая, как в начале пандемии. Лучше на стало, просто мы разобрались, что к чему, и стали работать с тем, что есть. «Космонавты» отдыхают на крыльце красной зоны. Водители спят за штурвалами карет в ожидании дезинфекции. В кабинете томографии окно открыто настежь. «Вдохнуть и не дышать. Свободны. Следующий». После ливня атмосфера нисколько не разрядилась. Дышать нечем. Хочется спать. Я снова укладываюсь на носилки. Чем меньше двигаешься, тем меньше тебе нужно кислорода. Газообмен снова выравнивается. Темно.

– А кто это у нас тут спит?

– Ваше тело? Потыкайте ее стойкой от капельницы, может, живая.

– Не надо меня ничем тыкать.

По высоким бахилам и небрежно натянутому на нос респиратору узнаю сотрудника стационара. Запаянный в ламинат бейдж крупными буквами сообщает, что передо мной врач одной из ковидных специальностей, тут же и фото лица крупным планом для тех, кому оно интересно.

– У бабушки вашей 5 % поражения, высокая вероятность ковида. Лечение на дому, контроль термометрии, вот рецепт на антибиотики.

– У нашей бабушки нет денег на антибиотики. И термометра дома нет. И дома тоже, – голос Ольги глухой, искусственный за слоями изоляции.

– Это не наши проблемы. – Я привычно тянусь руками к лицу и также привычно обрываю движение.

– Это наши проблемы, Маш. Мы же люди. – За всю смену я так и не запомнила лицо Ольги. Одни глаза за стеклом очков. Отдельно от лица они кажутся красивыми.

Я – существо разумное, прямоходящее. Хочу есть, спать и писать. И дышать. Бабулю мне было бы жалко, не будь мне так жалко себя. Душно, очень душно.

– Бабуля, слышали, что врач сказал? Вы амбулаторный пациент! Получите рецепт и отправляйтесь к себе на лавочку.

Старуха отмахивается от рецепта, стреляет сигарету у одного из космонавтов и ковыляет к выходу с больничной территории.

– Маш, я убью тебя! – в Ольге еще осталось немного сострадания. – Беги за ней и верни! В каком стационаре остались места?

– ЦРБ Дубовый. Давайте показания к госпитализации вам напишу. – Врач что-то быстро рисует в сопроводительном талоне и уходит в сторону очереди на «вдохнуть и не дышать».

Пока Оля вызванивает центр насчет свободных мест, я быстро направляюсь ко второму от моечной зоны окну. Внутри у персонала стационара, кажется, что-то вроде нелегальной курилки. Каждую смену здесь стоят космонавты в высоких бахилах, с торчащими из фильтров респираторов сигаретами. Мой уже ждет. Я прикладываю раскрытую ладонь к стеклу, маска с фильтром и сигарета без фильтра приветственно и важно кивают в ответ. Я ни разу не видела его лица. Общее телосложение указывало на то, что он – это действительно он, однако скафандр скрадывает даже очертания фигуры. Я прикладываю вторую ладонь к стеклу, он ободряюще поднимает палец вверх. Тушит сигарету об металл стационарного кислородного баллона и уходит в глубину красной зоны.

До ЦРБ ехать 40 минут. Окно приходится закрыть – бабулю знобит. Фонари на трассе сливаются в сплошную линию.

* * *

Добравшись до подстанции, я первым делом бегу к туалету.

4 часа в СИЗе и физиологические потребности. У туалета очередь.

– И кто там книжки читает?

– У Санька несварение.

– Немытым арбузом пациенты угостили?

– Реакция на антибиотики.

Санек переболел. Этажом выше из кабинета старшего фельдшера слышен характерный сухой кашель.

– И давно этот концерт продолжается?

– У нее пневмония. Вчера вызов на нее делали. А сегодня опять на работу пришла.

* * *

«Боль в груди, в анамнезе ИБС».

– Что болит? Где болит? Как болит? А так не болит? А вот так? А температуры не было? Врете, что же вы такой горячий у меня? Градусник поставьте. Горло покажите. Рубашку поднимите. Насыщение кислородом крови у вас страдает, видите, прибору моему не нравится. Ложитесь на кардиограмму. Градусник покажите. 37,3. Вот. Пневмония у вас. Предлагаю прокатиться до больнички на томографию. Собирайте вещи, а мы пока документы заполним.

– Оля, бежим отсюда.

– Куда?

– Одеваться.

Забыла, что мы здесь в одних трусах. Точнее, в одной маске.

– Ой, все там окажемся.

– Оля, я хочу жить!

– Ну беги, живи.

На клумбе под окном общежития пышным цветом раскинулись хризантемы и анемоны.

– Там что, пожар? – лениво интересуется командир из-за штурвала. К пожару он морально готов, а к очагу инфекции нет – захлопывает дверь в кабину и закрывает окно. Отверстия вентиляции с начала пандемии плотно герметизированы скотчем. Наряжаюсь в защиту, выбираюсь на свежий воздух.

– А где док?

– Там.

Снова смотрю на клумбу. Такая буйная растительность должна пахнуть. Почему я ничего не чувствую?

Оля заставляет ждать до того момента, когда рациональная мысль «она ненормальная» раскручивается до паранойи «она уже заразилась и лежит рядом с дедом, беззвучно хлопая распавшимися легкими».

– Доставай маскарадный костюмчик. И что это за оптимистичная ядовитая расцветка? Белых не осталось?

– Желтый тебе идет.

– Боже, какая прелесть! Гортензия и хризантемы! – Оля восхищенно складывает руки.

Я снова принюхиваюсь.

– Они пахнут? Ты чувствуешь?

– Нет, – она по-прежнему беспечна. – А должны?

Я хватаю напарницу за рукав, проламываюсь в самую гущу растительности. Оля упирается.

– Маруся, тут люди мрут как мухи, а ты решила цветочками полюбоваться?

– Именно потому, что люди и мухи умирают каждый день, мы просто обязаны остановиться и уделить минутку прекрасному. Ну. Чувствуешь? Чувствуешь?

– Нет! – Оля продолжает отбиваться и вдруг замирает посреди клумбы. – Ты думаешь?

– Ага. – Я смотрю на пациента. Дед кашляет короткими очередями и причмокивает посиневшими губами. Я не хочу так.

– А ну! – Оля рванулась к машине. – Сейчас мы Толяна в клумбу закинем, пускай нюхает! Толя, открой дверь! Толян! Ты же не собираешься провести здесь свою молодость? Мы все равно тебя достанем!

– Чего? – Толян натянул на уши респиратор и на чуть-чуть приоткрыл окно.

– Цветы! Они пахнут? Пахнут?

Толян принюхался.

– Пахнут. Воняют. А что?

– Ничего, – Оля нахмурилась, – закрой окно до станции и не открывай никому.

Оля одаривает меня коротким понимающим взглядом, с трудом упаковывает свои габариты в цыплячий комбинезон, наверно, сел после стирки. Мы заразились. Обе.

– Цыпленок жареный, цыпленок пареный, пошел по улицам гулять… – бубнит в респиратор далеким глухим голосом.

Мотор заведен, карета гаражами выползает на пустую рассветную улицу. Сатурация 90 % и продолжает падать.

– Оля, мы не заправили кислород!

– Сколько?

– 25 %!

Запасных баллонов нет на станции. Ковидные выдышали.

– 3 литра в минуту!

– Сатурацию не держит! Ставлю пять!

– Четыре! Поставь четыре!

«Цыпленок жареный. пошел по улицам гулять».

– Четыре не держит! Ставлю пять! 18 %!

– Толик, включай дискотеку-аварию!

– Сатурация 92!

– Верни четыре!

– Четыре не держит!

– Толик, ты там заснул, что ли? Сирена, люстра, светомузыка, матюгальник!

«Его поймали, арестовали, велели паспорт показать».

– Дедуля, как дела? Дедуля, живи пока. Оля, что делать?

– Ты умеешь делать фотосинтез? Ничего!

– Резервный баллон в хвосте! Подвинься!

– Толик, тебе что сказали?! Пробки, заборы, ДТП – трахай все, мне пофиг, как ты доедешь!

Дорога до хвоста салона кажется неприлично длинной. Всего два метра, и неповоротливый скафандр, и машину заносит на виражах, и горизонт то падает, то взлетает. «Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленки тоже хочут жить».

– Оля, баллон пустой!

– Быть такого не может, манометр косячный!

Я уже скрутила манометр, свежим воздухом не тянет.

12,11,10. Сатурация 92. Губы порозовели, впрочем, за кислородной маской лицо плохо видно. Машина влетает на территорию СОКБ. Оля выгружает деда на коляску, я подхватываю баллон. В приемнике красной зоны стационарные точки кислорода в каждом углу. Подключаем деда к ближайшему свободному крану. Снимаю инфицированную маску, конец шланга подношу к запаянному СИЗом лицу, делаю несколько вдохов через фильтр. Последние литры растворяются в воздухе.

На улице пустынно и тихо. На площадке за время сдачи-приема пациента прибавилась только одна машина. Даня и Гуля сидят в обнимку на импровизированной лавочке-доске. Из защиты на обоих только маски.

– Я не поняла, это что за стриптиз? Штраф получить хотите?

– А мы сейчас пациенты, нам можно! – хихикает Гуля.

– С какой это радости?

– Вчера на адрес залетели голые, а там пневмония, диспетчер СИЗ забыл написать. Температурим. Бабку на КТ отвезли и за компанию решили откататься. У вас как?

– А мы тоже на пневмонию…

– Ковидные обнимашки! – Гуля бросается на меня, плечом смахивая очки.

– Дура! – я судорожно возвращаю очки на место.

– Кваску? – Даня делает большой глоток и протягивает мне бутылку.

– А давай, – я неожиданно для себя срываю респиратор.

Смех Гули переходит в сухой кашель, она оседает на картонку и обхватывает себя за плечи.

– У меня в нижней доле затемнение. Назначили антибиотики. Цефтриаксона нет в аптеке.

– Подойдешь ко мне на станции, я тебе дам.

– А что говорят про кислород и респираторы?

– Так пандемия закончилась. Мы победили!

Со стороны служебного выхода мимо нас проезжает процессия из каталок, груженных черными продолговатыми мешками.

– Ой, Даня, смотри, белочка!

Фельдшера уходят в глубину больничного сквера. Сзади незаметно подкрадывается рентгенолог.

– У вашего деда 40 % поражения и страшенный ХОБЛ. А где эти везунчики?

– Белочку пошли смотреть. Что у них?

– А вы им кто?

– Троюродная медсестра. Так что?

– У парня ОРВИ, а девчонка, как и говорили, поражение левого легкого.

– Оставьте мне выписку, я им передам.

– Маску наденьте, – делает замечание врач, – не положено.

Я снова направляюсь к окну возле моечной. Он уже ждет. Жестом спрашивает, как дела. Задираю подбородок, провожу рукой по горлу, наклоняю голову набок, складываю пальцы домиком, вмещая в набор незамысловатых жестов историю про легкомысленных диспетчеров, жареного цыпленка, клумбу с анемонами и гонку на кислороде. Молчу о том, что заболела, что больше, наверное, не приду. Смеется одними пальцами. Подходит Оля.

– Ты мыться пойдешь? – тянет в сторону палатки с баками дезраствора и горой грязных СИЗов. – У вас свидание?

– Да я его в глаза не видела. Просто он каждую смену здесь. Уже второй месяц общаемся.

Глаза Ольги за очками приобретают странное выражение.

– Ты же понимаешь, что это всегда разные люди?

– Да.