– Мальчик шести лет поел «Растишки».

– И?

– И не вырос.

«Красивая Женщина Злее Черта». «Черт Злее Красивой Женщины». Черт, женщина соображай быстрее! Мнемоническое правило старой школы – цветовая кодировка расположения электродов на теле пациента справа налево: красный, желтый, зеленый, черный. Я еще раз изучила электроды. Два красных, два желтых, один почему-то синий и какой-то серо-буро-малиновый.

– Чего ты там возишься? – Рафик недовольно оторвал взгляд от карты вызова.

– Из чего собирали этого Франкенштейна?

– Из других кардиографов, а что не так?

– Я не понимаю маркировки.

– Да тут все то же самое почти! – Первый номер за пару секунд распутывает провода и переклеивает контакты. – Этот красный – желтый, этот желтый – зеленый, а этот синий – черный, понятно?

– Нет.

– Отлично, снимай кардиограмму быстрее.

– Я не могу, он умер.

– Кто? – Рафик испуганно смотрит на пациента.

– Кардиограф.

– Господь во Христе, подключись к сети!

Однако аккумулятор, несмотря на попытки реанимации, издох окончательно, и многострадальный аппарат, проживающий уже седьмую жизнь, наконец-то покинул круговорот Сансары.

– Ну и что нам теперь делать? – в голосе фельдшера ни испуга, ни паники, так, легкое любопытство. – Так, ладно, Маш, слушай: венозный доступ, амиодарон в шприце и вводишь по моей команде медленно. Всем заткнуться!

Фельдшер прикладывает мембрану фонендоскопа к груди пациента, я выключаю телевизор, стараюсь дышать пореже и двигаться поменьше, обнаглевший кот британских кровей непозволительно громко обдирает когтями обшивку дивана. Хозяин осуждающе смотрит на него, и кот, презрительно выгнув спину, покидает помещение. Рафик внимательно прислушивается к богатому внутреннему миру больного. Я тоже ощущаю движения сердца, частые удары проводятся из-под кожи на плотно прижатую иглу.

– Вводи. Медленно. Быстрее. Стоп. Еще. Хватит. Частит. Быстрее. Медленно. Стоп! А, нет. Отпустило. Нет. Еще. – Пульс на конце иглы замедляется. – Все, выходи из вены. Глубокий вдох, задержать дыхание, напрягите мышцы пресса. Выдох.

На лице Рафика отсутствует какое-либо выражение, он весь там – в еле слышных шорохах ошалевшего сердца. Господи, да кто сейчас пользуется этими фонендоскопами! В Москве выездные бригады укомплектовали портативными УЗИ-сканерами, за рубежом даже компактные томографы уже есть, а у нас издох столетний кардиограф, и единственное, на что ты можешь положиться, это твои глаза и уши. Впрочем, и они тебя однажды подведут.

– Приступ купирован. Выздоравливайте.

* * *

На городскую станцию Рафик прибыл с периферии. Я смутно представляю, как должны выглядеть места, которые даже по отношению к нашему захолустью называют периферией, но Рафик рассказывает, что там фельдшера работают одиночками и за сто километров возят инфаркты в областной кардиоцентр на экстренную операцию. Они там многое умеют по уверениям Рафика, а здесь фельдшер получает высшее образование на первом курсе медицинского. Высокий, двадцатипятилетний, помесь татарина и башкира: глаза и волосы светлые, рельеф лица тонкий, хищный. У него широкая асимметричная улыбка и лицо, несмотря на хищность, доброе, у выездных таких лиц не бывает. Сегодня мы работаем на желтой спецмашине БИТов – реаниматологов мало, фельдшеров много, а машины стоять не должны.

Мы подбираем отмороженного бомжа с площади Кирова. В руках у обросшего краснолицего деда половина батона, добрые люди угостили бездомного чем бог послал, вызвали скорую и смылись в неизвестном направлении.

– И куда нам его?

– Социальная служба? – неуверенно предлагает водитель.

– Нет у нас таких.

– Вытрезвитель?

– И этого не придумали еще.

– Может, полицию?

– Они не приедут.

– Давай в дежурную терапию, как обычно. Пусть погреется в приемнике.

– Мы туда сколько уже сегодня отвезли, нам же красную карточку выдадут!

– Пусть не выдают, по зиме всегда полный приемник бомжей.

– Доктор, я что-то ног не чувствую!

– Отморозил, дедуль. Сейчас погреешься.

В приемном отделении дежурной терапии инсультнику негде упасть – каталки, кушетки и теплые углы заняты бомжами, алкоголиками и прочим асоциальным сбродом. Медперсонал забаррикадировался в служебном помещении и периодически высылает санитарку разогнать тряпкой почти осязаемое облако вони. Прибывшая с обострением холецистита женщина «из приличных» затравленно оглядывается по сторонам и явно жалеет, что не отказалась от госпитализации.

– Давай, Маш, носилки, он, кажется, идти не может.

– Еще как может! Подъем, уважаемый, лапками перебираем потихоньку. Куда, интересно, тебя положить? – Словно по команде обитающий на кушетке алконавт совершает неудачное телодвижение и тяжелым мешком скатывается на пол. – А вот и место освободилось, присаживайся!

– Кого привезли? – дежурный терапевт в двух масках осторожно выглядывает из-за двери.

– Все те же лица, доктор. Отогреется и уйдет, можете не смотреть.

– Нет уж, я посмотрю, может, он и не живой уже. Ага, вижу. Все в порядке, езжайте. – Врач расписывается в карте вызова. – И чтобы больше вас и ваших бомжей! Нашли, понимаешь, санаторий. – И исчезает за дверью.

– Ну вонища! – водитель открывает нараспашку все двери и на полную мощность врубает вентиляцию. – Помывку бы взять, а?

«2410, нам помыться». «Решение… Вернуться на подстанцию».

* * *

Временами мне кажется, что восстание машин – это вовсе не атомная война. Это разряженный дефибриллятор, черная сумка с трупом кардиографа в салоне и упавший сервер рабочей сети для связи с диспетчером.

– Сегодня зовите меня радистка Кэт, 2410 свободны! – ору в скрипящий помехами передатчик.

«Бригада, примите вызов. Адрес… Номер… принят… передан». «Мы поехали».

Мужчина средних лет, избыточной массы, лысый, покрасневший и потный от одышки, задыхается после запоя, давление 140, сатурация 92.

– Померять глюкозу?

– Расходников нет, одна тест-полоска на сутки. Оставь. Что у нас с кардиограммой? Ого, надо же, работает! Поменяла, что ли?

Молча демонстрирую обмотанный проволокой электрод заземления.

– Молодец, студент, он нам сейчас понадобится. – Фельдшер снимает длинную полоску записи и оставляет кардиограф в режиме постоянного мониторинга, настраивая параллельную запись в память аппарата.

– Тахикардия?

– Трепетание. Пульс 250, амиодарон в систему, аспаркам в шприце и в машину за носилками, не забудь дефибриллятор.

– Стрелять будем?

– Пока не знаю. Вы поедете в больницу, – это уже пациенту.

– Я не.

– Никаких не. И не вставать.

Бегом спускаюсь вниз, забираю носилки и сумку со всякой полезной мелочью, вдруг все-таки качать придется.

– Ружье забыли! – кричит шофер и бросает мне сумку с дефибриллятором. Водитель опытный, сообразил, к чему готовиться, подъезжает ближе, выкатывает носилки на колесах, подключает питание к электросети в салоне. Лифта нет, пять этажей туда, пять – обратно, вся снаряга в сумме килограммов на семь потянет, может – меньше, но в квартиру вваливаюсь с одышкой. Пациент продолжает отказываться от госпитализации.

– Да у меня всегда на похмелье сердце частит, пару рюмок – и как новенький!

– Пару рюмок-это мне и вот – доктору для храбрости, а вам таблетку под язык и молитесь, чтобы наши препараты на ваш алкоголь не дали остановку сердца. – В мутном мозгу мужчины что-то проясняется, и он затихает под напряженный писк кардиографа.

Я открываю систему на полный ход, раствор льется струйно. Без эффекта. Рафик вводит в катетер аспаркам, на минуту пульс урежается и снова подскакивает до тех же цифр.

– Может, реанимацию вызовем?

Рафик задумчиво смотрит в окно на нашу желтую машину со спецсигналами.

– Мы и есть реанимация, Маш, – со вздохом отвечает он. – Магнезию в систему… Черт, не сюда, в другую! А, уже неважно… «Але, старшему врачу, 2410, аритмия не купируется. да, знаю. Да, понял. Але, диспетчеру, это Рафик, задержимся, транспортировка невозможна. Принято. Врачу ЭКГ, вам там телефония с 32-го кардиографа. И предупредите реанимацию в кардиологии, сейчас поедем». Носильщиков искать надо, не унесем вдвоем кабана.

– Да я сам. – хрипит больной, придавленный прессом сумасшедшего ритма.

– Сам ты уже допился, – беззлобно отмахивается Рафик.

В подъезде находим пару добровольцев, тоже в подпитии.

– Я с ними не пойду! – возмущается пациент. – Их же ноги не держат, уронят вместе с носилками – еще ребро сломают!

– Хотите, чтобы я вам ребро сломал? – равнодушно интересуется Рафик.

– Это зачем еще?

– Ребра не сломаны – реанимация не эффективна.

Я спускаюсь по лестнице, нагруженная тремя сумками и папкой с документами, за мной бригада помощников едва перебирает ногами, пошатываясь на сквозняке, сзади Рафик с электродами, «стрелялки» наизготовку. У подъезда один из носильщиков поскальзывается, роняя носилки вместе с напарником, Рафик, чертыхаясь, обрушивается на них со своим аппаратом, катетер слетает с предплечья, темная дорожка венозной крови лениво стекает по обледенелому асфальту. Вместе с непрерывно матерящимся шофером грузим пострадавшего в машину, кровь продолжает стекать на носилки, я бросаю попытки наладить доступ и ору бригаде: «Готовы, едем!» Рафик благодарит добровольцев, и машина с ревом сирены срывается с места.

На ходу цепляю на палец пульсоксиметр, прибор ловит помехи и выдает какие-то дикие цифры, там же ИК-датчик, а пальцы холодные… сжимаю бледную конечность в своих руках, согреть надо, 50, 60 ударов, что за бред, никакой техники, глаза, уши и пальцы, соскальзываю пальцами на запястье, ловлю пульсацию лучевой артерии. Нитевидный.

В приемном покое дежурный кардиолог делает отчаянную попытку отписаться от ночной проблемы.

– Задыхается? Это не к нам, это терапия. Алкоголь? Точно не к нам, токсикология! Понаберут по объявлению.

Рафик подносит кардиограмму вплотную к сонному недовольному лицу.

– Трепетание предсердий? Вижу, – соображает доктор. – «Мерцалка» в анамнезе? Почему катетер слетел? Амиодарон 450 влили? А, вы же фельдшерская, о чем с вами.

– В карте распишитесь, пожалуйста. До свидания.

* * *

Рафик – экстремал. Адреналиновый наркоман, как и я, как и многие из наших. Другие у нас не задерживаются. Сегодня смена для него удачная, вызова интересные, а когда работа не богата на серьезные случаи, Рафик берет ружье и уходит в лес, пострелять зверушек.

– Мне скучно! – вопит Рафик в трубку. – Надоела эта поликлиника! Крови хочу, мяса! Есть у тебя что посложнее?

– Секунду, – длинный выдох, стук пальцев по клавиатуре, – ну, смотри, есть боли в сердце и маточное кровотечение, оба срочные, что возьмешь?

Рафик внезапно уходит в глубокую задумчивость.

– Ну же, ваш выбор!

– Что, трудно быть Богом, а? – мне почему-то становится смешно.

– Были бы мы богами, нам не пришлось бы выбирать. Давай кровотечение.

* * *

40 лет, срок беременности 30 недель. Стоит на полусогнутых, в подставленный таз струей льется темная кровь со сгустками. Коагулянт по вене, тряпку между ног, в дежурный роддом. В роддоме очередь, сегодня они дежурные по неблагополучному району, и везут им всякую шелупень, что на учет вовремя не встает и семью как следует не планирует. Роженицы в схватках издают дикие звериные звуки. На кушетку с боем прорывается решительная низкорослая женщина.

– Куда без разрешения?

– Я рожаю!

– Тут все рожают!

– Мне больно!

– Мне тоже!

– Рожайте по очереди, пожалуйста! – сходит с ума медсестра.

– Ой, он пошел!

– Куда пошел? Вы куда пошли? Никто никуда не идет!

Дежурный гинеколог опытным взглядом цепляет решительную из толпы и укладывает на кресло. Между ног жгутом болтается выпавшая ручка.

– Операционную быстро.

Роженица продолжает вопить.

– Пойдем отсюда, нехорошо мне. – Рафик выходит на воздух и достает сигареты.

– Какие же они все-таки… мясо.

* * *

В квартире кучи грязного белья, тараканы и жилая вонь. Типичный наркопритон. Ищу более-менее чистую поверхность, пристраиваю папку на гладильной доске. Растрепанная анорексичка с мраморной кожей протягивает тарелку со сгустками крови. Рафик мельком смотрит на нее и льет в тарелку перекись. Кровь сворачивается и шипит, пахнет ржавчиной и яблоками. Раз яблоки – скоро откинется. Печень увеличена, семь сантиметров под краем реберной дуги.

– Глюкозу?

– Нет, не время.

С балкона выползает крупный полуодетый мужчина, похоже, сожитель. Взгляд соскальзывает на предплечья. Тоже наркоман.

– А что это вы? – расплывается в зубастой улыбке. – Кто вызвал? Она? Ты чего, мать, умираешь?

– Кровью блюю второй день, – цедит сквозь зубы женщина, – не видишь?

– А это. тебе. В больничку. Вот.

– Не поеду! – визжит анорексичка.

– Жэ-Кэ-Ка Вэ-эР-Вэ-Пэ. Вы умрете, – сообщает фельдшер. – Надо в больницу. Сейчас.

– Подожди, – соображает сожитель, – это вот сейчас. серьезно?

– Печень отказала, – пожимает плечами Рафик, – цирроз.

– Врете! – опять женщина.

– А вы потрогайте правый бок себе.

– Мм. Не поеду. Там лампочку глотать. Фу.

– Мне все равно. – Рафик поднимается. – Подпишите отказ, и я поехал.

Из коридора в комнату заглядывает улыбчивая ребячья физиономия. Господи, еще и ребенок. Почему он здесь?

– Что, хочешь, чтобы мама умерла? – фельдшер делает последнюю попытку. Рафик, зачем, какое тебе дело, не надо так.

Физиономия еще шире растягивается в улыбке и исчезает за дверью.

– Она еще поживет, – говорит Рафик, – недолго, но многовато для наших прогнозов… Хорошая наследственность – это резерв.

* * *

На станцию в обеденный перерыв лениво сползаются линейные бригады. Смуглолицый медбрат с труднопроизносимым именем и кличкой Микроб выписывает морфин под диктовку первого номера.

– Мною, эм-бэ эМ-А… введен.

Микроб пишет старательно, высунув язык, но буквы и цифры путаются от недосыпа и никак не попадают в строчку.

– «Морфин» через «о» или «а» пишется?

– Проверочное слово «морфий»!

Серега тяжело и неподвижно сидит за столом, агрессивно глядя в стену.

– Что случилось?

– Ребенок. Плитой придавило. Не спасли. – И уходит досыпать.

Костик с Алсу обсуждают завтрашний поход в магазин, надо бы прикупить посуду, а то в прошлой ссоре Алсу всю перебила.

– Пластиковую возьмем, – решает Костик.

– Так не интересно! – капризно надувает губы Алсу. – А что мне бить, когда мы ругаемся? А почему мы ругаемся? – внезапно задумывается она.

– Потому что парень у тебя дебил, – Костик сгребает наманикюренную ладошку широкой мозолистой лапищей. На его лицо наползает нежное дурацкое выражение.

Любитель ночных заумных разговоров, Айдар излагает мне свою философскую доктрину:

– У деградации два направления: расширять свою тупость до безграничности или сужать свои границы до отупения…

– Иди в жопу, Айдар, я спать хочу.

В темном коридоре меня подхватывают за локоть чьи-то цепкие пальцы и деликатно оттаскивают за угол.

– Маш, вы же трамадол списали?

– Ну?

– Ты ввела?

– Больной отказался.

– Отдай его мне. Пожалуйста.

– Передоза не боишься?

– Я что, придурок малолетний? У меня медицинское образование!

Лежу на узком диване, укрывшись тонким колючим пледом. Спать не хочется, сейчас все равно вызовут. На улицу неохота, там холодно, грязь, гололед, а на станции тепло, жесткий диван и уютная вонь натруженных фельдшерских ног. За окном вопит сигнализация, слышны хриплые лающие звуки. Я представляю, как Рафик курит на парковке и кашляет между затяжками, сплевывая на асфальт. Внезапно свет фонаря перекрывает разлапистая тень. Костик. Отрывает от дивана, сгребает в охапку. Я высвобождаюсь из неуместных объятий.

– Зачем? – шиплю.

– Мне надо. – И уходит в непроглядную темень.

«Седьмая на вызов!» К исходу суток сил уже не остается. Я не встану. Встаю. Не такие уж мы и хрупкие.

Человек умирает всегда сложно, нелепо и сложно, дико и сложно. Констатация. Водитель собрался было включить сирену для поднятия настроения, но фельдшер решительно выдавливает кнопку.

– К покойнику едем, – сухо говорит первый номер и заходится в подутреннем кашле курильщика.

* * *

В квартире знакомая вонь, хлам и теснота, во всех углах пустые аптечные пузырьки. На полу мертвое окоченевшее тело, рядом еще одно, живое, храпит и постанывает во сне.

– Так, здесь понятно, не наш клиент, а это что? Мужчина, подъем!

– А. привет. – Бессмысленные пустые глаза фокусируются не сразу. – А чего это с вами девушка? Красивая, да?

– Вызывали?

– А. вот. Представляете, вот обидно! Старуха моя, боевая подруга, сколько водки с тобой выпили!

– Она тоже… употребляла?

Комплекция и возраст-внезапная сердечная смерть, похоже. Лицо синюшное. Пусть патологоанатом разбирается.

– Полицию вызывали?

– Что? Зачем это?

– Пошли отсюда.

– Подождите, а ее что, не заберете?

– Мы не труповозка.

* * *

Снова констатация, высохшее тело с трупными пятнами на кровати. Утро. Они всегда умирают под утро. Этот, похоже, кому-то нужен, полная комната родственников. Пожилой мужчина спокойно излагает историю болезни, срывается в истерику и поспешно уходит за дверь. По протоколу кардиограмма. Розовая полоска бумаги медленно выползает из аппарата. Изолиния. Так уж устроен человек: выживает, когда от него этого не ждут, и умирает, когда от него этого не хотят.

* * *

Традиция фельдшерских бригад: после каждого странного вызова первый номер за перекуром не спеша излагает свои мудрые соображения.

– Принесли его домой, оказался он живой, – не к месту выдает Рафик, затягиваясь.

– Чего? Не понимаю.

Не отвечает. Бессмертие – это когда все вокруг умирают. Дурная наша работа подсовывает глазам бесчеловечные сцены, заставляет принимать нечеловеческие решения. Со стороны посмотришь – кучка уродов лечит других, еще более страшных уродов. По итогам профдеформации получаешь озлобленного бога, мстительного бога, шутливого бога. А Рафик был человеком. Прокуренным фельдшером с неисчерпаемым запасом шуток за 30 копеек.

– Маруся, придешь домой – не забудь помыться. От тебя трупняком и бомжами несет.

Ответить нечего. Все мои язвительные ответы он уже давно вычислил и принял к сведению. Такая игра, укуси ближнего и жди, когда укусит в ответ. И рассказывает, как ходил охотиться на вальдшнепа.

* * *

Подбираем обширный геморрагический инсульт, тащим в сосудистое, с мигалками, кома.

– Мама, молись! – Дочка, тоже уже на пенсии, красивый полупрозрачный шарфик, который должен кокетливо подчеркивать светлую челку, сбился, пока она тянется, собой прикрывая полумертвое тело одновременно сморщенной и раздутой старухи от неизбежного и неотвратимого.

Сирена больно бьет по ушам, блики от люстры отражаются в витринах.

– Там уже нечему молиться, – шипит себе под нос фельдшер, – грубая очаговая симптоматика, мозги – в кашу…

Не бог и не человек, перевозчик. Харон в лодке с синими маяками.

– Господи! Мама, молись! – Кукольная безжизненно повисшая голова блюет в заранее подготовленный пакет.

Тонкие холодные пальцы полутрупа сильно сжимают мою руку. Страшно. Нет, это просто психомоторное возбуждение, сопор. Выдираю кисть из захвата, резиновая перчатка остается в судорожно сжатом кулаке.

Сосудистый центр подтверждает инсульт, больную отправляют на тромболизис. Конец смены. Мы встречаем на крыльце приемника загорающийся рассвет.

– Как она?

– Довезли, – невпопад отвечает Рафик.

На последнем этаже ярко освещены окна.

– Там реанимация?

– Без понятия, никогда не был, – он явно чем-то раздражен.

– Она выживет?

– Об этом ты уже вряд ли узнаешь.