Окончательный диагноз своевременным не бывает.

До вечера в городе ничего не горело. Под пересменку полыхнули склады на «стошке». Длиннобрюхий модифицированный «фиат» «медицины катастроф» мелькнул полосатым хвостом перед моим носом и умчался под светомузыку, лавируя между пробками. «Красный наш – зеленый общий».

На пожар я не успела. На звонок в бригаду экстренного реагирования ответил заспанный голос: «Медицина катастроф, чего надо?». Услышав застенчиво-возмущенное «стажера забыли», голос потеплел и засуетился. Ключи от дежурки док, разумеется, забрал с собой. Подсобка водителей открыта, можно покошмариться там. Водителя не будить, не кантовать, при пожаре выносить первым. На центре нет холодной воды и перегорела еще одна лампочка в коридоре. Днем ничего не горело и не взрывалось. Где же я была 5 минут назад, когда поступил сигнал? Ну, кто же знал, расписание горения складов им не скинули. Конечно, ему скучно одному смотреть на пожар и суету эмчеэсников-муравьишек. Застряли часа на два. Отбой.

Старший фельдшер вызвала меня днем. Не спрашивая моего мнения, сняла смены и отправила на стажировку в медицину катастроф. Специализация. Станция МК, единственная во всем городе, затерялась в гаражах, недалеко от районной поликлиники. Трехэтажное здание, на первом помещения дежурных, на втором администрация, на третьем учебные классы для таких, как я. Днем на базу идти не хотелось. Много начальства, начнут гонять по кабинетам, заполненным манекенами разной степени покалеченности, и делай вид, что спасаешь их, как дурак. Я напросилась в ночное дежурство. Руководитель стажировки поморщился, но пробегавший мимо Табалов за меня вступился. У него был свой интерес, ночью на базе скучно, а так хоть поболтать с кем. Руководитель согласился и с облегчением скинул стажировку на Табалова.

За окном подсобки разливался закат. Холодной воды не было. Перегорели две лампочки. По телевизору крутили фильм-катастрофу. Водитель смены дремал на продавленном блохастом диване неизвестной расцветки. На кино он не обращал никакого внимания, в его реальности катастрофы имели вкус и запах, а в телевизоре был неестественно широкий обзор и все слишком понятно. Так не бывает.

На подоконнике в лучах заката розовели зеленые яблоки. Общак.

– Ваш урожай?

– Жри давай.

– Позвони, – я кинула телефон. Старинный кнопочный кирпич промахнулся, шлепнулся на пол, и ничего не произошло. Выражая недовольство, шофер повернулся на другой бок. Пришлось пройти лишние пару шагов, поднять телефон и возложить на диван. Командир снизошел и набрал номер.

– Клиника мужских абортов на связи.

– База подводных лодок слушает.

– Давно стоите?

– Часа два. Девчонку не обижаешь?

– А можно?

– Убью.

– Как скажете. Где Виталя?

– Готовую продукцию со складов спасает.

– Воруете, значит.

– А ты жди.

– Такая работа.

– Может, подъехать?

– На какой телеге?

– На своей. А Виталя перегонит. Я «фиат» возьму.

– Там ГАИ пасется. Тормознут.

– Служебную-то?

– Тебя.

– Несрост.

– Ладно, ждите. Девчонку не обижаешь?

– Держусь.

Предыдущая ночь выдалась беспокойная, поэтому сон накатил сразу.

Разбудили синхронным грохотом двух дверей. Третья лампочка меланхолично качнулась, замерцала и погасла. В подсобку ввалился Табалов, зашагал широко и беспокойно, обнаружил, поздоровался, душевно обнял и потащил на кухню. Со складов удалось спасти кремовый торт, сырок «Дружба», банку растворимого кофе и палку колбасы. Литр куриной лапши в стеклянной таре доктор принес из дома. Баклажка кипятка из-под крана полдня остывала на окне. Док щедро плеснул из нее в чайник и поставил кипятиться.

– А зачем остужать надо было?

– Привет.

– Здравствуйте. Забыла, как по отчеству.

Вместо ответа док развернулся на 180 градусов. На кителе сверкало «Табалов В. В.» и группа крови «три плюс резус плюс».

– Здравствуйте, В. В. Как смена?

– Да как в МЧС – работать можно, но как пожар, так хоть увольняйся! – и заржал не слишком удачной шутке.

Я подумала и не нашлась, что сказать.

– Ешь. Жри. Яблочки, тортик, колбасу. Чайник вскипел. С сахаром. Кофе насыпай, я не буду, тахикардия. Блокнот взяла? А как же лекцию писать?

Блокнот у меня был с собой, но лекцию писать я не планировала, поэтому спросила про склады.

– Склады. Загорелись. Сгорели. Как обычно.

– Без пострадавших?

– Да, откуда им там взяться? Как обычно, два часа бамбук курили.

Вопросы опять закончились. Хотела спросить про яблоки, уж слишком зеленые, но как-то не складывалось на языке. От безысходности доела бутерброд. В. В. тут же забегал вокруг холодильника, соображая, чем бы еще угостить. Торт уже доедала с опаской, не спеша. На горизонте яблочного заката угрожающе маячила склянка куриной лапши.

– Вы сегодня…

– Ты.

– Какой ты блуждающий нерв сегодня.

– Я всегда нерв. Нерв нашей подстанции. Чего тебе рассказать?

46 размер обуви наконец перестал отмерять углы кухни, могучие докторские пальцы вцепились в банку с супом и бережно занялись ее содержимым. Аппетит у доктора был отменный. Я незаметно перевела дух.

– В институт я поступил в конце 80-х. Или закончил. Не помню. Поступал после колледжа. Поступил не сразу, бабло там лопатой гребли, а я химию завалил, мой любимый предмет. Загребли в армейку. Уже и к военкому ходил, договорился уже, не трогайте, дайте студентом стать. С работы увезли. Образование у меня фельдшерское тогда было, работал на скорой, а распределили меня в спецназ ВДВ, не по специальности распределили. Я по школьному делу еще с парашютом прыгал.

Закат догорел. Единственный пожар, на который не надо было выезжать, при котором мы всегда присутствовали, до которого никому не было дела. Яблоки на общаке больше не внушали опасения. Но вкусные. Я перевела взгляд на Табаловский седой хохолок.

– А потом?

– А потом Туркмения, горячая точка. Прыжки, десантура. На плацу жара, зной, а ты по брезенту ползаешь, и каждую выкладку офицеры ходят, проверяют. Знаешь, каково свою жизнь складывать?

– Да складывала я этот ваш парашют, знаем, падали.

– Какой, Д-6, Д-10?

– Не знаю, длинный такой.

– Ну и?

– Ничего. Даже раскрылся.

– Чем хорош Д-6, как его ни упихай, все равно раскроется, хоть узлом завяжи, там шнур подвесной системы такой, что купол из любой позиции выровняет…

– Чего?

– Д-10 тоже неплох.

– А потом?

– А потом институт. Набирался тогда факультет семейной медицины, 30 мест. Брали только фельдшеров, не медсестер, не санитарок. Поступил с блеском. Четыре вопроса, помню, были, по хирургии, терапии, акушерству и педиатрии. На пятом курсе защитил диплом по тромбоэмболии легочной артерии. Помню.

Банка опустела. Остатки лапши док художественно развесил по краям тары, полюбовался на них, собрал и отправил вслед за остальным ужином.

– Вот думаю, мыть, не мыть?

– Так кипяток же.

– И то верно. Завхоза на мыло.

На свет кухни из коридорной перегоревшей тьмы зашаркал водитель.

– Там вас на профосмотр эмчеэсники.

– Заводи их.

– Да уже сделано.

– Чего кряхтишь тогда, кончелыга?

– Да теще с утра в глаз не засветил, теперь спина к вечеру ноет.

– А спина тут при чем?

– Так она меня лопатой!

– Так, не понял, чью же мы тещу на пожарище в тот раз схоронили?

– Мою, – хитро ухмыляется шофер.

– И сколько их у тебя?

– Две осталось. Как-никак, полвека в мужском абортарии. Муравьишек-то будете профосматривать?

– Иди сам посмотри, у меня беседа с молодежью.

– Я-то посмотрю.

– Ну и смотри, халат на вешалке, фонендоскоп в ящике.

– Фонен-чего?

– Слушалка, шаромыжник, пора уже запомнить!

– Ага-ага. – Снова зашаркал по коридору.

– Так на чем я?

– Диплом получили.

– Ага. Потом интернатура по реанимации, сертификат скорой помощи. На центре я в малой кардиологической бригаде, в малой неврологической, противошоковой, потом анестезиологом… На проме подрабатывал, на кировскую выезжал. Старшим врачом в оперативном отделе сидел, всю нашу публику поименно знаю.

– Да ну! И ЕвгенВалерича?

– Петух интеллигентный.

– И Анну Ивановну?

– Толстуха розовощекая.

– И Жорина?

– Коновал.

– И тетю Эллу?

– Белку-то, конечно, знаю, помню, бегала все, хвостом крутила.

– Врешь, не бегает она больше, ей алкаш бедро сломал.

– Вот оно что. А карты я, видела бы ты, как писал, не карта, а поэма! Всем отделом зачитывались! «Кома, передозировка опиоидными наркотиками, нарушение дыхания с эпизодами бради-, гипо– и диспноэ…» Ну и так далее.

– А медицина катастроф?

– А здесь я на пенсии. Может, вернусь еще. Ты тетрадку-то принеси, я тебе много чего под запись дам. И в гости приходи, я хоть тебя кормить буду. Живу один, график противозачаточный, дороги – профилактика нежелательной беременности, машина – абортарий на колесах, водитель – тундра косолапая.

– Я все слышу!

– Пожарный расчет профосмотр прошел?

– Прошел!

– Годен?

– Годен! Хоть сейчас поджигай!

– Я тебе подожгу! – Подошел к раковине, прицельно высморкался. – Знаю, что тебе рассказать. История бытовая, клиника примечательная, слушай.

Пристроился к окну с догоревшим закатом и начал.

* * *

«Было это в начале восьмидесятых, а может, и позже – точно не вспомню, – но Советский Союз вроде бы еще не развалили. Нас, выпускников медвуза, зеленых еще совсем врачей, направили по программе международного обмена в Нигерию, чтобы показать капиталистической стране, что и наши доктора не лыком шиты. Рады мы были ужасно: в молодые годы всегда хочется на мир посмотреть, себя миру показать. Несколько наших девчонок на радостях за нигерийцев замуж повыскакивали, чтобы там же и жить остаться, однако, оказалось – зря. В первый же год мужья потребовали от них потомства, наши дамы были к материнству не готовы, и в итоге случились семейные конфликты. Впрочем, это все издержки воспитания.

Мне тогда довелось познакомиться с местным акушером-гинекологом. Женщина она была умная и приятная и до сих пор вспоминается мне с душевной теплотой, хоть она меня тогда и подставила. На нас, молодых врачей, гинеколог смотрела свысока, однако, когда узнала, что я имею некоторый навык в принятии родов и кесаревых сечениях, немедленно предложила мне поработать за нее в отделении с месяц, чтобы ей съездить наконец в отпуск. В отпуске, по ее словам, она не была уже пять лет – симптом этот сразу же должен был меня насторожить, однако тогда я не придал этому никакого значения. В первое же дежурство я осознал, что сильно влип: пять кесаревых за ночь, все по экстренным показаниям, и это не считая обычных родов, патологических и не очень. С рождаемостью в Нигерии проблем никогда не было. Отступать было поздно, так что я самоотверженно принялся помогать чернокожим мамашам в деторождении и через неделю уже делал эти кесаревы с закрытыми глазами. Тогда же появился у меня друг-один местный полицейский, человек тоже интеллигентный и своеобразный: все мечтал основать Нигерийскую коммунистическую партию. Случилось с ним однажды такое несчастье – сбили его на машине, причем за рулем был его же коллега. Травмировался он не сильно, однако в травмпункт обратился сразу же, где у него ничего серьезного не нашли и диагностировали ушиб всего тела. Так что с водителем они как-то между собой договорились, без суда. Однако не все так хорошо оказалось. Приходит он ко мне в больницу на следующий день и говорит: „Василий, мне совсем плохо“. Да я и вижу, что не хорошо: стоит-шатается, весь синий к тому же. Ты когда-нибудь видела синего негра? Жуткое зрелище, скажу тебе по секрету… Давление 80 на 45, пальпирую живот, диагностирую внутреннее кровоизлияние. „Дакарэй, – говорю, – да у тебя печень разорвана, надо оперироваться!“ Предлагаю сразу же лечь ко мне в отделение. Ну, он как-то засмущался: дружба дружбой, а оперироваться у иностранца как-то боязно. Боком-боком он от меня сбежал, должно быть, к своему, нигерийскому, хирургу. Только я ведь знаю, что тот в отпуске! Ну, что тут поделать, не силком же его на стол укладывать! Насильно лечить – калечить. Однако ночью меня срочно вызывают в больницу: совсем полицейскому поплохело, сознание потерял. А это уже наша работа – пациента с того света вытаскивать, хочет он того или нет. Экстренно назначаю операцию, и тут выясняется, что анестезиолог мой смылся в деревню к родственникам, а значит, оперировать мне-одному за всех и самому с собой, с санитаркой и медсестрой, по одной штуке каждая. Требую приготовить переливание крови, а они мне в ответ: нет донорской крови в наличности. Ну, не организована у них донорская служба – а еще капиталистическая страна называется! Что делать, с глюкозой внутривенно, перекрестясь, делаю я разрез – и выливается на меня аккурат два литра крови! Халат в крови, стол в крови, по полу кровь течет, пациент загибается – пытаюсь организовать обратное вливание, а мне сестра в ответ: не знаем, что это такое, никогда не практиковали. На чистом русском ненормативной лексикой я выказываю свое отношение к местной системе здравоохранения. Персонал интересуется: что я сейчас сказал? Молчу, не отвечаю, берегу честь советской державы, собственноручно умудряюсь литр в него обратно влить. Смотрю печень – разорвана пополам. Начинаю шить, и в этот ответственный момент в больнице отключают свет. Снова на чистом русском комментирую работу системы электроснабжения. Тут уж санитарка каким-то чутьем меня поняла, приносит фонарик, светит мне в поле. Начинаю шить и понимаю, что, пока я матерился, с него еще с полведра вытекло, а значит, передо мной лежит труп и ничем тут не поможешь. Объявляю время смерти, начинаю шить уже как покойника – все вместе, и печень, и брюшину, чтобы только тело цивилизованно выглядело. В операционной как в склепе, санитарка фонариком светит, а я шью сикось-накось, крестиком эту печень, и внутри все как будто опустело, а слез нет ни капли. Вот так бывает, вроде человек тебе и не близок особо, а все равно на душе погано, и ты все копаешься в памяти, ищешь себе оправдание, а находишь только вину.

Зашил я, значит, разрез и домой пошел, персонал оставил с телом разбираться. Ночью меня еще раз вызвали, на экстренное кесарево. Свет в больницу так и не дали, но уж эти кесаревы я и без фонарика мог запросто делать, настолько натренировался уже. А потом спать пошел.

На работу с утра я, конечно же, опоздал. Прихожу в отделение, иду по коридору. Возле палаты полицейского каталка с трупом стоит. Хотел я грешным делом мимо нее прошмыгнуть, да совесть замучила – не чужой человек все-таки, надо хоть проститься, в лицо посмотреть. Смерть, она такая: пока ей в лицо смотришь, она от тебя бегает, отвернешься – тут-то тебя и прихватит. Подхожу ближе, гляжу – нет никого на каталке. Спрашиваю медсестру: где труп? Она мне в ответ: лежит в палате, под капельницей, и никакой это, доктор, не труп, вполне себе живой пациент, и даже о вас справлялся. Тут я не выдерживаю, сшибаю с ног сестру, несусь в палату, залетаю, смотрю на кровать: лежит, родимый! Бледный, осунувшийся, но вполне себе живой.

Это я потом узнал, что африканцы в детстве по нескольку раз малярией болеют и впоследствии малокровие лучше нас, европейцев, переносят. А тогда-то у меня едва коллапс не случился. Но пациент вроде обрадовался, в благодарностях рассыпается: „Вы меня, доктор, с того света достали“. А я что? Работа у нас такая. Шрам у него после той операции здоровенный остался, и грыжа опять же: шил-то я его кое-как, капсулу к брюшине пристрочил, брюшину к мышцам. Но нигериец не жаловался, даже наоборот. Как ни соберемся мы компанией, все друзьям рассказывает, как русский хирург ему жизнь спас, рубашку задирает и шов демонстрирует. Я не выдержал, сказал ему однажды: „Что ж ты, такой-сякой, меня позоришь! Меня же за такое рукоделие засудить могут!“ А он мне: „Нет, не засудят. Мы с вами компартию в Нигерии создадим, большими людьми будем“. Ну, от такой чести я отказался. Это уж они пусть без меня как-нибудь. А потом и в Россию вернулся, и с тех пор мы с ним как-то и не виделись.

Вот так в жизни бывает: вроде бы здоров человек – а он возьмет и умрет на ровном месте. Ты думаешь, что твой друг умер, а он, оказывается, живой. И печень, зашитая крестиком, объединяет людей лучше, чем родственные связи и общая идеология. Вот так».

Последняя лампа дрогнула, и стало темно.

– Опять пробки выбило. Значит, пора спать.

* * *

В полночь заверещала рация.

– Град-187 граду-83!

– 83-й 187-му.

– Горит ангар за плановым, расчет на месте.

– Уехали, по приезде доложу обстановку.

Реаниматолог со скрипом свалился с кровати и принялся собирать форму в полной темноте.

– Я с тобой.

– Спи уже.

– С тобой поеду.

– Ах, молодость, одевайся теплее.

Ангар за плановым был большим и обещал гореть ярко. За окном уже завелся мотор, засветили фары, завыла собака. Табалов наконец оделся и загрохотал дверями. Я выползла на подмерзший воздух и уставилась слезящимися со сна глазами на убывающую луну.

В горячей точке Табалов дважды едва не остался насовсем. На скорой сильно запил, а затем подсел на внутривенные наркотические. В 2007-м в аэропорту при заходе на посадку разбился Ту-134 с 50 человеками на борту. В. В. единственный сможет организовать эвакуацию 27 пострадавших, за что получит спасибо и грамоту от губернатора. А с новогоднего дежурства его увезут в токсикологию с морфиновым передозом и едва откачают. Больше на скорую он не вернулся.

А на окраинах продолжали гореть заброшки, гаражи и складские помещения, и ловить там было нечего, а спасать тем более некого, и экипаж летящего по красному коридору светофоров автомобиля это знал и обреченно искал взглядами пожарную машину и клубы дыма, которого, как известно, без огня не бывает. Водитель уже раздуплился и вопил в рацию «братцы-пожарнички, обождите тушить, мне тещу кремировать надо!» А на востоке горел рассвет.