Я проснулась и вскочила. Комнату засасывало в темноту.

– Я больше ничего не жду, – пробормотал себе под нос Сандрик, сев на кровати. – А она без головы вокруг бегает. Когда наконец упадет? Сил больше нет.

– Дай мне руку, – говорю и пытаюсь поймать ход его мыслей, пока он продолжает бессвязно наслаивать друг на друга новые фразы.

– Все эти годы, вот оно что. Все панельки эти – из одной в другую, вот оно как, получается, все эти лестничные пролеты, но я же не знал, как, оказывается, если согнуть в дугу их, все эти перекрестки, как становится тихо и как темно… – пробормотал Сандрик на одном дыхании и заскулил. – Ничего не жду, – повторил он, раскачиваясь. – В голове застряли кухонные обои и все эти проспекты имени Ленина. И она без головы. Не бойся, говорит, смерти. Не думай, как будто не умеешь думать.

Я потянула его к себе, а он продолжил раскачиваться. Темнота качалась вместе с нами.

– Трамвай больше не приедет. У него прорезаются крылья, и спицы свело.

– Это больно?

– Просто спина чешется, и неприятно. Это как у младенцев, у которых впервые прорезаются зубы.

– А почему он больше не приедет?

– Ну, спицы свело. – Амплитуда раскачивания увеличилась так, будто Сандрика, а вместе с ним и меня вот-вот сбросит с кровати.

– От холода?

– Нет, от любви.

– Хочешь, поспим? Я обниму тебя, и ты успокоишься.

– Даже не знаю… Я увижу во сне трамвай?

– Я уверена, что увидишь.

– Мне приснятся желтые крылья трамвая и, может быть, ты.

* * *

Лучше никогда не становится. Ты медленно забываешь все, что учился делать целую жизнь. Самые простые вещи.

– Что ты чувствуешь, Сандрик? Сможешь описать?

– Я запутался, – едва различимо ответил он. Со временем я научилась понимать Сандрика, глотающего буквы, иногда даже целые слова.

– Отчего? Говори со мной.

– Я – как тогда. Совсем как тогда.

– Когда? В детстве?

– Нет, здесь.

– В Германии?

– Да, я приехал, и. это. ничего не понимал. Только отдельные слова. И немцы говорят, говорят, говорят. Я им в глаза смотрю, чтобы что-то понять. И сейчас: ты говоришь, и я. Но твои глаза молчат.

– Я говорю быстро?

– Нет.

– Может, мне говорить медленнее?

– Нет же, нет! – Сандрик стал нервно отмахиваться от невидимой силы, тянущей его куда-то против его воли.

– Ну. успокойся, родной.

– Не быстро. Не быстро… Быстро, если утопить педаль газа. Когда я злюсь, я забываю числа. Но.

– Говори. Расслабься и говори. О чем хочешь. – Я коснулась ладонью его холодной щеки. Раньше его щеки были всегда теплыми, а теперь он будто мертв.

– Но я закрываю глаза, и ты говоришь, а мне понятнее.

– Закрывай всегда, если тебе так легче понимать.

– Нет, я хочу тебя видеть. Нам нужно видеть друг друга. А еще.

– Мой Сандрик. – Когда я его обнимала, он казался мне живее.

– А еще я хочу иметь возможность оглянуться назад и сказать: черт возьми, да ведь это произошло со мной. – Сандрик поднял на меня глаза, мужественно осиливая целое длинное предложение. – Да ведь ты случилась в моей жизни.

* * *

С годами мне становится сложнее простить маму. Я думала, что все будет иначе, что мне будет легче отпустить эту боль. Что боль притупится, придет понимание. Но люди отдаляются. Никто не становится ближе только потому, что время стирает детали. Я прошла через все круги: обиду, ненависть, чувство брошенности. И через эти попытки отпустить, которые обернулись отмиранием тканей, обрыванием нитей.

Ночью я проснулась, потому что во сне не могла избавиться от лишней кожи, которая наслаивалась поверх старой, пока я тщетно отдирала клочок за клочком.

Я села в кровати, глаза медленно привыкали к темноте, и вскоре стали различимы контуры моих ног. Новая кожа продолжала бесформенно нарастать слой за слоем. Можно было ухватиться за нее и рвать.

Я вскрикнула, разбудив Сандрика, который вскочил и уставился перед собой. И тут я внезапно услышала его хрип, перешедший в какой-то треск. Он упал на простыни и скрутился, впиваясь пальцами в подушку.

– Сандрик! Что с тобой? Сандрик, родной, ну, покажи лицо. Что не так?!

Это был самый первый раз, когда он забыл, как дышать. Я тогда схватилась за телефон, и Сандрик вдруг снова с трудом вдохнул, пока шел звонок. А потом он зачитал ровным голосом:

С того времени у него иногда пропадал и глотательный рефлекс: Сандрик захлебывался от глотка воды, но уже через час мог схватить фотоаппарат и отснять интереснейшие кадры, подобрав верные настройки в режиме ручной съемки, или процитировать классика. Его пограничное состояние не могло длиться вечно: в один прекрасный день он должен был сломаться навсегда.

Больше всего Сандрик хотел быть нормальным, но его мозг не справлялся с поставленной задачей. Этим Сандрик отличался от не знающего мир младенца, у которого все было еще впереди.

– Мне просто кажется, что жизнь закончилась, – решительно сказал он и поднял на меня глаза, полные тоски и безысходности.

Я тогда, не в силах осилить эти его слова, побежала к книжной полке. Схватив первую попавшуюся книгу, я раскрыла ее и зарылась в нее лицом. Вдыхая запах страниц, я представила, что за окном шумит море и мы с отцом даже еще не договаривались красить стену.

* * *

Сандрик встал раньше меня, его не было в кровати. Когда я зашла в кухню, он сидел за столом и лепил из глины.

– Сохнет на воздухе. И в духовку класть не надо.

– Ты даже газету подстелил, чистюля.

– После себя оставляю только чистоту. Помнишь ведь? – И Сандрик поднял на меня глаза, в которых больше не было блеска.

– Никто не может оставить после себя идеальную чистоту, Сандрик. Как бы ни старался. Как бы этого ни хотел. – Я наполнила чайник водой, чтобы заварить чай.

Заметив на верхней полке над раковиной завалявшийся клочок бумаги, я раскрыла его и узнала свой почерк: «В среду сделать капельницу с церетоном», «ошибочно проверили ЦЗИ сосудов и заключили: ишемия головного мозга», «лечить надо сосуды…», «седативные препараты и нейролептики», «снова пройти МРТ». Это был лист, вырванный из дневника, который я вела еще в начале болезни Сандрика. Просто в какой-то момент начинаешь запоминать интервалы между приемами лекарств, визиты к врачам становятся реже да и ты сам уже не настроен так решительно.

– Сандрик. – Я наконец пригляделась к тому, что он лепит.

– Что? Тебе нужны были эти банки? Зачем они тебе?

– Дело не в банках. – Я растерянно брала одну за другой покрытые глиной стеклянные баночки с тонкой прорехой сверху.

– Банки – чтобы копилки глиняные форму держали.

– Но я не понимаю. Их. одна, две, три, четыре, и вот ты лепишь пятую. Сандрик, для чего тебе столько копилок? Ты никогда не копил деньги.

– В детстве копил.

– А сейчас зачем? Если тебе что-либо нужно, пойдем купим.

Сандрик сосредоточенно мял пальцами податливый материал. И вдруг он поднял на меня матовый, свинцовый взгляд. Так обычно смотрели киты, высовываясь из воды, и глаза их застывали на моем лице.

– Нет, ты не понимаешь. – Он внезапно отложил копилку и взялся руками за голову. Ты же просто не понимаешь. – И заплакал.

Когда я вошла в спальню, Сандрик метался по комнате, на секунду останавливался у зеркала, а потом давал новые круги, нервно теребя волосы на голове.

– Родной, что не так? Ну, успокойся, я рядом. Расскажи, что случилось?

– Я не знаю, если бы я знал, я бы нажал на кнопку… – Он качал головой, зажмурившись. – Мама, кто это? Я не понимаю, кто это?… Мне нужно похоронить себя, чтобы никто не нашел.

– О ком ты? – Я так и не привыкла к роли матери Сандрика, но со временем научилась это смиренно принимать, будто отстраняясь от себя самой. До того момента, пока он вдруг снова не назовет меня Марией. Я жила ожиданием этого.

– Идем покажу, – бросил он, и мы встали у зеркала.

– И?… – осторожно спрашиваю.

– Кто это? – Сандрик указал на свое отражение.

– А ты совсем его не узнаешь?

– Он вернулся? Его никто не звал! – гневно выкрикнул Сандрик. – Скажи, чтобы он ушел! Чтобы шел назад к своей училке. Он ведь нам больше не нужен. Мы сами справляемся.

К моему горлу подступил комок, а вместо слез из глаз готов был сыпаться песок. Я выжата. Я высыхаю и трескаюсь, как пустыня.

– Пошли погуляем, Сандрик. Я куплю тебе крендель с кофе, как ты любишь.

– Его не должно здесь быть, когда мы вернемся, – едва внятно произнес Сандрик.

– Его здесь больше не будет, я тебе обещаю.

– Почему я должен тебе верить? Ты же его всегда жалела. Всегда.

– Мне теперь больше никто, кроме тебя, не нужен. Все они уже давно позади. Все.

– Ты хотела когда-нибудь умереть?

– Не помню, но, может, еще захочу. Я не уверена. Знаешь, в подростковом возрасте, в Никольском, я ходила на частные занятия по немецкому. Моя преподавательница была немного странной. Даже не спрашивай, как у нас с ней зашел разговор о суициде, но она заявила: я восхищаюсь людьми, которые кончают жизнь самоубийством, ведь для такого шага нужно иметь мужество, а трусы – они не смогут. И вот теперь, спустя годы, я думаю, что дурой она была. Смелость и мужество совсем ни при чем.

– А что ты? Ты убьешь себя, если больше не захочешь жить?

– Если больше не захочу-да. Поверь, никто не живет, если хотя бы чуточку этого не хочет. Если ты еще жив, значит, что-то тебя все еще держит.

– Что, например? – спрашивает Сандрик.

– Всегда разное. Недовысказался. Недолюбил. Хочешь жалости. Или это просто ожидание.

– Ожидание подходящего случая, чтобы убить себя?

– Ну, например. Или подходящего случая, чтобы наконец зажить.

– Как ты думаешь, когда я умру? – Сандрик терпеливо ждет, ожидая моего ответа. – Молчишь…

– К чему тебе это спрашивать, не понимаю? Не делай мне больно.

– Просто я умираю очень бессмысленно. Для чего такая жизнь?

– Ну иди тогда, прыгай. Не держу тебя. Не хочешь жить, прыгай в окно.

– А ведь могу. Вот встану и прыгну.

– Назови мое имя.

– Инга.

– Я не Инга.

– Мам, опять ты заладила.

– Сандрик, я тебе не верю, – открыла я внезапно для себя. – Не верю… Вставай, – говорю ему решительно и сама поднимаюсь с кровати. – Подойди. – Я встаю перед зеркалом. – Встань рядом.

– Я не встану.

– Почему?

– Не встану, и все тут. Там – не я.

– А кто тогда?

– Там он.

– Кто? Назови его.

– Оставь меня в покое! – выкрикнул Сандрик и закрылся от меня руками. – Как долго это будет продолжаться?…

* * *

– Герр Григорян, коснитесь рукой левого уха.

Сандрик касается правого уха, исподлобья уставившись на врача.

– Ну, где ваше левое ухо?

– Сзади? – неуверенно предполагает Сандрик, догадываясь, что ошибся в первый раз.

– Думаете, оно сзади? На затылке? Ну хорошо.

– Ну левое-то сзади, получается, – заключает Сандрик.

Я осторожно кладу ладонь ему на грудь.

– Не отвлекайте его, – тихо замечает врач и снова громко обращается к Сандрику: – Напишите свое имя.

Сандрик неуверенно берет протянутую врачом шариковую ручку и некоторое время перекладывает ее из одной руки в другую.

– Так вы левша или правша? – не отстает врач.

– Он левша. Сандрик, возьми вот так, – подсказываю я.

– Фрау Радде, вы мешаете. Нам важно собрать точную статистику прогрессии. Напишите ваше имя, Герр Григорян. Вот, умница. Ну. Не страшно. Вы хотя бы постарались. Какое сейчас время года – осень или весна?

– Весна.

– Начало или конец весны?

– Весна.

– Или сейчас зима?

– Осень! Осень! – И Сандрик уверенно закивал.

– А может, зима?

– Точно, осень!

– А покажите снова ухо.

Сандрик прикладывает палец к носу.

– Ухо, – говорит он.

– Хорошо. Перечислите месяцы года. Какие вы знаете?

– Май.

– Нет, с начала же надо.

– Январь, февраль, март, май, май, март, март, май, май, март. Апрель.

– Сколько пальцев на руке? А нос можете уже отпустить, Герр Григорян. Да, отпустите. Так сколько пальцев на одной руке? – снова спрашивает врач, медленно вытягивая руку Сандрика перед собой.

– Фаланги.

– Фаланги. Вот какие сложные слова вы знаете. Это ваш фотоаппарат? – Врач осторожно забирает из моих рук сумку с камерой внутри.

– Да! – оживился Сандрик.

– Покажите мне, как он работает. Вот, берите в руки. Вот ремешок вам через шею. Умница. Помнит ведь. Поснимайте меня. Как его включить?

– Здесь кнопка. Не нажимается. Кнопка.

– Вы уверены, что это кнопка?

– Да, она включает.

– Правильно, включается фотоаппарат именно здесь. Но давайте назовем это не кнопкой, а рычагом. Что тогда изменится?

– Просто нажать, – настаивает Сандрик, начиная нервничать.

– Ну зачем так… Не нажать. А попробуйте переключить. Сдвиньте пальцем. Нажимать не надо. Вот. Умница. Получилось ведь. Так что вы обычно делаете дальше?

Я закрыла глаза, постаралась приглушить тяжелое дыхание. Комок в горле причинял сильную боль.

– Герр Григорян, – под конец осмотра врач откинулся на стул, – так есть у вас какая-нибудь болезнь или вы здоровы?

– Да, здоров.

– И на все вопросы вы ответили правильно?

– Да, конечно.

Спустя четверть часа уже в другом кабинете врач протянул мне папку с последними анализами.

– Альцгеймер набирает обороты. Это тотальное слабоумие с грубым расстройством абстрактного мышления, памяти. Дезориентация в пространстве и во времени. И еще: мы не смогли вызвать ахиллов рефлекс.

– И что это может значить? – У меня подкашивались колени, я все время оглядывалась на Сандрика за стеклянной дверью.

– Прогрессирующий паралич. А первые нарушения работы опорно-двигательного аппарата мы наблюдаем уже сейчас.

– То есть скоро он не сможет ходить сам?

– Возможно, совсем скоро. И вам потребуется компрессорный матрас против пролежней.

– Чего мне ждать еще?

– Мы уже обсуждали типичные симптомы развития Альцгеймера.

– Но это все понятно. – Я растерянно закрыла ладонями лицо. – Но, может, есть что-то такое, чего я не знаю?

– Послушайте, Фрау Радде, – врач доверительно положил ладонь мне на плечо. – Не бывает двух одинаковых курсов развития этой болезни. Все зависит от личности. Просто оставайтесь рядом. Или отдайте его на профессиональный уход и устраивайте себе новую жизнь, пока вы молоды. Лучше одна спасенная жизнь, чем две загубленные.

– Доктор, я. Спасибо за совет, но я не это хотела услышать. С этим я разберусь сама, понимаете?…

– Я просто предложил варианты, и один вариант с более качественным, профессиональным уходом. Многие именно так и делают. В этом нет ничего стыдного. Послушайте, вы никого не бросаете. Просто однажды наступает момент, когда жертвы родных больше не оправданны. И тогда это уже не добродетель, а просто бессмысленные телодвижения в сторону больного.

– Все не так. В пансионатах должный уход. Но. Это место не для Сандрика, понимаете?… Это место, где между людьми забота и внимание – только из профессионального долга. Где звуки шагов в коридоре всегда чужие. А он меня иногда вспоминает. Меня. Редко, но это случается время от времени, – едва слышно произнесла я и уставилась в белую стену за спиной врача. – И дело не только во мне. Разве это не важно для нас обоих?…