Если раньше мы с Сандриком уходили друг в друга с головой, потому что были свежи чувства и мы сами были словно заново поверившие и научились снова доверяться, то теперь каждый момент казался ускользающим: как будто он вот еще помнит меня, и нужно срочно запомнить все, срочно все почувствовать. А завтра вдруг он посмотрит и не узнает. Или узнает с трудом. Или не все вспомнит. Мы как будто сеяли зерна на огромном поле. Не чтобы они проросли. Потому что они могли так и не успеть прорасти. Но сеяли, чтобы заполнить ожидание пустоты продолжительным, всеохватывающим ощущением жизни. Мне хотелось успеть прожить нашу любовь, себя, друг друга – на годы вперед, если этого больше не станет, а мне надо будет как-то дальше жить. Я готовилась к смирению, которое окажется гораздо дольше счастья, тогда как Сандрик пытался продлить счастье, прежде чем он шагнет в темноту без начала и конца, минуя смирение.

– Как думаешь, родина – там, где любили? Или там, где больно? – спрашивает однажды.

– А если и любили, и больно?

– Попеременно, что ли?

– Бывает и так. Сандрик, ты бы вернулся назад, в Грузию? Со мной, конечно. Там тебя любили. Разве Грузия тебе – не родина?

– У меня нет родины. Я безроден. Да, там меня любили. Как-то по-своему, но любили. Только вот… – Сандрик устало потер лоб, выискивая нужные слова. – Даже не знаю. Все там такое.

– Какое? – Я нежно провела пальцами по его щекам, по носу, по вискам. Было важно трогать его и ощущать: он все еще здесь.

– В этом и дело. Именно в этом. Мы дома жили и любили на расстоянии вытянутой руки. Ближе нас не приучили. Мама не обнимала отца, отец не обнимал меня, а я – маму.

– А ты хотел?

– Очень. Но нельзя было. Так повелось. У Вовчика, одноклассника, дома все обнимались. Серж с Жанной обнимались, Данечку с рук не спускали. А для отца я был как зверек, за которым можно наблюдать и даже немного любить. Присматривать, чтобы я не натворил чего-нибудь. Мама будто разучилась проявлять нежность. Будто ей сказали, что это – слабость. Но если отец был черств, то мама не очерствела. Она как-то. потухла. И вот, когда появилась возможность улететь в Германию, я бежал не из Грузии, а из семьи, точнее, от той нависшей надо мной тени, которую оставила семья. Важно было смотать к черту на кулички. Чтобы дальше некуда. Но получилось только в Германию, – Сандрик морщился, словно от боли, вспоминая прошлое. Наморщил лоб, насупил брови. – В нашем доме друг на друга можно было только смотреть. Как на экспонаты за оградительной веревкой. Можно было разговаривать, но чтобы тон был ровный. Скажи мне, я же не такой? – И Сандрик положил голову мне на живот.

– Ты недолюбленный, но совсем не недолюбивший. Только больше не уходи вот так.

– Это было что-то неконтролируемое, спонтанное. Понимаешь?

– Ты заранее собрал рюкзак и ждал момента. О чем ты, Сандрик?…

– Помню тот день, когда отец, сидя на диване с прямой спиной, перебирал секунды, чтобы найти ту самую, подходящую. Чтобы свалить. Нет.

– Нет?

– Я не он. Я вовсе не он.

– Ты – Сандрик. Мой Сандрик. А все остальные пусть будут сами по себе. – Я закрыла глаза и задышала через гортань матери, а под веками ощутила ее зрачки. – Сандрик… А ты не хочешь позвонить своим? Ты думаешь, они не должны знать, что с тобой происходит?

– Должны?… – Сандрик раздраженно усмехнулся. – Знаешь, как мы там обычно разговаривали друг с другом? Один и тот же набор фраз: почему не звонишь? Надо им позвонить. Надо им написать. Надо с ними попрощаться. Надо. Надо. Надо. Потому что иначе – стыдно. Неудобно. Что скажут люди? Да потому и не звоню: не могу. Не-мо-гу. И вот тут я заметил, что становлюсь, как человек, хуже: и правда, не звоню, когда стоило бы, не прощаюсь, когда в кармане билет на самолет к черту на куличики. Просто очень часто, когда учишь человека, как жить надо, функционирует все это как неприжившийся протез на месте, где должна была вырасти, ну, скажем, рука. А рука не выросла, потому что всем с самого начала отчего-то казалось, что она там никогда не вырастет, и они день ото дня вкручивали и вкручивали туда протез, который не прижился сам и новой руке развиться не дал. Вот. Тема закрыта.

* * *

– Иногда мне кажется, что ты смотришь на меня как-то. Ну, так, будто. Как тогда, на похоронах Йенса, когда увидел меня впервые. И все, что приходит мне в голову, – это выйти из комнаты и через минуту вернуться. Я словно «сбрасываю настройки», и ты снова смотришь как свой, как родной. Но что мне сделать сейчас, если вокруг нет стен и комнат?

Я отошла от Сандрика на пару шагов назад. По сторонам аллеи шелестела под ветром прошлогодняя листва, а он стоял, неприкаянный, и смотрел на меня, с любопытством изучая черты моего лица. Сандрик изменился: он мог уйти через пару секунд после того, как подошел ко мне, а потом обернуться и удивиться, что я все еще там, осталась на месте, и потом подойти снова, повторить уже произнесенные слова. Мне слишком часто приходилось отвоевывать его внимание. Его фокус на времени, на месте, на мне.

Очередная волна не стихающего ветра подняла листву, и тогда я сорвалась с места и бросилась бежать, чтобы скрыться, забрести в другой район, найти там самую заброшенную улицу, а на ней – кем-то давно покинутый дом, пробраться туда, залезть в подвал и зажмурить глаза.

Минут через пять я обнаружила себя у кольцевой. В Берлине невозможно спрятаться. Он для этого совсем непригоден. Голый и необутый, он ждет от тебя того же, раздевайся.

Берлин не терпит обособленности. Это здесь дурной тон. Вот придумай себе какой-нибудь диагноз, и тогда ты сразу милее и проще. Расскажи кому-нибудь о том, из-за чего себя режешь, или о склонности мозга, скажем, не запоминать лица, потому что у тебя когда-то определили, скажем, прозопагнозию. И тогда нагрянет армия спасателей, чтобы срочно начать тебя спасать. Ты только и дальше оставайся таким. Чтобы все их попытки были тщетны, но при этом красивы и зрелищны.

* * *

– Я встретил девушку. Вообще, странное было какое-то знакомство – на похоронах друга. Ну и… – начал доверительно Сандрик и замешкался.

– И что потом? – Я прижалась щекой к его плечу. Перевесив ноги через каменное ограждение моста, мы бросали в реку мелкую щебенку, стараясь не потерять ее из виду в момент падения и столкновения с водой.

– Меня к ней сразу так потянуло. И, черт возьми, это было так сложно скрывать! – Сандрик будто заново переживал прежние ощущения.

– А что она? – Я прижалась к Сандрику, спрятав лицо под его подбородком.

– А она… Она просто невероятная. Я такой больше не встречал. Но она долгое время держала меня на расстоянии.

– Строгих правил, что ли? – смеюсь впервые за долгие недели.

– Ну я бы не сказал. Мы напились в доску в первый же день знакомства. Там было что-то другое. Может, у нее тогда кто-то еще был.

– Или она чего-то боялась?

– Чего? Отношений? Ну ты даешь! Это же век тиндера. Понравились друг другу, провели вместе ночь, наутро разошлись, если не хочется продолжать. Без обязательств.

– Ты тоже так хотел?

– Нет, я это к тому, что ей было нечего бояться продолжения, если хотелось и дальше оставаться свободной.

– И все же, если как в тиндере, то было бы проще?

– У нас уже было, как в тиндере, только с другими. Я. Я не знаю. Вначале я не думал обо всем таком вообще. Просто сильно тянуло к ней, и все. А потом. ну, к моменту, когда все случилось, меня уже не просто тянуло. Я тогда стал как-то ясно понимать, что больше никакую другую не захочу до конца жизни.

– И удалился из тиндера? – Грустно улыбаюсь.

– Минуточку. Меня вообще не было в тиндере.

– Ну и где она теперь?

– Не знаю. Берлин такой большой. Она просто исчезла.

– А я тебе кого-нибудь напоминаю? – Слегка откидываюсь назад, давая Сандрику себя разглядеть.

– Не думаю. Ты должна мне кого-то напоминать?

– Не знаю. – Я прикусила губу, безуспешно сдерживая комок в горле.

– Ты плачешь.

– Нет, с чего бы мне плакать? – Отворачиваюсь в поисках мелких камешков.

– Я же вижу, что ты плачешь, мам.

* * *

– Что случилось, Сандрик? – Я вскакиваю с кровати посреди ночи, обнаружив Сандрика у открытого окна.

– Я… Я не знаю… – Сандрик чешет голову и плачет. – Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что сделать.

Осторожно подойдя и обняв Сандрика, я пытаюсь тянуть его обратно в кровать, а он сопротивляется изо всех сил, возвращается к распахнутому окну.

– Я видел, как меня хоронят. А гроб закрыт. И вот открывают гроб, а там не я, а вещи мои. Хлам всякий, старье.

– Это был кошмарный сон, и всего-то. Ну, пошли ляжем. Все прошло.

– Я не могу это контролировать, я не знаю. Не знаю, что сказать. Все не так, понимаешь? Каждые тридцать секунд все не так.

– Мы справимся вместе. Просто не думай сейчас об этом. Обними меня и не думай.

– Но я не могу беспокоить тебя со всем этим дерьмом, которое происходит в моей жизни.

– У нас с тобой есть наша жизнь. Помнишь, мы ничего не делим. Ну, пошли! – Я уговорила его лечь и прижала к себе, вытирая слезы с его щек.

– Не знаю, что сказать.

– А зачем говорить? Нужно просто выспаться.

– Нет, я должен. Иначе мне кажется, что жизнь уже прошла. А этот гроб.

– Это был всего лишь кошмарный сон.

– Но когда он закончится? Мария, я не знаю. У меня на спине монстр. Он впился в меня сзади, присосался к затылку. Убери его.

– Ты уже не спишь, Сандрик.

– Как долго это будет продолжаться? Это меня убьет? Просто я так тебя люблю, Мария, – бросил в отчаянии Сандрик и закрыл лицо рукой.

– Если бы ты знал, если бы ты только знал… Сандрик…

– Я так счастлив, но я не знаю, что с этим счастьем делать.

– Расскажи мне о чем-нибудь из своего детства.

– О чем?

– Ну, о чем-то особенном, что не можешь забыть.

– Однажды я выбежал из дома и потерялся, – начал Сандрик с долгими паузами. – Мне было лет пять. И я прошел полрайона. Тогда это был для меня целый новый мир. А потом меня нашли. Или так и не нашли? Я не знаю. Жизнь, кажется, закончилась. Расскажи что-нибудь ты.

Я прижала Сандрика к себе еще крепче и стала его качать, как ребенка. Мне теперь не хватало Сандрика каждый раз, даже когда мы были вместе.

– Ходит Морра по темному лесу, смотрит в желтые окна домов. Притаился за облаком месяц и примерз отворенный засов у калитки, оставленной настежь, на опушке, заснеженной сплошь. Морра слышит, как просится счастье в дом, который для счастья гож. Вдруг глухая тоска накатила, и сгустилась ночная смоль, а в окне содрогнулось светило: ждет Снусмумрика Муми-тролль. Ходит Морра по темному лесу, ищет Морра чужие следы. Притаился за облаком месяц в ожидании желтой звезды.

* * *

– Как это все началось?

– Началось что?

– Ну, – Сандрик защелкал пальцами, – то, что вы называете болезнью. Цеймер.

– Болезнь Альцгеймера. Сложно вот так взять и точно разграничить время до и после. Просто. однажды ты не нашел нужную комнату в квартире. Потом ты забыл время года. А потом ты не узнал меня. Минут пятнадцать не узнавал.

– Не может этого быть. Я не мог не узнать тебя.

– Я тогда тоже так решила. Было больно. Плакала. Из жалости к себе. Нельзя так себя жалеть, нельзя. А ты не понимал, что вообще потерял в этой квартире, осматривался по сторонам и потом вдруг заявил, что с тебя хватит, ты уходишь. Убежал в ванную и начал сдвигать штору, а потом перелезать в ванну, думая, что сейчас смоешься отсюда. Это, наверно, был единственный раз, когда я невольно улыбнулась, думая о твоей болезни.

– Знаешь, я устаю от одной мысли о том, что мне нужно что-то делать. Это и есть Цеймер? И как долго мы тут лежим?

– Минут десять, наверно. А сколько, ты думал?

– Даже не знаю, что сказать. Как ты считаешь, мне станет лучше?

– Конечно. Ты поправишься.

– Я видел сегодня кота. За окном. Он скреб раму, хотел войти.

– Тот, который скреб раму на прошлой неделе? И на позапрошлой неделе тоже? Да, ты рассказывал. – Я закрыла глаза, прижалась к Сандрику и съежилась. – Иногда мне тоже хочется видеть этого кота. Чтобы лучше тебя понимать.

– Ты когда-нибудь видела моего отца?

– Нет, Сандрик. Он ведь не в Германии. А я никогда не была в Грузии.

– Расскажи мне о нем. Я совсем ничего не помню. Кем он был?

– А маму помнишь? – спрашиваю.

– Ее зовут Инга. Она всегда такая грустная. И часто болеет. Знаешь, иногда мне кажется, что она скоро умрет.

– Сандрик, что это? – Я достаю из-под его рубашки золотой осколок, подвешенный на капроновой нити.

– Странно, – только и находит он что ответить.

– О чем ты думаешь, когда смотришь на него?

– Это какой-то предмет? Это, кажется, осколок крестика.

– Да, верно. О чем он тебе напоминает?

– Мне его сломали.

– А кто его тебе дарил?

– Мне его сломал один мудак.

– Но кто его тебе подарил?

– Я верующий? Христианин?

– Ты рассказывал, что тебе просто дорог сам подарок. Так кто его дарил?

– Ты.

– Это была не я, Сандрик.

– Дай подумать.

Я сжала пальцами кожу на внутренней стороне локтя и через пару секунд отпустила. Поначалу кожа побелела, а потом кровь прилила назад, накатывая волна за волной. Я сжала кожу снова, только уже заметно больнее. Боль ударила в голову. Мысли стерлись, сознание стало пустеть, а как только я снова отпустила кожу, оно вдруг заработало с большей силой.

– Хорошо. Кто тогда тебе его сломал? И почему?

– Я же говорю, дай подумать.