После случая с Марией я понял, что нужно собраться, что все сомнения – это лишь жалость к себе. Понял, что даю слабину, когда этого делать просто нельзя. И тогда я казался себе сильнее. Возможно, сильнее, чем есть на самом деле. Нужно было просто держать себя в руках. Все зависело от настроя: стоило только отбросить воспоминания о детстве, на день-два забыть годы в Тбилиси, как жизнь в Берлине начинала налаживаться. А вместе с тем и сознание больше не давало сбоев. Меня сжирало фантомное чувство вины из прошлого. Я не должен был позволять ему брать вверх.

– Сандрик? – окликнула меня Мария ранним утром, привстав с кровати. – Что-то увидел в окне?

– Да. Помнишь, я рассказывал тебе про кота?

– Про того полосатого, исхудавшего? Что, опять его увидел?

– Да, представляешь! Он облюбовал наше окно. Я, как его приметил, вскочил с кровати. Думал, поймаю, покормлю. Так он сразу сбежал. Осторожный такой, пугливый.

– Когда же я его наконец увижу? – Мария зевнула и откинулась на простыни.

– Ты очень глубоко спишь, а я на любые шорохи реагирую.

Я прочитал, что в Китае пересаживают деревья. Там это делают, чтобы подарить жизнь и ощущение обжитости новым, отстроенным на пустыре микрорайонам, где как грибы вырастают дома, но нужно ждать десятки лет, чтобы выросли деревья. И вот застройщики решили, что можно взять трехсотлетний фикус, немного его покромсать, чтобы он весил хотя бы подъемных семьдесят тонн, и перевезти на пустырь. Почему не подождать пару лет, пока вырастет новое молодое дерево? Потому что все эти микрорайоны стерильны, пусты и как будто застыли в мертвом своем величии. Даже молодые деревья не спасают от ощущения голой необжитости, потому что у саженцев еще долго не будет густой листвы и запаха цветения по весне.

И вот тот трехсотлетний фикус не прижился на новом месте. Как и множество других пересаженных деревьев. Он иссох и закончил свое существование, а дома-грибы и стерильные микрорайоны продолжили разрастаться с еще большей скоростью. Я же, думаю, – совсем как пересаженное дерево, и я так врос в свои воспоминания, что отторгаю новое время, куда меня пересадили. А это новое время с каждым днем обрастает деталями, которые нужно успеть обжить, но я не могу пустить в нем корней. И вроде это совсем не пустырь, а я смотрю по сторонам и не всегда улавливаю новые детали. Есть только Мария, но все вокруг нее выпадает в черные пятна.

– На этом перекрестке у меня теперь каждый раз сигналит в голове: вот я сейчас уйду в другом направлении, а ты упадешь на асфальт… – Я боролся с волнами страха, отпуская Марию в том самом месте, где потом нашел ее без сознания. А там – рев подоспевшей «скорой». И все эти люди, столпившиеся и бессмысленные.

– Всего-то недосып или что-то вроде того. Что за глупости вообще? Иди на работу и возвращайся ко мне. – Она обняла меня, а я все смотрел на нее, лежащую на земле с безжизненными руками и серым, обескровленным лицом. Мария все еще лежала там.

Я поднялся в автобус, который проехал мимо злосчастного перекрестка. Посмотрев за угол, я увидел в толпе идущую к эс-бану Марию. Она оглянулась, зная, что проезжает именно мой автобус, а я откинулся на сиденье и закрыл глаза, боясь, что она меня заметит. Я понимал, что мы постоянно наблюдаем друг за другом и с каждым днем все меньше хотим на этом попадаться.

– Пошли, кое-что покажу! – Откуда ни возьмись, мне перерезал путь Цукерберг, как только я вышел на остановке. Он зашагал в сторону, будто уверенный, что я пойду следом. Я замешкался. – Да пошли, говорю! Звони на работу, скажи: больной. А завтра больничный у доктора выпросишь. Знаю я, как вы это делаете, работяги, – последнее слово он проговорил глумливо и с придыханием.

Мы ходили очень долго. Я, как примагниченный, таскался за Цукербергом, будто его собственная тень. Вскоре мы оказались у старого здания, обнесенного забором.

– Попасть внутрь не составляет труда, – бросил Цукерберг и обошел здание сбоку по уже протоптанной тропинке. – Ты и вправду думаешь, что существуешь? – Он приостановился и обернулся. – Посмотри на себя. На свои руки. Подними их и посмотри: ты просвечиваешь. – И невозмутимо зашагал дальше, ну и я за ним. – А я существую: вот, смотри, вообще не просвечиваю. Думаю, тебе стоит над этим задуматься.

– С чего бы это?

– А с того, что тебя нет! – сказал Цукерберг. – Нет тебя уже давно. Ты умер там, на поле, когда споткнулся. Тебя искали, искали и не нашли, потому что ты очень скоро зарос кустарником. Нет тебя. А ты все: ключи, где мои ключи-и-и?…

– Не говори тогда со мной. Ты же не шизофреник.

– А что мне остается? – Он развел руками. – Кто-то же должен открыть тебе глаза. Открыть глаза! – расхохотался Цукерберг, а потом похлопал ладонью по стене заброшенного здания. – Во время Второй мировой здесь был военный госпиталь. Ну а до и после здесь танцевали. Праздновали жизнь! Думаешь, ты один мертв? Вас, таких, множество. Названиваете друг другу днями, стучитесь в друзья в соцсетях, добавляетесь друг другу в списки, посылаете голосовые сообщения. Но вам нет друг до друга дела. Вы просто хотите оставаться «на связи». Хотите себе других мертвых душ, хотите чисел. Чтобы не казаться одинокими. Нет, одинокими можно оставаться и дальше, но лишь бы не казаться такими.

– Я боюсь, наша беседа сегодня не заладится, – не стерпел я, почти уходя, как вдруг Цукерберг выставил вперед руку и немного пригнулся.

– Вот, нашел. Проходим внутрь. – И он исчез в проеме. Я поспешил за ним. – А ты думаешь, что вообще происходит вокруг? Да это просто сны твои, – продолжил Цукерберг уже изнутри, и голос его отозвался эхом.

Переступив через множество досок и прутьев, я оказался в просторном заброшенном помещении, напоминавшем бальный зал. Цукерберга внутри не оказалось. Вокруг гнила былая роскошь. Деревянные перила с искусной резьбой, которым было на вид лет сто, а то и двести, тонули в толстом слое пыли. Со стен осыпалась штукатурка, а огромные окна были заколочены почти доверху, отчего свет, проникающий из оставшихся щелей, едва освещал помещение.

Я огляделся и заметил тусклый уголок в самом конце зала. Выбивающийся из общей умирающей роскоши, он тоже был ветхим, но как-то по-своему. Он казался обжитым: вчера и сегодня. И я двинулся в его направлении. Подойдя ближе, я увидел силуэт мужчины, повернутого ко мне спиной. Он сидел напротив окна, сильно напомнившего кухонное окно в доме Сержа. Это было единственное прямоугольное и незаколоченное окно в бальном зале.

– Сколько лет уже не звонил, – начал, не оборачиваясь, мужчина и наполнил пустую рюмку водкой. – Плюс сорок девять, знаю же, плюс сорок девять: ни разу не высвечивалось. Плюс один уже не высветится никогда. На хрена мне этот определитель теперь?

Я медленно опустился на соседний стул и тихо положил руки на стол.

– Вот вы все, чертовы туристы, облюбовали нашу страну в последние годы. И что? Что нам-то с того? – Серж подался вперед и продолжил с омерзением: – Туристы – это такая типичная особь, жаждущая зрелищ в угоду своим глазам. Для них чужие края – как чужие дети: только бы не плакали. Пусть все смеются и поют, лишь бы глаз туриста радовался. В центре Тбилиси очень много туристов, и здесь все благоустроено для них: кафешки, мощеные улочки. А если они случайно попадут в спальный район, так все сразу хотят назад, в сувенирные лавки с магнитиками. И знаешь, почему вы хотите бежать с окраин нашего города? Потому что там – настоящие люди, которые не работают в туристической отрасли и которым никто не велел вам улыбаться.

– Я не турист, Серж, я – Сандрик, – хлопаю себя в грудь и вглядываюсь в потухшие глаза Сержа.

– Да знаю, кто ты. Мне ли не знать. А слышал, что в Грузии нет инвалидов и геев? Это тебе скажет каждый. Каждый! Почему? Потому что… Нет их, и все. Их-мать-твою-здесь-нет. Поэтому на улицах нет пандусов для инвалидных-или просто – колясок, и никто не страдает из-за нехватки понимания. Тут один долбоеб как-то сказал, что инвалиды десятилетиями засели по домам, потому что нет должных условий передвижения по улицам, а геи прячутся в страхе, что в них полетят табуретки. Ну не долбоеб?

Я чувствовал, что Сержа сейчас не остановить. Его угловатые движения были едва контролируемы. Я то и дело сдвигал бутылку, чтобы он не снес ее очередным выпадом руки.

– Тротуары. Их здесь тоже нет. А если есть, то обрываются они так незаметно, что не успеваешь опомниться, как уже лежишь под колесами внедорожника на встречке. И да, автомобили здесь – новые люди с человеческими правами, а люди – только тогда люди, когда они за рулем автомобиля. Вчера я на своей развалюхе притормозил, пропускал пожилую женщину на «зебре». Уже и руками, и мимикой показываю ей через лобовое стекло: иди, мол, твоя дорога. А она губы поджала, головой качает, ноги в землю вкопала. Боится. В тот же день наблюдал, как одна бойкая русская старушка прокричал на рынке: «Да я тебя на хуй прокляну, если еще придешь!» Так вот, она тоже боится переходить дорогу по «зебре». Это вы каких-то неправильных старушек встречаете или неявно притормаживаете у «зебры», скажет патриот. Ну не патриот?

– Серж, где Даня? Ты созваниваешься с Жанкой?

– Водители, выходя из машин, открывают любые двери ногой. А когда они за рулем, водителям дорогу! Пошел вон с пути, пеший неудачник! Иди в маршрутку. А условия в маршрутке и самого гордого приземляют только так. Даже если тебе посчастливилось и ты сидишь, чьи-то яйца всегда прижимают тебя к окну. Смирись и жмись. Не оглядывайся. Эти-мать-их-яйца-все-время-начеку.

– Серж, посмотри на меня.

– А недавно думал от работы отдохнуть. Ну, с Вадиком и отдохнули. Так ночью посреди города и остались: ни маршруток, ни автобусов, чтобы назад домой. Решили, короче, таксиста вызвать. Таксист вызывает таксиста – нормально, да? Подкатило такси, сели, немало проехали, а мужик вдруг разоткровенничался: сердце, говорит, к датчику специальному подключено, и, когда сердце останавливается, датчик импульс подает, чтобы его снова к жизни вернуть, потому нельзя резких движений делать – датчик перенимает импульс и может сбиться. А еще был в другой раз таксист без одной руки. На скоростной трассе это заметили, когда он ловко оставлял руль, переключал единственной рукой скорость и снова хватался за руль. Все не так, понимаешь? – Серж сорвался на хрип, потом перешел на шепот: – Ты не звонил столько лет, сынок. – И он, уложив тяжелую руку мне на затылок, притянул меня к себе. Его глаза пробурили во мне дыры, которые мгновенно задышали. Потом он вдруг резко откинулся на стул и продолжил в прежнем тоне: – Аптеки, магазины стройматериалов, бензоколонки и хинкальные – как цыгане: плодятся без конца. То есть ты постоянно пичкаешься таблетками, в промежутках кладешь новый паркет, потом заправляешь машину и едешь набивать живот. Кажется, мы теперь знаем, как мог бы сложиться ремейк «Дня сурка». Помнишь, на нашей видеокассете? Мы с Жанкой столько раз пересматривали… Но обратимся к патриоту: это вы, скажет он, не спускались на параплане с кавказских гор, не поднимались на Казбек, не шли в походы по местам виноградных плантаций, не посещали древнейших пещер. Да, потому что туда пешком не добраться, а зарплата простого жителя позволяет лишь передвижение в маршрутке, и чаще всего – смиренно прижатым к окну.

Я закрыл лицо руками и постарался сосредоточиться. За окном слышались чьи-то голоса: говорили по-русски и иногда по-грузински. Оглянувшись на окно, я различил за ним панельки, плавающие в мутном, сером тумане. На кухне становилось темнее. Серж придвинул вторую рюмку и наполнил ее. Я тут же поднес ее к губам и опрокинул. А потом он налил еще.

– Достопримечательности! – не унимался Серж. – То есть приметы, достойные внимания. Удостоенные, епт! Ну там всякие фуникулеры, крепости, серные бани и «новодел». Этот новодел «под старину». То есть они понастроили домиков и немного их затерли, чтобы дух старины присутствовал. А на самом деле там какой-то спертый дух аферизма. Но туристы это съедят. Они за этим и здесь. Эксперт-патриот, ваш выход, просим: это вы просто не понимаете, как важно показать иностранцу, чем жил и дышал наш край сто лет назад. Это не новодел. Это воссоздание былой красоты. Спасибо, господин патриот. Мы на этом отойдем. Так вот, «красота» – самое неудачное слово в любом языке мира. Оно обречено нести что-то тупое, поверхностное и плоское, более понятное массам. Бойкот красоте. На хуй ее.

Я хотел было оглядеть бальный зал в поисках Цукерберга, но мой взгляд уперся в кухонную стену с цветочными обоями из детства. Не было никакого зала.

– Смиренно едем в спальные районы. Не оглядываясь. Обоссанные лифты в панельках, дерьмо в подъездах, которое никто не убирает неделями. Но как, как можно напоказ выставлять столь неэстетичный натюрморт? Непатриотично-то как! Это какой-то, как сказать… позор?… Я тут говорил про унылых туристов, очутившихся по глупости за пределами туристического кольца. Так вот, нет более унылого лица, чем лицо местного, под палящим солнцем продающего помидоры или кукурузу за гроши. Вообще, все патриоты в Грузии – это певцы и танцоры. Остальные – это те, кто свою страну не любит, и те, кто свою страну любит, но очень устал. Последние обычно и сидят за гроши на рынках. Или перебиваются как-то иначе. Или не работают вовсе, потому что разучились. Они утомились. Потеряли хватку. Потерялись сами. Оставим их. А не любят свою страну чаще всего те, что сдувают пыль с капотов своих дорогих автомобилей и кладут самый дорогой паркет в своих квартирах. Это ведь свое, родное. Вот она, родина, – в салоне внедорожника и в квартире с люксовой мебелью. Это такая интерьерная любовь. А подъезд – он уже не твой. Нет, он как бы частично твой, но и чей-то еще. А это уже не собственность. И улица не твоя. И город засрать целлофановыми пакетами, выкинутыми из окон, – обычное дело. Главное, зайти в свой дом, миновав дерьмо в подъезде, а дома, в четырех стенах, – родина. – И Серж снова наполнил рюмки.

– Думаешь, – начал я, поздно вовлекаясь в его монолог, – Грузия может быть другой? Когда инвалиды выйдут из своих каморок на солнце, чтобы прокатиться по улицам, готовым их встретить, когда продавцы фруктов позволят себе улыбку, а геи будут, не боясь, обниматься? Когда «День сурка» разорвет свой цикл. И родина будет продолжаться за пределами личной квартиры и машины, – заключил я, а сам себе: «Жанка, Даня – что же с ними?»

– Нет, не думаю. Но здесь, где каждый за себя, меж виноградников затерялась сирота – страна, на которую все приходят посмотреть. И она разворачивается к ним своими крепостями и центральными улицами, чтобы скрыть унылое свое лицо. Потому что чужие края – как чужие дети: только бы не плакали.

Серж потер лицо медленным, вязким движением руки и оглянулся на окно. Там качались высокие деревья, едва не ударяя кронами по стеклу.

– Бывает, утром проснусь, открываю окно, – говорит. – И вмиг один из этих как залетит, крыльями замашет, шума наведет. А комната – три на три. Вдвоем уже тесно и как-то нервно. А он такими желтыми глазищами как посмотрит на тебя, прямо в душу. Без жалости. Но в душу. И ты его жалеешь, а за что – сам себе не ответишь.

– Кого – его? – Чувствую, как у меня немеют ноги.

– Да желтоглазого, мать его.

– Серж… – хватаюсь я за имя, как за единственную соломинку.

– Ты, черт возьми, не звонил столько лет! Столько лет. И я не знал, как тебя найти. А вдруг ты умер? – И Серж оглянулся на меня пустыми, влажными глазами.

Сегодня, подумал я, мне слишком часто напоминают о моей состоявшейся смерти. Я терялся в словах.

– Я ведь ждал твоего звонка больше всех. Больше меня, может, только Даня ждал. А потом и он свалил. Но правильно сделал.

– Куда? – спохватился я.

– В Америку. По студенческому обмену. Все с окон так и смотрели, вылупив глаза, пока я его чемодан в багажник клал. Думаю, все у него будет хорошо. Лучше, чем у нас всех.

Я постарался сконцентрироваться и перебрал в памяти все события из детства, но, жив ли дед, никак вспомнить не мог.

– Да лежит он в спальне. Как растение, ей-богу, но лежит, – невозмутимо ответил Серж на мои невысказанные мысли и замолчал на целую минуту, а то и больше. Я не сразу привык к тишине, окатившей кухню. Серж ушел в себя, все тяжелее опираясь подбородком на кисть руки и качаясь, как неваляшка. Под ним скрипел стол, а за окном начал завывать ветер.

– Жанна все еще звонит из Америки? – спросил я осторожно.

Где-то в углу осыпалась штукатурка, отдаваясь гулким эхом. Потом еще и еще. Кухня обретала новую, не свойственную ей акустику, а тлеющий по краям Серж поднял пустые глаза и некоторое время еще смотрел в меня, качаясь на локте.