– Мам, Сандрик улетел в Германию.

– Как? Беженцем? Когда?

– Да нет, он там учиться будет. Ему помогли с документами.

– А когда улетел? – По голосу Жанна казалась нервной.

– Полгода назад. Что делаешь? Але! Слышно?

– Я… Да так. Работы много. Ты не болеешь?

– Нет. Мне хорошо. В школе тоже всё хорошо.

– Сынок, там спроси у папы, сколько прислать денег.

– Пап, сколько денег прислать?

– Пару миллионов!

– Пару миллионов не могу. – Было слышно, как Жанна суетливо стучит ногтями по твердой поверхности.

– Не может пару миллионов.

– Тогда вообще не нужно. Так и скажи, – снова донеслось из соседней комнаты.

– Да я и так слышу. Ладно, сынок, пошлю сколько смогу.

* * *

– Сынок? Ну расскажи, что там нового в Тбилиси? Я тут окружена небоскребами, а мне так не хватает наших двориков.

– Папа говорит, что в Тбилиси все плохо. А мне все нравится. Ты кашляешь.

– Все нормально. Сандрик звонил из Германии? Устроился уже?

– Год уже не звонил. Папа говорит: молодой, не понимает. Ты заболела?

– Нет, конечно. Эх ты, Данечка, здесь у нас болеть запрещено.

– Почему? Это же нормально.

– Если заболел – пиши пропало. Все из рук ускользает. Здесь нельзя. Вот в Грузии я бы поболела, отлежалась бы. Совсем как папа любит поболеть.

– А папа уже давно не отлеживается.

– Ты смотри! Стоило мне улететь, и он перестал болеть? Прикидывался, небось, всегда. Здоровый как бык, оказывается.

– Вот вчера он прикидывался.

– Да? Решил прилечь похворать?

– Вадик сказал, что у папы все симптомы воспаления легких, а папа посмеялся над ним и утром вышел таксовать. Прикидывался, что здоровый.

* * *

– Данечка, я в этом месяце послать ничего не смогу. Я тут ногу сломала, представляешь? Все деньги ушли на больницу.

– Мам, ты прилетай, мы здесь за тобой посмотрим и ногу вылечим.

– А как же работа? Нет, сынок, никак. Пока никак.

– Может, пришлешь свою фотографию? Ты на фоне небоскребов.

– Как-нибудь пришлю, мой золотой.

– Завтра сфотографируйся.

– Прям завтра? Не, я же в гипсе. Некрасивая такая. Вот встану на обе ноги и тогда сфотографируюсь.

– А ты попроси, чтобы тебе ноги не фотографировали.

– Знаешь, дорогой, у меня дурацкая стрижка. Мне так стыдно ее показывать, что я заматываю голову.

– Папа бы сказал – полоса неудач.

– Точно… Полоса неудач.

* * *

– Он не хочет брать.

– Ты чего плачешь, Данечка? Господи, как же мне не хватает сейчас Сандрика!

– Мам, я тоже взрослый, расскажи мне.

– Нет. Мне нужно поговорить с Сержем.

– Он не хочет брать, говорю же.

– Ох, сынок.

– А как твоя прическа? Теперь сможешь сфотографироваться? У Вадика появился компьютер. Он теперь письма принимает через интернет. Фотографию даже почтой в конверте посылать не нужно.

– Моя прическа стала еще хуже, Данечка. Все очень плохо. Серж, поговори со мной! – Жанна прокричала так громко, как могла. Даня невольно зажмурился и убрал от уха трубку.

– Мам, он не рядом. Не надо. Все равно не слышно.

– Ну хватит уже плакать.

– Да не плачу я! – выкрикнул Даня.

– Но я же слышу.

– Я скучаю по Сандрику, а он три года не звонит. Почему молчишь?

– Данечка, ты должен кое-что передать Сержу, окей?

– Хорошо.

– Слушай меня внимательно. – И Жанна стала перебирать слова, чтобы подобрать самые уместные. – Скажи ему: мама очень нуждается в его совете, потому что. очень мало времени. на. Скажи, мы с Ингулей оказались очень похожи. Мы обе носили платки на голове. Ингуля не снимала. И теперь вот я не снимаю. И так, видимо, до конца и не сниму. Это все.

* * *

– Насколько всё плохо?

– Уже всё.

– Что – всё?

– Месяц, если не меньше.

– Почему ты не прилетела назад?

Молчание.

– У тебя есть кто-то другой? Почему ты не прилетела к сыну? Не молчи.

– Данечка не должен видеть меня такой.

– Господи, он все равно узнает. Только уже не сможет тебя обнять. Ты лишила его права провести с тобой оставшееся время. Ты – сука, слышишь?! – Голос Сержа сорвался на хрип. – Собирай вещи и прилетай!

– Не могу. Я нелегалка без прав, Серж.

– При чем тут это? Ты же назад прилетаешь. Не хватает на билет? Да что не так? Ты все эти годы присылала эти чертовы деньги! Ну, давай я подсоберу за неделю и вышлю, а?

– Не могу.

– Объясни.

– Я сейчас прикована к постели, ходить больше не могу. И… Всё.

– Ты все равно можешь прилететь назад. Есть перевозка лежачих больных самолетом. Ты понимаешь, что нас к тебе не выпустят? Что Даня тебя больше никогда не увидит?

– Я могла прилететь полгода назад, когда мне поставили диагноз. Но ты не желал меня даже слышать в телефонной трубке. А тогда я все еще. была собой. Я была я. Похожа на себя. Мне стыдно теперь.

– Но ребенок! Насрала бы на меня. Летела бы к ребенку!

– А кто смотрел бы за мной? Ты?! Я стала практически недееспособной. Мне непросто дается взять в руки даже стакан. Меня водит в туалет соседка-мексиканка, которая сама скоро загнется. Вечерами сидит у кровати и меня отпевает.

– Что мы наделали, Жанка? – Серж сполз на пол, провод натянулся, и телефон едва не упал. – Зачем все это было?

* * *

Серж стоял на балконе и курил одну за другой сигареты. Пепельница уже не вмещала бычков, и они падали по сторонам. На балконной полке стояли почти опустошенная бутылка водки и граненая рюмка с отбитыми краями.

– Бестолково все сложилось, – бросил Серж в пустоту улицы, погрузившейся в ночной сон. – Вот бестолково…

– И что станешь ты теперь делать? – спрашивает Серж.

– А что я могу? Она там, а я здесь, – отвечает Серж.

– Выход есть всегда.

– Мы отказались от всех выходов. Уже всё.

Серж хватается за голову, наваливается локтями на перила балкона и ждет.

На балкон выходит Жанна, достает из пачки последнюю сигарету и прикуривает у Сержа.

– Лусинда читает мне Библию по вечерам. Говорит, что так английский учит. И каждый раз склоняется к моей кровати и шепчет: «For you are dust, and to dust you shall return»[43].

– Кто она?

– Моя мексиканка, с которой я снимаю квартиру. Что-то ты осунулся, Сержик.

– Нормально. Оставь! – Серж небрежно отмахнулся от Жанниной руки и затянулся. Табак на конце сигареты покраснел и снова медленно потускнел. – А ты уже умерла?

– Нет еще. Но все чаще не в себе. Лежу, едва ли понимаю, что вокруг происходит. Лусинда протирает мне лоб. Переодевает. Я мокрая. Вот прямо сейчас она снимает мои носки. – И Жанна медленно приподняла одну ногу, потом другую. Серж внимательно наблюдал за ее движениями, потом оглянулся на дальние горы и на плавающие огоньки домов горных деревень. – А Сандрик правда не звонит? – спрашивает Жанна.

– Нет. Только раз позвонил, года три назад. Сообщить, что долетел. И все.

– Может, ему сложно? Вы от него требуете внимания, вот он и отстраняется.

– Никто ничего не требовал. Деда его я взял на себя. Отец так вообще свалил. Инги больше нет. От кого еще осталось бежать? От себя самого, что ли? Три года, понимаешь, целых три!

– С годами обычно сложнее пойти на шаг, на который не решился сразу.

– Это не оправдание, – с обидой заключил Серж.

– Там, в Америке, я встретила мужчину, – начала неуверенно Жанна, а Серж нервно придавил сигарету к перилам и выбросил потушенную с балкона. – У нас были отношения. Он – хорват. Крутился, вертелся там. Какой-то полулегальный бизнес проворачивал.

– И где он теперь?

– Ну, дай досказать. Нигде, – Жанна с обидой отвернулась и прикусила кулак. – Не срослось.

– А что рассказываешь-то? Я уж было подумал, вы там зажили долго и счастливо.

– Я привязалась к нему, потому что вы с ним были чем-то похожи. Даже ресницы – такие же длинные, закручиваются. А однажды он вернулся с работы домой, я выбежала в прихожую, и он так стоял… Улыбка наивная, глаза сияют. Говорит: я купил билеты в цирк. И меня тогда как подменили. И все с тех пор. Все. Дальше не смогла.

Серж оглянулся на стоящую спиной Жанну. У нее тряслись плечи, а ломкие волосы развевались на прохладном ветру, открывая затылок и внутренний мокрый слой прядей, прилипших к шее.

– Лусинда очень заботится обо мне. А со мной ведь теперь непросто. Хорошо, что ты не видишь меня такой. Я была для тебя всегда красивой. Твоей Жанкой. А кто я теперь?

– Ты все еще моя Жанка.

– А если задуматься, мне не так много лет. И тебе тоже. В этом возрасте в Америке только-только заводят семью. Представь: мы бы всё могли начать заново. Как будто ничего не было – никаких неудачных попыток, никакой усталости и старых обид. Глядишь, я бы и не заболела. А почему ты никого не нашел себе после меня?

– Это очень ранило бы Данечку. Он долго верил, что ты прилетишь через месяц или два. От силы три или четыре. Через год он решил, что нужно быть мужчиной и перестать ныть. Через два он научился любить тебя на расстоянии, любить твой голос в телефонной трубке. А через четыре стал снова плакать по ночам. Спустя еще год он будет любить свои мысли о тебе. Лет через десять он начнет забывать твой голос, через пятнадцать осознает, какую боль ты ему причинила. А через двадцать лет он тебя простит. Не потому, что любит. А потому, что все прошло.

– Хватит! Это ты мне так нож в самое сердце всадить хочешь.

– В твоем сердце уже дыра. И без ножа.

– Ты не обижаешь Данечку?

– С чего бы? Я хороший отец: еду приготовлю, уроки проверю.

– Ингуля однажды рассказала, как Сандрик сбежал из дома. Ему было столько же приблизительно, сколько Дане сейчас. И представляешь, он сбежал из дома!

– Я даже не знал. Как это случилось?

– У Сандрика была копилка. Ну, знаешь, такие – без ключей и пробок, их нужно только разбивать, чтобы деньги достать. Он копил два года. Каждый день Ингуля давала ему мелочь, и он радостно кидал ее в копилку. Маленькие детские радости – накопить и потратить. Он мечтал об игровой приставке, кажется. Через два года копилка была почти полной, но Сандрик решил: он разобьет ее, только когда в нее не влезет очередная монетка. Этот день настал. Сандрик вернулся из школы, достал из кармана мелочь, которую сэкономил, отказавшись от булки в буфете. Разулся и побежал в зал. Не вся мелочь влезла. Он тогда в спешке умылся, решил поесть, а потом разбить копилку. И вот он сидел за кухонным столом, доедал, пока отец с матерью спорили в зале. Ему было не привыкать, да и плохие мысли вытеснило предвкушение. И вдруг он услышал, как что-то в зале разбилось о пол и зазвенело. В тот день Сандрик убежал из дома, а Инга обзвонила весь район в поисках ребенка. Миша не работал вот уже полгода и совсем не переживал, что дома не останется денег на еду. Он давно строил планы по поводу копилки Сандрика. Это были деньги на черный день, неважно, что там ребенок напридумал и запланировал в своей голове. А разбив ее, Миша пытался убедить сына, что все это ради семьи и что эгоизм здесь совершенно не к месту.

– Я не думаю, что Миша сделал это со зла.

– Конечно нет. Но он умел расслабиться, зная, что на крайний случай есть «план Б», даже если это причинит боль другим. – Жанна закрыла глаза и коснулась рукой лба, по которому опять потекли капли пота. – Мне часто снится, как Данечка ходит в школу. И я все время стою через дорогу и смотрю. Иногда я стою совсем рядом, бок о бок. Но он меня не замечает. Или я сопровождаю его в школу. Но он все равно меня не видит. Его никто не обижает в школе?

– Он – пацан. Справится, – скупо ответил Серж.

– А как твоя старая травма?

– Ходить могу, – еще скупее отозвался Серж и отвернулся.

– Помнишь, как ты переживал, когда понял, что больше никогда не сможешь выступать? А помнишь самый день травмы? Ты посвятил это сальто мне. Думаешь, это был дурной знак?

– О чем ты? Что за знак?

– Ну, разве тебя не насторожило, что посвященный мне трюк окончился печально? Разве это не был знак, что у нас ничего не получится?

– А ты думаешь, что счастье в самом конце? Что нужно всю жизни идти к нему как цели?

– А что у нас было по пути? Ну скажи, что?

– Было. Вспомни. Было! – Серж выпил остатки водки из рюмки и, замахнувшись, швырнул ее с балкона. Рюмка разбилась, и несколько кошек рвануло в разные стороны.

Балкон покачнулся, и Серж не сразу понял, что началось землетрясение. Они прижались к стене дома, а качка продолжилась. Серж схватился за ручку балконной двери и дернул ее. Она не открывалась.

– Опять, сука! В последние месяцы заедает.

Землетрясение тем временем медленно сошло на нет.

– Нужно все равно к ребенку. Вдруг он испугался, – Серж несколько раз ударил коленом о дверь и выбил ее.

– Лусинда должна отвести меня в ванную, Серж. – Жанна прижалась к перекладине балкона.

– Так ты заходишь? – Серж держал дверь открытой и ждал.

– Иди к ребенку, а мне нужно в ванную. Уже все, Сержик.

– А Данечка? Он же в спальне…

– Я падаю. Больше не могу. Иди. Все.

* * *

– Серж? – Жанна в спешке собрала сумку и перекинула ее через плечо. – Ты скоро? Я уже в прихожей. Надеваю туфли.

– Иду! – Серж выбежал из спальни и, расчесывая по дороге волосы, добежал и встал перед Жанной как вкопанный.

– Все не так делаешь. Дай расческу. Что, волнуешься, что ли?

За окном зарядил летний дождь. Серж улыбнулся своей сияющей, немного наивной улыбкой.

– Даже не верится, что мы вместе. Ты и я.

– Это потому, что ты – такой невероятный Серж, а я – простая Жанка?

– Ты напрашиваешься на комплимент. Чтобы я все опровергал.

– Ну так чего ты ждешь? – Жанна приложила ладони к горящим щекам Сержа.

– Сегодняшнее маховое сальто я посвящаю тебе.

– Ты только не перестарайся. Я видела сон, и он… не очень. Как будто я режу твои брюки в клетку. Представляешь? Режу твои цирковые брюки! Я! Своими руками.