После гибели отца я все реже смотрела маме в глаза, а потом и совсем перестала. Просто однажды утром я поняла, что мы перекидываемся фразами, я смотрю на ее руки, на складку одежды на плече, а в глаза посмотреть не получается. Когда мы перестали обниматься, я не била тревогу. Списала все на разность характеров, на то, что меня просто не тянет к объятиям. Но укоренившаяся неспособность смотреть ей в глаза стала той чертой, когда пришлось остановиться и спросить себя: так что же со мной не так?

– Омматофобия. Вот смотри, – сказала Зойка, соседка, которая была старше меня на пятнадцать лет, тыкая пальцем в выпуклый экран. Первый компьютер стал на острове Беринга сенсацией, не говоря уже о возможности выйти в интернет. На Командорах все имеет особую ценность, потому что все приходится доставлять с трудом, и обходится это недешево. И мои одноклассники ходили к Зойке, как к гадалке. Она колдовала мышкой, и на экране являлось чудо. – Переводится как «боязнь глаз». Ты же испытываешь ужас от прямого взгляда?

– Нет, ты чего! Ну вот, я же смотрю на тебя, – встала я на свою защиту, – и мне совсем не сложно. Это точно не омматофобия. Это между мной и мамой. Только между нами.

– А может, это какая-нибудь локальная омматофобия? – настаивала Зоя, деловито взявшись за мышку. – Сейчас в интернете проверю.

– Блин, я не больна! Нет у меня никаких фобий! Может, я просто устала от мамы. Ее слишком много в моей жизни.

– И тебе совсем не интересно узнать о синдроме побольше? – Зоя перевела взгляд с экрана на меня.

– Ты хочешь верить каждой статье в этой сети. Давай лучше на «Бэкстрит Бойз»[36] посмотрим.

– Милая моя, эти мальчишки мне не интересны. Мой герой – муженек мой Горечка.

Уже через минуту мы открывали на экране фотографии заокеанских ребят, но из моей головы не выветривались мысли об омматофобии.

– Зой?… А ну, напиши «боязнь объятий».

– О господи… – Зойка покосилась на меня. – Ну и заносит же тебя от фобий к красивым мальчикам и обратно.

– Просто напиши! – И я затаила дыхание, пока Зоя набирала в поисковике текст.

– Боязнь прикосновений других людей. Вот: гаптофобия. Фобия не появляется с самого рождения, а формируется под влиянием внешних или внутренних факторов.

– Ладно, не надо дальше. Достаточно.

– Маша, в чем смысл искать информацию, если ты не хочешь узнать об этом больше? Не понимаю! – взъелась Зойка.

– Мне просто интересно, насколько все это распространено. Или это только в моей голове.

– Ну вот я тебя обниму, – и Зойка довольно неуклюже навалилась на меня, а меня это совершенно не испугало. – И как, страшно тебе?

– Да нет вроде.

– Значит, это у тебя локальная гаптофобия.

– Нет такого понятия. Или, может, это только начальная стадия. Может, я скоро буду избегать прикосновений любого человека. И ходить буду всегда в капюшоне, чтобы ни с кем не встречаться глазами.

– Ты себя накручиваешь.

Я встала со стула и легла на Зойкину кушетку.

– Сегодня вечером Костиных родителей не будет дома, – начала я и, перевернувшись на другой бок, уставилась в стену.

– И что?…

– Я останусь у него.

– А Ленка что скажет?

– Не поверишь, я маме даже врать не хочу. Я просто сообщу, чтобы ночью не ждала. И уйду. Без объяснений.

– Это очень жестко: идти трахаться и даже не постараться это как-то перед матерью завуалировать, – Зоя схватила мятую пачку сигарет и подошла к окну.

– Я еще ничего не решила, – поясняю.

И тут Зоя со смеху едва не покатилась. Сползла под подоконник и закурила.

– Постой, Маша, я, кажется, знаю, что у тебя в голове!

– Что у меня в голове?

– Ты на бедном Косте хочешь проверить свои фобии. Особенно вторую. Но проверить наверняка, по полной программе.

– Зой, да ну тебя. Мне просто кажется, что я его люблю. Мы ведь уже давно встречаемся. Он так улыбается… – И я нерешительно оглянулась на старшую подругу: – А может, все же сказать маме, что я останусь у тебя?…

Той ночью я «ночевала у Зои»: именно такую информацию получила от меня мама. Она молча стояла в темной прихожей и смотрела, как я натягиваю ботинки. Ждала, что я начну говорить первой.

– Ну и? – бросила она, так и не дождавшись.

– Утром вернусь. Мы с Зойкой будем искать в интернете материалы для моих экзаменов.

– Всю ночь? А день на что вам был?

– Ночью интернет дешевле, мам. В два раза.

– Что вообще может быть общего между вами двумя? – ревниво спросила мама. – Ей почти столько же лет, сколько мне.

* * *

– Обещай, что никогда не закуришь. Нет, ты, конечно, можешь попробовать раз-другой, затянуться. Но не втягивайся. – Папа сморщил гримасу. – Будешь потом жалеть, а оставить не сможешь, – заключил он, потушив сигарету о береговую глыбу, на которой мы сидели. Он еще долго держал окурок в руке, пока тот не остыл. А потом окурок исчез в кармане отца. – Вот станешь старше, и будет тебе паршиво – лучше найди друга и напейтесь в дрова. Но помни одно правило: в дрова можно только раз в два года. А до легкого опьянения, ну, знаешь, когда хочется петь на всю улицу, – это можно и чаще. Немного чаще.

– Пап, мне даже не верится, что ты советуешь мне напиваться в дрова. Хорошо, что мама не слышит.

– Не будешь пить хоть иногда алкоголь сама, выпишут тебе что похлеще. До этого точно дойдет. Тем более если навостришься уехать в большой город. А мама, да, хорошо, что не слышит. Но обещай: попробуешь алкоголь только после двадцати лет.

Мама не пила совсем. Ей просто не нравился вкус алкогольных напитков. Это папу очень расстраивало, особенно по вечерам. А когда в гостях маме предлагали наполнить бокал и она съеживалась, открещиваясь и защитно выставляя вперед руки, папа устало махал в ее сторону и, зажмурив один глаз, оправдывался: «Она не танцует».

… Холодные волны, песчаные дюны, цветущая тундра. Папин голос. А потом вдруг развернулась вода кругом, и берег залег далеко на горизонте.

– Тихо-тихо, хорош! Не делай резких движений, иначе кадр размоешь. Смотри: пока торчит только горб из воды. Но ты дождись. – Отец поддерживает меня слегка за локоть, смягчая любое резкое движение моих рук, пока я управляюсь с громадным «Полароидом».

– Горбатые киты – они мирные. Их так и называют – мирные киты. Никогда не было случаев, чтобы горбачи на кого-то нападали. Только если случайно могут зацепить. А кашалоты – да. К ним даже соваться так близко не стоит, – нашептывает. – Видишь, он кувыркается? На Аляске горбатых китов называют honey whales, веселые киты, потому что они всегда демонстрируют акробатические номера. Выпрыгнут из воды, волчком покрутятся в воздухе – и бьются о водную гладь. Так вот, лучше всего наблюдать за китами на закате, когда они бьют хвостами о поверхность воды, и она начинает сверкать и преломляться.

Я вспоминаю отца как самый край счастья. И Камчатка-край земли. А Командоры – это край самого края.

* * *

– А за что ты полюбила Костю? Он же – такой молчун, – спросила однажды Зойка.

– Разве нельзя любить просто так? – заметила я тогда.

И вот я уже шагаю по влажной земле, сбоку шумит и волнуется черная пустота, накатывая высокими волнами на Никольское. Совсем как тогда, ранним утром в канун Нового года, когда отец вышел в штормящее море и больше уже не вернулся. И я снова задалась вопросом: а за что вообще любишь человека? За его черты, за мысли и поступки? Кто-то однажды сказал: любишь не за что-то, а просто так. Я вот просто так раньше и любила, не заботясь о причинах. Думала, что это важно – любить просто так. Вот все за что-то, а я – просто так.

А теперь, спустя годы глядя на Сандрика, я начинаю догадываться, что на самом деле мы все любим кого-то за истории, которые между нами случились. За наши личные истории, в которые больше никто не замешан.

Однажды мы ехали с ним в вагоне по кольцевой Берлина, и у него на коленях трясся лэптоп, а на экране в фильме разгорелся пожар: горело деревянное жилище под проливным дождем, листва в дыму, мать стояла и смотрела на пожар. Дети стояли, смотрели. И мы смотрели, а вагон качался, и закатные огни выбивали из него полумрак навылет. Я люблю Сандрика за этот момент, общий для нас двоих. Я больше не могу любить просто так. Я и раньше просто так не любила. Думала только, что просто. Говорила так. Выделиться хотела, что ли.

А мама?… За что она любила папу? И любила ли?

Я оглянулась на океан по пути к Косте: соленая вода – это я. И все рыбы – это тоже я. И вот я поймала одну и крепко зажала в руке, и она мечется. А потом я глушу ее, и тело ее застывает распрямленное. И это все я – застывшая и умерщвленная.

Однажды папа вошел домой и, устало прислонившись к стене, стал разуваться. Мама сметала веником песок, насыпавшийся вокруг него, и ее нижняя губа непроизвольно дергалась.

– Вечера-ами темными ждет меня-а…

– Подними ноги, я тут веником пройдусь.

– Обе? – невозмутимо уточнил отец и продолжить напевать: – Ждет меня-а.

Папа всегда пах рыбой. От запаха рыбы маму начинало тошнить. Мы вообще редко ели из папиного улова. Нам хватало запахов, которые он заносил с собой в дом.

– Дорогая, я бы тебя отправил на площадку Мосфильма. Ты отлично инструктируешь.

– В режиссеры я не записывалась.

– Необязательно сразу в режиссеры. Ты со своим реквизитом иди. Безрукову как скажешь: «Так, ноги убрал!» – спесь вся сразу и сойдет с него.

– Ох, папа, папа, – невольно произнесла я вслух, шагая к дому Кости и вспоминая эту семейную сценку из прошлого года. Ночь сгустилась, и волны накатывали, казалось, у самого уха.

– Маш, не бойся, это я.

– Костя?… – Я оглянулась в темноте и различила Костин силуэт уже совсем рядом с собой.

– Да просто пришел тебя встретить. Я в будке сок покупал.

Меня словно прибило к земле.

– Ну что, пошли?… – И он неуверенно протянул мне руку.

– Да, конечно… – Я прислушалась к своему внутреннему голосу, но внутри меня задыхалась выброшенная на берег рыба.

– Я вчера поймал вот такенную рыбу! – заявил он вдруг.

– Слушай, а давай в следующий раз вместе на рыбалку? – пытаюсь поддержать разговор о привычном.

Костя в шутку поморщился.

– Дочь рыбака. Ты же мне нос утрешь, и я больше не смогу тебя ничем удивить.

– Дурак ты, Костя. Не нужно стараться меня удивлять.

– Здрасьте! Играть на гитаре я не умею. Петь тоже не могу. А вот такенную рыбу поймал! Девушек нужно удивлять.

– Глупости какие. Меня не надо.

Костя перегородил мне дорогу и встал руки в боки для большей важности.

– Обещай, что даже после совместной рыбалки останешься со мной! – сказал он за год до нашего расставания навсегда.

– Ну конечно, обещаю, – беспечно ответила я и, столкнув его с пути, побежала вперед, на свет из окна его дома.

Свет в окне замерцал, потом случилась вспышка, и спустя секунду мы уже сидели на Костиной кровати, и я стягивала с себя майку, а он смотрел на меня и расстегивал рубашку.

Проявляя любовь, мы, по сути, делаем ставки и ждем, что любовь окупится и оправдается. Что все закончится хотя бы на шаг дальше, чем закончимся мы сами. Что не придется стоять и смотреть на то, как впереди еще столько пути, а наше вложение сгорело.

Мама боялась вложиться и потерять. Она обеспечила себя только самыми необходимыми средствами для ощущения жизни и родства, но не более того. Чтобы не терять. И, когда отец погиб, она осталась при своих.

Костя неуверенно коснулся холодными пальцами моего плеча.

– Знаешь, я еще никогда… – начал он и, разочарованный своей откровенностью, потер лоб.

– Я тоже. Еще ни разу.

Мы легли друг напротив друга, и все, чего мне в тот момент хотелось, – это водить пальцами по Костиному телу, чтобы запомнить текстуру его кожи, чтобы проверить, что именно приходит через пальцы в меня, что это во мне будит. А потом Костя потянулся к моим губам. Я любила целоваться с ним. Мне вообще нравились поцелуи сами по себе. Это как важные слова, сказанные без звука.

Я тогда едва ли понимала, как это – любить не любовью дочери или сестры, а любовью женщины. Мои чувства к Косте держались на одном лишь нерве, пробегающем по телу, когда он меня обнимал. И хоть все это было около любви, лишь на подступах к ней, мне хватало уже и этого. Меня слишком долго сдерживали от каких-либо проявлений любви. Мама ни во что не вкладывалась и мне не велела.

В ту ночь я смотрела Косте в глаза и могла легко положить руку ему на грудь. Я не боялась нашего контакта. Костины щеки уже год как покрылись редкой бородкой, и мне это очень нравилось. Мне нравилась мозолистая кожа на его руках. Его низкий голос, старание казаться старше, чем он есть. Мне все в нем нравилось. Мне хотелось любить и хотелось знать наверняка, что я способна проявлять любовь. Я не то чтобы не хотела продолжения, но на тот момент счастье переполнило меня: я могу любить. Смотреть в глаза, прикасаться. И, значит, Зойка-не исключение из правила. Нет никакого правила! А с ощущением счастья пришло чувство благодарности Косте, и через минуту я обнаружила, что на нас совсем не осталось одежды, а я стягиваю пальцами волосы на Костиной голове, будто завязываю в узел накатывающее волна за волной море. И чувство благодарности сменилось замешательством: я вдруг оказалась в никем не изведанных водах без берегов на горизонте.

– Я не знаю… не могу… – внезапно выдавила я тогда, в кровати, отстранив Костю.

– А вчера ты сказала, что хочешь этого именно со мной.

– Да, но я же не говорила, что хочу обязательно сегодня. Вернее, я думала, что сегодня. Но не уверена я, понимаешь? – И я осторожно коснулась его щеки.

– Но мы даже не начали! Доверься мне и увидишь-все будет хорошо, – произнес он заученную фразу совсем взрослым тоном.

После ненастойчивых попыток уломать меня все продолжить Костя с досадой встал с кровати и отошел к окну.

– Просто я люблю тебя, понимаешь? – тихо сказал он, уставившись в окно.

И меня резко перебросило на десять минут вперед, когда я уже снова стояла в темной прихожей, снимала ботинки, а мама ждала, что я заговорю первой.

– Ну и? – нарушила мама молчание, когда я разулась и прошла мимо нее в свою комнату. Мама поплелась за мной. – Интернет не работал? Или ты в последний момент одумалась?

Я оглянулась на маму и сосредоточила взгляд: сначала на складках ее кофты, а потом посмотрела ей в глаза. Впервые за все эти месяцы. Она остановилась, но не сдавала позиций. Вздернула подбородок и сжала губы.

Мама смотрела на меня глазами чужачки, как если бы чужачка пыталась узнать во мне старую знакомую и перебирала в голове имена и образы.

– Мам, у тебя были сложные роды?

– Самые обычные.

– А что ты почувствовала, когда меня из тебя достали?

– Ну… – Мама передернула плечами, давая понять, что вопросы странные, бессмысленные, не в тему, что я могла бы спросить что-нибудь и поумнее. – Облегчение от того, что ты родилась здоровой.

Вот вокруг мамы-чужачки разворачиваются больничные стены, прорисовывается койка. Я вижу мамины руки по бокам моего зрительного обзора. Я смотрю на ребенка, протянутого навстречу рукам, вижу его глазами мамы. Она осторожно берет его, приподнимает, в крови и плаценте, – и ребенок едва не захлебывается первыми глотками воздуха, а мама укладывает его себе на грудь, и я ощущаю горячее его тело из-под маминой кожи. И малышка, зажмурив глаза, нестерпимо плачет, а мама дышит тяжело и кого-то непрерывно зовет.

–. Маша! Что молчишь, господи, воды в рот набрала?! Подметала сегодня? Что-то по углам не скажешь.

У малышки все еще открыт рот, она учится медленно вбирать воздух, а ручки раскинуты в стороны. Мама, держи меня.

– А что там с интернетом?

– Интернет работал отлично, мама.

– И многое ты из него почерпнула? – едко спросила она.

– По самое не хочу, – бросила я и хлопнула дверью перед маминым лицом.

После громкого хлопка наступила мучительная тишина. Мама стояла на месте и никуда не уходила.

– Однажды я умру, только чтобы посмотреть со стороны, как ты меня хоронишь! – крикнула я через закрытую дверь и упала на кровать.