Я не знала, что подарить маме. Не потому, что у нее все было. Совсем наоборот. Просто мама не умела радоваться мелочам. Все мелкие радости – это были бутылочные пробки, которыми не закрыть километровых кратеров. И мама не находила в этих пробках смысла.

С папой все обстояло иначе. Он радовался каждой выловленной рыбе, каждой встрече с китами, проплывающими поблизости от дрифтера. И потом дни напролет ходил окрыленный.

Сложнее всего приходилось мне: я хотела радоваться, как отец, но была обязана сострадать маминым кратерам. Рядом с мамой все стеснялись сказать, что им отчего-то хорошо. Я постепенно привыкла к тому, что, если мне хорошо, значит, я недостаточно глубоко чувствую, поверхностно мыслю и вообще не понимаю, как эту жизнь жить. Комплекс вины перед страдалицей-мамой – даже этого стало мало. Со временем я осознала, что чувствую вину перед самой собой, если слишком долго чему-то радуюсь даже наедине. Хотелось кричать в себя изо всех сил: проснись, ты теряешь лицо, начни страдать, чтобы оставаться человеком!

– И куда ты завтра идешь? – Мамина фигура, угловатая не столько из-за сложения, сколько от резких, рваных движений, непрерывно перемещалась за гладильной доской.

– С папой выхожу.

– Снова? И послезавтра тоже, значит?

– Мам, что значит «значит»? Я разве говорила, что послезавтра плыву тоже? Окажи честно.

– Ну не знаю, не знаю… – Мама отмахнулась от поднявшегося пара и с еще большим упорством продолжила глажку. – Что-нибудь приготовить завтра?

– Что-нибудь можешь и не готовить, мам. Или свари картошку. – Я встала с дивана и постаралась выйти из зала так, чтобы не потянуть за собой шлейф маминых замечаний: то есть скрутиться и выкатиться, как будто случайно.

Закрывшись в своей комнате, я села на кровать и открыла коробку с полароидными снимками. На одном снимке мамины руки перебирают принесенную папой рыбу; на другом – папа накинул на маму рыболовную сеть, а мама едва держится на ногах от смеха; вот здесь родители чинят старую сломанную духовку: оба в перчатках соскребают сажу; вот папа примеряет связанный мамой свитер, и он оказывается слишком велик.

Я достала из шкафа небольшой альбом для фотографий, купленный заранее, и стала один за другим вкладывать снимки, отснятые последней зимой, в страницы. Фотографии, которые вылезали из «Полароида», я тогда мгновенно прятала от родительских глаз, и сейчас мое предвкушение росло: вот заявлюсь в кухню и начну поздравлять.

–. Я не понимаю, что плохого в этой книге? Что за неадекватная реакция, Витя? – Мама так лихо залила губку моющим средством, что тарелка в ее руках исчезла в пене.

– Они хотят тебя загипнотизировать! Ну посмотри на эти лица! – И папа небрежно пролистал красочную книжку, остановившись на одной из страниц. – Смотри. еп вашу мать, у них даже животные улыбаются! Ты когда-нибудь видела улыбающихся животных?

– Да, Тамарину овчарку.

– Кстати, Тамара и подсунула тебе эту книгу?

– Не подсунула, а подарила. На день рождения.

– Короче, Лен, я против. Читай, если хочешь, но ребенка не втягивай.

– Ты просто очень консервативный.

– Я просто не люблю, когда мне улыбаются животные.

Когда я вошла в кухню, папа как раз отбросил книгу подальше на кухонный стол, завалился на стул, уложил подбородок на ладонь и уставился на мамин затылок.

– Что за животные? – спрашиваю, хотя все слышала. Родители всегда выясняли отношения громко, даже не думая о том, что мне это слышать необязательно.

– Да вот, Тамарина овчарка. Она улыбается людям, – нарочито серьезно начал отец. – Готова в трудные минуты подставить плечо. И в ее глазах… ну как тебе объяснить…

– Витя, прошу.

– Мам, с днем рождения, моя хорошая! – Я обняла маму и прижалась щекой к ее показавшейся в ту минуту монолитной спине. Спина немного дрогнула, и мама сдержанно склонила голову ко мне. Я закрыла глаза и представила, как зарываюсь лицом в книжные страницы. Их запах отвлекает, успокаивает. – Не болей. Не грусти.

Мама оставила посуду, вытерла руки и наконец повернулась к нам с отцом. Плечи ее упали, руки тоже упали. Губы медленно улыбнулись, потом глаза. Наверно, и внутри она улыбалась.

– В этой книге не такие яркие краски, но все же она настоящая, – неуверенно начала я и протянула маме обвязанный лентой фотоальбом. – Это для тебя. От нас с папой! – И мы с отцом переглянулись. Папа в недоумении потер лоб и неуклюже склонил голову в знак согласия, а потом уставился на трещину в кафельной плитке у мамы за спиной.

В это же время вчера мы были на берегу, и папа готовился выйти на своем дрифтере, а мама сидела на большом камне и зашивала свою старую юбку, без жалости растягивая и сминая ее.

– Я забегу к Тамаре по пути домой. Она просила зайти. Важное дело, говорит. А вас когда домой ждать?

– А поплыли с нами, чаечка!

– Вить, я тебя прошу! Этой живности морской мне хватило на три жизни вперед.

Через час мама продолжала зашивать юбку уже на палубе дрифтера, папа тянул снасти, а я возилась со своим «Полароидом», и мы казались настоящей семьей: из тех, что счастливы одинаково.

– А помнишь, Лен, Валерку Прудникова? Хотя столько лет прошло…

– Валера? Прудников? – переспросила мама, нечаянно уколовшись иглой. – Это наш общий знакомый, что ли? Перебираю в голове и что-то не.

– Да в общежитии одном жили же. В Петропавловске-Камчатском. Этажом ниже был парень. Стеснительный такой, девушки над ним потешались.

– Вить, кого там на этажах только не было, разных. Всех не запомнить.

– Ну, короче, встретил я его в прошлом месяце в Петропавловске-Камчатском. Честно, по шраму на лбу его узнал. А так вот ни за что бы.

Мама непроизвольно комкала юбку, пока не послышался звук лопающихся ниток. Это привело ее в чувство, и она расправила мятую материю.

– Ну ты даешь, еще и шрам запомнил.

– В драке же студенческой прилетело ему, я сам его из заварушки и выручал. Да мы дружили долгое время. Я как с тобой прощался, так к нему спускался на этаж ниже пиво пить. А он только со мной и откровенничал, – папа покачал головой, усмехнувшись себе под нос. – Вот честно, таких больше не встречал: влюбленный ходил, а на решительные шаги не осмеливался. Она, говорил, локоны свои крутит на палец и обратно раскручивает, и, главное, не замечает сама, а мне нравится: смотрю, наслаждаюсь, век бы смотрел. Ну я его все подначивал. Говорю: сведу, хочешь? Придумаем сценарий, будто все случайно. Он на меня сразу как испуганными глазами посмотрит, отмахивается. И ее от меня все прячет. Как-то на вечеринке все общежитие собралось, я его просил: ну, покажи которая. Не раскололся.

– Витя, это очень личное, а ты лез к нему со своими советами.

– Так я одного не понимал: рассказывать мне о чувствах – рассказывал, а сам действий не предпринимал и помощи моей не хотел. Ну кому нужна такая любовь? Локонами только любоваться, что ли?

– А может, были они знакомы. Хорошо знакомы. Может, он не все рассказывал.

– Так любовь у него была какая-то по рассказам нелепая.

– Это еще не значит, что они были незнакомы. Может, что-то не складывалось.

– Это я потом узнал, что не складывалось! Ну и говорю ему: раз вы там уже далеко зашли (а зашли они, как я вскоре понял, ох как далеко!) и раз ты ее любишь, что замуж-то не зовешь? А он: боюсь жениться. Вот боюсь, и все теперь. Хочу, мол, чтобы она всегда была рядом: этажом выше.

– И что мы вообще всё о студенческих годах? – Мама вскинула руки и уронила их на колени. – Ты вроде его недавно видел.

– Да. Поговорили по душам. Он так один и остался. Бизнесом занят, баржами несколькими владеет, товар перегоняет. Из города не переехал. Я его, короче, к нам в гости приглашал. А он снова как начал отмахиваться. Я подумал: вот если бы не шрам его, так по этому размашистому движению рук узнал бы. Ну я и не понял. Спрашиваю: островов боишься, что ли? И начал он тут отшучиваться.

– Значит, не придет в гости? – Мамин голос прозвучал как на одной ноте, плоско, без интонаций, и она снова взялась за иглу.

– Вот я не в пример: решил, поцеловал, обнял, полюбил.

– Ох, павлин…

– А что? Ну чем я не герой? Вспомни, сколько я добивался нашей с тобой первой встречи. И добился ведь!

– Да я просто устала тебя выпроваживать.

– Значит, это работает! Сама только что подтвердила.

Я смотрела на родителей и поймала себя на мысли, что редко они вспоминали о своей молодости. А тут вспомнили и сразу ожили.

– Витя, я до самого конца была не уверена, оставаться с тобой или нет.

– Ох-ох-ох…

– А ведь я серьезно! – И мамин тон действительно утратил последние нотки кокетства. – Просто потом. Ну ты знаешь, мы по неосторожности. – И мама оглянулась на меня. – Ну я решила, что именно с тобой нужно строить эту вдруг зарождающуюся семью. Мне казалось, что так правильно. А ты был готов хоть завтра.

– «Именно со мной», – папа гордо подмигнул мне. – Неспроста.

– Ой, вот только не надо! – Мама игриво пригрозила ему пальцем, но потом снова помрачнела. – Да, непростое было для меня время.

– А поехали к Валерке в гости! – вдруг будто осенило отца, и он решительно повернулся к маме.

– Господи, Вить, о чем ты? Я его вообще не помню, ты его столько лет не видел. Это даже как-то неудобно, вот так нагрянуть, – мама закатила глаза. – Ну скажешь ведь иногда!

– Ужас, какие все вокруг нерешительные! – Папа успел уловить мамин стальной, испытующий взгляд и в ответ не отвел своего. – Дочь, а давай тогда я и ты?

– Ну что ты заладил?! – не сдержалась мама, и голос ее дрогнул.

– Пап, ну не хочет мама видеться с чужими людьми. Не приставай. Я вообще-то тоже не хочу. Ты плыви сам. Встреться, поговори. Никто же тебя не держит.

– Я и сам никого не держу.

– В смысле? – Мама невозмутимо срезала зубами нить, воткнула иглу в катушку и расправила юбку, а та на ветру чуть не улетела.

– Ай, оставь! – папа снова махнул рукой. – Не поговорить.

Как же вы мне оба надоели, подумала я и отошла к самому носу дрифтера. Невдалеке проплывали киты, но никто уже не обращал на них никакого внимания. Я оглянулась назад, на село Никольское: оно рябило в глазах яркими красками стен и крыш, призванных бороться с человеческим унынием на бесцветном севере.

С соседкой Зойкой мы как-то напоролись в интернете на статью про людей, которые режут тело, чтобы вылечить душу. Такое насилие над собой они используют как попытку уменьшить эмоциональное напряжение. Это для них важный выбор. Пару раз я замечала на маминых ладонях вмятины от ногтей. Нет, ну это, конечно, не работа лезвием, это даже не попытка себя резать. Это больше спазм. Мне кажется, все мамины слезы перешли в эти отметины на ладонях. Сжимая кулаки, она давала волю накопившейся боли. Отпускала ее, загоняя под кожу, обратно в себя.

Тамарин подарок привлек мамину потухающую душу, потому что в этой книге ей снова давали обещания, как когда-то давал отец, завлекший маму на остров Беринга. Мама не видела чудес, а отец предстал свидетелем чуда и обещал маме его показать. Я даже не знаю, что изменилось в маме с тех пор: она всегда хотела обманываться, хотела обмануться как можно скорей, чтобы больше ничего не ждать.

– Маш, слышала про командорскую морскую корову? – окликнул меня отец.

– Ну она в музее нашем есть, с классом ходили на кости смотреть.

– Морская страдалица… – протянул папа с сочувствием в голосе. – Она же только здесь и осталась, на Командорах. А люди как заселили острова, так ее род и истребили, сволочи. Но ничто ведь не проходит бесследно. Не стало нашей коровушки, капусту морскую стало некому есть. Капуста разрослась, в густых зарослях многим птицам стало сложно вылавливать рыбу. И несколько видов птиц вымерло сразу за морской коровой. Страшное дело. И знаешь, рассказывают, что, когда убили последнюю самку, самец коровы не покидал мертвую подругу. Он даже спастись не пытался. Просто остался там на берегу у самых волн и скорбел. Но недолго: его убили следом. Вот она, преданность, – папа потер затылок, улыбаясь пустой улыбкой. – Мне кажется, я и есть тот самец морской коровы: склонился над своей мертвой подругой и никуда не уплываю. Зачем? А черт меня знает. Я же еще могу спастись и прожить долгую жизнь. Но что мне с этого? Мою подругу пожирают мухи, и не будет моему роду больше продолжения. И я сам теперь ничей, – заключил папа и напоследок запел громко и с тоской. Ветер глушил его голос, но отец словно сопротивлялся силе природы:

Папа достал из кармана мятую пачку, вытянул сигарету и, прикрыв от сильного ветра, едва зажег, прикуривая. Затем выдохнул и затянулся, уставившись на линию горизонта, как на трещину в кафельной плитке.

– Я, знаешь, думал все студенческое время, что Валерка – дурак. Робкий, нерешительный дурак. Что даже другу до конца не откроется. А однажды случайно увидел их вдвоем на берегу. Стояли такие, за руки держатся, она все головой качает, он ей то на руки смотрит, то на живот, к себе настойчиво тянет и почти плачет. Мужик – и почти плачет. А она набралась смелости, руки вдруг отдернула, сорвалась с места и ушла. Как сейчас помню: он остался стоять, а она поплелась назад в общежитие и по пути рыдает. Живот бережно рукой держит. Ну а я что? Тоже поспешил уйти незамеченным… – Папа выкинул недокуренную сигарету за борт и снова уставился на трещину горизонта.

Я смотрела на маму, она смотрела на затылок отца, а он еще долго не поворачивался, вздыбив плечи и втянув в них голову.

– Я больше никогда в своей жизни не видел, чтобы женщина так рыдала. Хотя видел плачущих. Но чтобы так. Чтобы на всю жизнь вперед хватило. Не видел, ей-богу.

Старую, наспех зашитую юбку сорвало с маминых колен резким порывом ветра и выкинуло на неспокойные волны. Мама, неустанно закручивая и выпрямляя локон, выпавший из собранного хвоста, впечатала застывший взгляд в бесформенную материю за бортом, пока юбку не унесло. Уже на следующее утро, там, в кухне, в день рождения мамы, никто больше не упоминал вслух о старом друге отца. А фотоальбом мама тогда потеребила в руках и пролистала страницы так быстро, что все лица и предметы смазались в одну кашу. А потом отложила эти «бутылочные пробки» на стол и похлопала меня по плечу.