Я не помню, что пришло раньше: ясно распознанное желание физической близости, такое простое, как тупая боль, или смутное, но стремительно растущее чувство безусловной душевной привязанности к Сандрику. Просто однажды я поняла, что на меня идет огромный ледокол и я не в силах этому препятствовать. Потребность в обязательном присутствии Сандрика прирастала слоями и смыслами. Он решительно надвигался на меня, был уже прямо надо мной, как высокие волны у острова Беринга, поднимающиеся над самой палубой.

Нас так часто вынуждают уходить под кожу, говорить из-под нее, размышлять, как бы выкидывая мысль изнутри в мир. Оттуда, где душа обрамлена телом, таким тленным и подневольным. Туда, где мысль будет источать свой короткий свет, едва проникая в другие тела. Но вот ты возвращаешься домой после прогулки у моря, и вроде в воду не входил, а приложишься языком, скажем, к запястью, и оно соленое. Хоть руку в кастрюлю окунай и воду для супа соли. И ты вдруг понимаешь: тело твое – не чтобы душу внутри держать, и душа – не чтобы тело оправдывать. Что, если просто коснуться песка и дать соли уйти в тебя? Соленая вода, когда она в избытке, вокруг, сильно меняет твой внутренний расклад, и тебе кажется, что ты – сгусток соли, медленно смываемый волнами, и часть тебя уходит в воду, и ты теперь – вода. И тело твое – чтобы случиться. Не ради души, а так, для себя, чтобы впитывать соль.

Сандрик был честным, простым, все время куда-то за собой тянул. Но с каждой новой встречей стало сложнее брать его за руку. Было же еще недавно так легко: коснулась, толкнула понарошку, припала к плечу. А теперь все по-другому: ладони потеют, жар в спине. Потом как бросит в озноб. Рядом с ним прослеживается пульс жизни. Она мерцает, дышит. Она есть. Как еще понять, что ты жив? Стараясь угадать направление следующей пули, видеть, как вокруг скатываются на пол трупы, или прикасаться к такому живому ему?

Сандрик такой родной, свой. Утром встретились в парке. Он незаметно подбежал, подхватил, поднял меня на руки и спрятал лицо мне в живот. Я непроизвольно утопила пальцы в его волосах, и руки заныли.

– Алекс…

Он посмотрел на меня, и его глаза светились.

– Зови меня Сандриком. Так меня все в детстве называли. Это я для немцев – Алекс.

– Сандрик. – Я улыбнулась, опустила ладони ему на шею, и он закрыл глаза. А потом пролетели в голове мысли о погибшем отце, о замкнувшейся в себе матери. О страхе, что любовь ничем не защищена. Один мой приятель остался ночевать у меня на втором же свидании: мне было не страшно. Я знала, что не стану прикипать. И так и не прикипела. А теперь все по-другому. Лучше бы Сандрика не было вовсе.

Сдавленным голосом я попросила его отпустить меня и поспешно отстранилась, уткнувшись взглядом в землю. Я часто поступала с ним так. Это было уже начало весны. В смешанных чувствах он вдруг говорит:

– Ну что это за пальто? Оно летнее. Пошли домой, сменишь.

– Да не холодно мне. Оставь в покое, – отвечаю. – Я на Камчатке, как-никак, выросла. А раз уж мне туда возвращаться, так зачем терять закалку?

– До возвращения заболеешь, сляжешь. Не буду за тобой смотреть. Буду сидеть рядом, а ты чаю попросишь. Не принесу.

– Не неси. Я все равно выживу.

– Начнешь потом обижаться. Даже не извинюсь.

– Заметь, Сандрик, я еще ни разу не обижалась.

– Все равно не извинюсь.

– Чего ты будешь добиваться этим? – Я смотрю на него ясными глазами. – Или ты уже сейчас на что-то злишься?

Сандрик недолго молчал.

– Сдалась тебе твоя Камчатка! – вдруг бросил он.

– Алекс, – вернулась я к прежнему имени, – не ты ли месяц назад советовал мне вернуться?! Не понимаю тебя.

– Ты ради этого готова вернуться? Потому что я так сказал? – Он нервно сжал губы и смотрит прямо на меня. Сквозь меня в какую-то неизвестность. – Так нравится строить из себя дурочку?

– Упиваюсь просто, – отвечаю, не опуская глаз. Он усмехнулся и покачал головой. Я подошла совсем близко. Меня вдруг осенило: – Погоди. Не я ли – тот самый ненадежный банк памяти, ответь мне? Расскажешь всякого, а потом иди, ищи меня, чтобы вместе вспоминать. Напридумал всякую там амнезию, – сказала я недобрым шепотом.

Сандрик дышал мне в лицо горячим воздухом. Я ощущала, как его дыхание проникает за воротник пальто, касается моих ключиц и уходит прямо под кожу. И мое тело мгновенно отреагировало, готовое податься вперед. Я едва переносила такую близость с Сандриком. В эти минуты он напоминал мне огромный ледокол: если остаться на месте еще секунду, он может начать свое движение. Нужно вовремя отступить.

И я шагнула назад.

– Догони меня. Давай, не стой, – заявляю решительно.

Он качал головой. Почти отвернулся. Раздосадованный не столько на меня, сколько на себя самого.

– Я уже бегу, Сандрик. Смотри, опоздаешь – не найдешь. Вечером же куплю билет и улечу с концами! – И я побежала, постепенно ускоряя темп. Я отчего-то знала, что он не станет бежать за мной. Оглянувшись, я увидела его стоящим на том же месте. Смотрел на меня отрешенно, а я зло рассмеялась и понеслась от него прочь.

Начинался дождь. Завернув на очередную улицу и сбившись со счета, сколько раз я уже свернула, я спряталась за колонну и прижалась к ней спиной. Закрыла глаза, прислушиваясь к звукам движения транспорта по мокрому асфальту.

Вот мама играет со мной в прятки. Мне – лет пять или меньше. Вокруг нескончаемая, туманная зима. Я нескладно нашептываю обратный отсчет, зажмурив глаза. Мамины поспешные шаги отдалились и стихли. Когда я открыла глаза и оглянулась, белый свет ослепил меня. Потом серыми пятнами прорисовались сопки. Где-то за ними скрывались цветные крыши домов Никольского. За спиной волновалось море. Над головой кричали чайки. За калиткой впереди начинались первые пустующие постройки.

Больше всего мне запомнилось то, как долго мама не выходила. И вот я зову ее и зову, впервые так сильно испугавшись.

– Сандрик, – непроизвольно прошептала я, закрыв глаза, – я здесь. Оглянись. Ну что же ты?… Иди на голос.

Мама не подавала сигналов. А зима становилась плотнее, белее. Стены необжитых построек придвигались все ближе ко мне. Я больше не звала маму, чтобы не показаться трусихой. Вздернула подбородок, чтобы не заплакать. Одно я знала точно: стоит опустить голову на грудь, и слезы польются мгновенно. Море шумело то за спиной, то сбоку, то прямо передо мной. Огромное и пустое.

Но тут северная зима отступила, и легкий ветерок обдал меня влагой весны, а вместе с ним вернулся и запах дождя.

– Вот, один для тебя. Сегодня хватит с нас метро.

Я открыла глаза и увидела Сандрика, держащего за руль два велосипеда, взятых напрокат.

– Как ты?… Я же…

– Какая разница? Ты все хочешь знать, – невозмутимо ответил он.

– Отщепенец. – И я оттолкнулась от колонны.

– Постой! – неожиданно остановил он меня.

– Что?

– Знаешь, что такое «точка невозврата»?

– Ну да. В общих чертах.

– А если по существу? – Сандрик улыбался, но в глазах проскальзывала тревога.

– Ну расскажи ты. А заодно и объяснишь, к чему клонишь.

– Хорошо, так вот: весь путь до точки невозврата – если брать терминологию из авиации – это когда самолет еще можно развернуть назад, к месту взлета. Пройти точку невозврата – значит потерять возможность вернуться. Например, потому что израсходована половина топлива.

– А если точка невозврата все же пройдена, но возникла острая необходимость разворачиваться, потому что впереди – неизбежная гибель? И ты узнал об этом лишь в воздухе?

– Значит, чертовски не повезло. – И тревога, выбравшись наружу, вскарабкавшись по спине Сандрика и взобравшись на плечи, накрыла его с головой.

Я решительно подошла к нему.

– Будем ехать в дождь? – спрашиваю.

– Дождь прекратится, смотрел прогноз. Возьми этот, он поменьше, – подтолкнул ко мне Сандрик один из велосипедов.

– Куда поедем? – До боли в мышцах хотелось обнять Сандрика, уткнуться ему в плечо, в шею. Избавиться от навязчивых мыслей. Или просто так прижаться, не включая головы: потому что и без головы, без развернутых в ней страхов и нарастающего чувства привязанности сполна хватало того, что мною двигало рядом с ним: утробного, первобытного, никак не контролируемого позыва вжиться ему под кожу. Этот инстинкт был иногда сильнее любви: постоянный и стабильный, он неустанно прибивал меня к земле, душил и требовал выплеска, тогда как любовь, захлебывающаяся в страхах, тонула, прихватив меня, шла на дно, время от времени отпуская и давая подумать: а нужно ли так держаться за нее?

– … Ну и потом мы завалим кабана и пожарим его на костре. Ты же умеешь срезать лучшие куски?

– Да, конечно.

– Вот и отлично.

– Погоди, что-о-о? – Меня как будто ледяной водой обдало. Я вдруг обнаружила, что непрерывно смотрела на Сандрика, смотрела настолько долго, что перестала его видеть и слышать.

– С возвращением. Даже не представляешь, на сколькое ты уже успела согласиться. Мне перечислить все сначала?

– Спасибо, не стоит!

– Ну так завалим. то есть поехали? – Сандрик весело расхохотался и обнял меня.

– Прости. Так куда я согласилась ехать?… – виновато и тихо спросила я, вдыхая его тепло.

Сандрик затрясся от очередной сдерживаемой волны смеха. Он ласково и бережно провел по моим волосам.

– На уток смотреть.

– Уверен? Ну как знаешь. А то и кабана завалю.

* * *

– Хватит уже дергаться! Тебе смешно, а я завязать не могу. Сандрик, стой ровно!

– А в Губине была?

– В Кракове была. В Губине не была.

– Краков! Ну здрасьте. Тогда ты не узнала настоящего поляка!

– А какие они?

– Да поляку все ништяк, что немцу в лом. Вот город Губин: под окнами протекает река, на другом берегу которой в свой биомагазин за йогуртом ходит немецкий сосед, а по эту сторону на балконе уже развешено белье и вывески сварганены из сигаретных блоков.

– Совсем как у нас в Никольском!

– Совсем как у нас в Тбилиси! Так вот, шикарные, элегантные мужчины в шелковых костюмах рекламируют с выцветших плакатов линолеум, а накачанные пацаны в спортивках лузгают семечки, сидя на лавочках, и говорят о прекрасном. Что еще вспомнить?… Да! Женщины с прилизанными прическами и густым, вульгарным слоем помады перекладывают рыбу на своих самодельных прилавках. А у входа в общественный туалет сидит сборщица платы за посещение: статная престарелая дама с укладкой волос и воротничком времен Царства Польского, и она так строго смотрит в книгу, что чувствуешь себя в библиотеке и почему-то уже заранее виноватым. И вот я такой, вроде бы с берлинским гонором, но притих и хожу туда-сюда, слишком серый, чтобы быть поляком, слишком озадаченный, чтобы слиться с толпой.

– А поехали в Губин! Я уже соскучилась по всему такому!

Сандрик потер глаза под платком.

– Не слишком сильно затянула? – спрашиваю и уже медленно отдаляюсь от него.

– Нормально. Давай так: если я тебя поймаю, мы едем в Губин. Если нет – в Париж!

– Ну почему сразу Париж?! – Я выдавала свое местонахождение голосом, но быстро перебегала в сторону. – Сандрик! Париж подождет. По-любому в Губин! Купим сто пятьдесят блоков сигарет и мешок местной картошки.

– Ты же не куришь.

– Ну и что? Поехать на границу с Польшей и не купить дешевых сигарет?! Это же трофей! Подарим кому-нибудь.

Он тянул руки то ко мне, то куда-то в пустоту. Мы находились на вершине бункера, вокруг которого когда-то разбили парк. Бункер давно зарос, а впоследствии его огородили по кругу глыбами камней. Отсюда, сверху, как с огромной террасы, можно было наблюдать за жизнью парка. И мало кто добирался наверх по узкой лестнице меж колючих кустов.

… Мама все еще не выходила. Море угрожающе выбрасывало на берег огромные пенистые волны. Тогда прошло, наверно, не больше пяти минут. Но этого было достаточно, чтобы навсегда запомнить. Запомнить, но никогда не затрагивать этой темы на кухне, в зале, в спальне. Чтобы, оставаясь наедине, всегда вспоминать об этом хотя бы мельком.

Сандрик смеялся после каждой неудачной попытки поймать меня. Иногда он был почти у цели. Иногда я играла с его протянутой рукой, едва касаясь ее и снова отбегая так ловко, что он сокрушался и сопел, не желая мириться с промахами. И тогда я останавливалась чуть поодаль и наблюдала за ним: мне нравилась его улыбка. И он – свой, родной.

И тут мама выбежала из-за одной постройки вдалеке. Всплеснула руками и побежала ко мне. Я стояла как вкопанная. Вздернутый подбородок уже не выручал. Слезы покатились одна за другой. Я поспешно вытерла их, притворившись, что поправляю рукавом волосы, выбившиеся из-под шапки. «А вот и я!» – воскликнула тогда мама, добежав и схватив меня за плечи. Я помню ее лицо таким, каким оно было в тот самый момент: глаза пустые, кожа стала серой, уголки губ загнулись вниз, нижняя губа чуть выпятилась. Голос переходил на фальцет. Я не верила ее голосу, не верила ее глазам. Что-то было не так.

С тех пор прошло много лет. Я так часто прокручивала в голове этот случай и, становясь взрослее, настолько хорошо узнавала маму, что с каждым годом все меньше ждала от нее объяснений. Все реже в молчании между нами прощупывалось второе дно. Однажды молчание стало просто молчанием – без неудобных, непроговоренных фраз. Мама ушла в себя задолго до нашей общей утраты. А после и подавно сорвалась с петель.

Сандрик сделал очередную неудачную попытку поймать меня – совсем рядом с ветки шумно слетела птица, и он обнял пустоту, но не отчаялся и продолжил обыскивать террасу.

– Мария, ты уже так долго молчишь. Может, ты ушла? Может, поехала билеты покупать? – И Сандрик остановился. Уронил руки. Просто стоял и молчал.

Мне вдруг показалось, что сейчас он вздернет подбородок, чтобы казаться сильным. Как я у воды. Как Илюша в палате. Как мама, когда в аэропорту провожала меня на другой конец света.

– А ты ведь можешь уйти, знаю. Просто уйти навсегда. Как будто тебя вообще не было.

– Нет, – выговорила я почти в себя. – Нет, – вышло еще тише.

Я беззвучно кричала внутрь, вдруг испугавшись той ответственности, которую несу за молчание. За молчание, в которое вцепилась из страха, что вокруг снова вырастут необжитые постройки, белый снег, черное в преддверии шторма море. Оттолкнувшись от дерева, я поспешила к Сандрику, которого оставила одного. От которого убежала утром. Почти неслышно приблизившись, я уложила ладони ему на теплую грудь под распахнутой курткой, подняла их к шее, потянулась к его полуоткрытому рту и поцеловала. Это же так легко. Так просто. Он здесь.

Его руки тяжело опустились мне на плечи, и меня придавило: я уходила вниз, под ледокол, раскалывалась, расходилась. И, стоя здесь, я теперь знала точно: я уже израсходовала половину запасов топлива. А больше ничего и не хотелось. Просто преодолеть эту точку, чтобы успокоиться. Чтобы наконец отпустило.

Сандрик выдохнул и сорвал платок.

– Ах, так это все же ты!

– Ну знаешь ли… – с досадой начала я, комкая пальцами свитер на его груди. – Что за.

– Ну давай, беги! – И он даже не дал мне вдохнуть воздуха, снова обхватив руками.

А потом Сандрик отпустил меня и просто лег на прошлогоднюю листву, раскинув руки.

* * *

Мы возвращались назад вечером, когда уже стемнело и на вершине бункера стало холодно и неуютно.

– Оставим велики и пересядем на электричку, окей? – начал Сандрик, крутя педали рядом со мной.

– Прекрасно. И далеко пункт приема?

– Нет, рядом с эс-баном. Ты же голодная?

– Очень. По фалафелю? Поедим на мосту.

– Интересно, а я храплю? – спрашивает Сандрик то ли всерьез, то ли потехи ради.

– Мне это еще предстоит узнать.

– Так давай же узнаем об этом вместе, – торжественно объявил он, отпустив на секунду руль.

– Ты сейчас забыл преклонить колено!

А потом я увидела того упоротого парня. Мы приближались к станции эс-бана, а он то выкрикивал нечленораздельные слова, то перекрывал путь прохожим.

Мы уже почти объехали его, как он вдруг вцепился обеими руками в корзину моего велосипеда и рывком потянул его вбок. Велосипед на скорости занесло, и я едва удержалась от падения. А незнакомец с вызовом смотрел мне в глаза и смеялся, продолжая крепко держаться за корзину.

Сандрик тут же затормозил, спрыгнул с велосипеда, который без опоры мгновенно повалился на асфальт, и первое, что я отчетливо запомнила, был резкий удар в лицо чужаку. Сандрик схватил его за воротник и, грубо встряхивая, потянул вверх. Тот в ответ ухватился за Сандрика, и оба теперь пытались свалить друг друга на землю.

– What’s your problem, man? Wanna fight? Huh? Wanna fight?[26] – только и повторял чужак и стеклянным взором таращился на разъяренного Сандрика. Когда Сандрик силой принуждал его извиниться за свой поступок, тот лишь повторял заученные английские фразы в ответ.

Я некоторое время тщетно оттягивала Сандрика в сторону, а потом перед глазами вдруг всплыла мама.

– Ну поешь чего-нибудь. Что сидишь? – устало проговорила она, лежа на диване, и, повернувшись на другой бок, уткнулась в стену.

– Мам, я недавно совсем ела.

– Доведешь себя до анорексии.

– О господи. Мам, какая анорексия? Я утром ела мясо, а днем – сыр. Пол-упаковки умяла. Просто успокойся.

– Ну поешь чего-нибудь. Я же плохого не пожелаю.

– Мам, ты меня не слышишь.

– Вот, вчера в киоске говорят: мол, Мария со школы рано выбежала. С Костей куда-то умотали. Все в школе к экзаменам выпускным готовятся, а Машенька наша целоваться убежала.

– Однако по всем экзаменам у меня «отлично». Почти, – чинно отвечаю я, споткнувшись на последнем слове.

– А целоваться, небось, и правда тогда убежала. Не напридумали же.

Я на секунду растерялась.

– Ну убежала. И почему сразу целоваться? – отвечаю, уставившись в пол.

– Ты у меня тут смотри! – Мама вдруг резко обернулась, угрожающе подняла палец. Но угроза ее показалась мне довольной жалкой, совсем не впечатлила. – Смотри, мать-малолетка мне на шею не нужна!

– Это от поцелуев детки рождаются? – иронизирую я.

– Ты знаешь, от чего они рождаются. И точка. Все парни вокруг только и думают о том, чтобы развлечься. Никто не умеет любить. А ты себе любовь насочиняла, дурочка! – Мама укрылась пледом почти с головой и тяжело вздохнула. Я не любила эти вздохи: после них начинались причитания и обиды. – Папка твой наобещал мне в свое время горы. Помню, сидим мы у воды, а он мне наше будущее описывает. В ярких красках. Я, дура, поверила. И влюбилась. А вода все его обещания и смыла, волна за волной.

– Погоди, мам. Ты же влюбилась, а потом поверила? Или поверила и от этого влюбилась?

– Какая разница? – удивилась мама. – Так вот, поверила я, влюбилась. И пропала. Застряли мы здесь с тех пор.

– Я очень скучаю по папе, – говорю честно. – «И по тебе», – прозвучало в моей голове.

– Я тоже по нему скучаю. Некому выговорить всю эту тоску. Он вот раньше послушает меня, вздохнет… головой качает и чай свой попивает. Молчит. Но слушает. А ты даже слушать не хочешь.

– Почему? Я вот слушала тебя все это время. Хочешь, тоже буду вздыхать, головой качать? Чай пить.

– Ну поешь чего-нибудь.

Перед глазами стал снова прорезаться темный, пыльный Берлин. Я тихо попросила Сандрика оставить чужака в покое. К нам подбежал еще один парень и стал их разнимать.

– Слышишь, Bruda[27], оставь его! – начал он по-немецки с выраженным турецким акцентом. – Видишь, он уже готовенький? Дай ему уйти. Утром он не вспомнит ни тебя, ни драку. А тебя арестуют.

– Отвали, не вмешивайся! – заорал Сандрик и резким движением, которого не ожидал упоротый чужак, бросил его на землю.

Турок оттолкнул Сандрика в сторону, закинул руку ему на плечо и стал спокойно нашептывать:

– Bruda, это тебе будет плохо, если полиция подоспеет. Не ему! – Он кивнул на лежащего на земле типа. – Тебе! – И по-свойски ткнул Сандрика в грудь.

– Моя девушка могла упасть и разбить голову! – не унимался Сандрик.

– Но она же не упала. Значит, тихо и спокойно едешь себе дальше. У него – ни прописки, ни документов. С ним ничего не смогут сделать. Даже не посадят. Он для полиции – пустое место. Его не существует. А тебя – да без раздумий задержат. Ты же существуешь. Тебе это нужно?…

Как-то раз мы с мамой не поладили. Это было в канун Нового года. Папа был еще с нами. Мама суетилась, что-то готовила, а потом вдруг как исчезнет на полдня в спальне. Захожу: она лежит.

– Мам, – говорю, – я уже везде прибралась. Кафель в ванной вымыла. Полы тоже. – Стою у двери и жду ее реакции.

– А папа что делает?

– Лампочки наконец починил. Елка теперь горит.

– Ну вот и молодцы, – безразлично отвечает мама.

– Там… – не знаю, как начать, – курица полуготовая. Ты утром просто выключила газ, оставила ее и ушла.

– Да вот решила: немного передохну и продолжу.

– Тридцать первого декабря в девять вечера? Зачем мы звали гостей? – И я взволнованно засуетилась, уже забыв о маме. – Нужно что-то быстро придумать, приготовить!

– Значит, мать все портит? Значит, такие вот вы вдвоем герои: лампочки починили, полы отмыли? А я только и делаю, что лежу?

– Мам, ты провела здесь, закрывшись от нас, весь день. из-за. какой-то нестоящей фигни. Что нам остается? Тоже лечь и уставиться в потолок?!

Подошел папа. Встретились они взглядами: пустыми и тоскливыми.

– Пойдем, чаечка моя. Ну что опять лежишь? Никому от этого не лучше.

Мама встала, только когда услышала нашу суету в кухне. Папа мыл посуду, я нарезала салат на скорую руку. Мы шутили и напевали «Самолет» Валерии.

– Новый год на носу, а поем о расставании! – заметила я.

– Хм. Вообще-то о любви.

– Как так? Там ни одного слова о любви! – Я немного снисходительно поглядываю на папу: ничего он не понимает.

– Это у «Иванушек» твоих любовь только словом «любовь» и выражается! – Он по-отцовски нежно усмехнулся и призадумался. – А любое расставание – это же как раз о любви… О любимых.

Зашла в кухню мама, прислонилась к стене и наблюдает за нами. Я смолкла. Папа стал нарочно громко петь, подначивая меня снова присоединиться вторым голосом.

– Ну. золотце, бери тональность выше.

– Ой, пап. – Я устало махнула рукой. – Так, ладно. Что мне тут еще дорезать нужно?…

Ровно через год, в тот же день, папа не стоял в кухне и не мыл посуду. Не чинил лампочек. Не курил у окна. Просто собрался утром и ушел в море. За день до того мы договорились с ним вместе покрасить стену в моей комнате. Я любила дела по дому, если они на пару с отцом. Это были обычно не столько дела, сколько бесконечные разговоры и песни. Тридцать первое декабря – покраска стены: так и стояла пометка карандашом на последнем дне нашего календаря. А он висел на той самой стене. Но когда я проснулась, мама уже громыхала посудой в кухне, а папа отправился в море ловить рыбу.

– Какая еще рыба, мам? Ты посмотри на шторм! Это ты его отправила, что ли?

– Я что – больная? Думаешь, сама не вижу, что за окном?! – Мама не находила себе места, виновато озиралась по сторонам. Бессмысленно перебирала кухонную утварь.

– Но почему он тогда ушел?! Не понимаю… – И я уставилась на нее. – Мам, что опять?

– Вот не люблю я твоих испытующих взглядов, ей-богу. Почему ушел? Чаечками своими любоваться! Черт его знает. Прилетают на борт, кормит их. Знаешь ведь его.

– Мама, сегодня ни одна чайка не прилетит к нему! – не стерпела я. – Как же вы мне надоели! Надоели, надоели.

Я тогда расплакалась и убежала в свою комнату. Там, на столе, лежал когда-то подаренный отцом «Полароид», вокруг были раскиданы снимки китов, сделанные с папиного дрифтера. За окном свистел ветер, где-то за спиной дрожал слетающий со стены календарь, в ушах в два голоса звенела наша с папой песня, а за маленьким окном гремело.

Смотри, какое небо. Небо меняет цвет.

Заставь меня вернуться, пообещай мне снег.

Темные облака – скоро начнется дождь.

Не говори «пока» – ты меня не найдешь.

Сандрик стал постепенно успокаиваться, и я потянула его за руку. Турок хлопнул Сандрика по плечу и ушел. Чужака же и след простыл.

– Ты в порядке? – растерянно спросил он меня.

– Я в полном порядке, – отвечаю. – Пошли отсюда. Вернем велики и уедем. Тебе это все не нужно, Сандрик. Парень прав: этот случай того не стоит. Видишь, все обошлось.

– Но таких нужно наказывать! Сегодня это сойдет ему с рук, значит, сойдет и завтра.

– Как бы ты на него воздействовал, ну скажи?! Ты же видел его – он просто ничего не соображал!

Сандрик некоторое время стоял в раздумьях, уткнувшись в землю. Потом вдруг ощупал себя.

– А да, еще… – начал он и засуетился. – Может, мне просто послышалось… Что-то упало на асфальт, зазвенело, когда мы сцепились с этим мудаком. Не пойму, здесь темно. А, ладно, скорей всего пуговица. И, может, даже не моя, – небрежно и поспешно заключил он, приметив неподалеку полицейские мигалки, и взял меня крепко за руку. – Поехали отсюда.

В тот вечер мы так ничего и не ели. Кажется, наши нервы натягивались все сильнее еще с того момента, как Сандрик снял повязку с глаз. И есть на самом деле не хотелось даже тогда, когда голод, кажется, подступил изнутри к самому горлу. Хотелось думать, что этот голод: как цель, которая может занять мысли. Чтобы не начать терять голову. До встречи друг с другом мы научились отгонять чувства. Нас научили отгонять чувства самые близкие нам люди, выдавая их за нечто разрушительное, наслаивающееся на ровную житейскую пустоту. И мы прилежно научились.

А потом голод как отшибло. Это случилось уже после стычки с непутевым иностранцем. Я помню только, что мы как-то дошагали до моего подъезда, вошли внутрь, задерживаясь на каждой ступени, добрались до квартиры, едва разулись в прихожей. Зазвенели ключи, упали на пол. Мне кажется, мы так и остались бы до утра в прихожей, не будь там настолько тесно.

Все заученные раньше формулы вдруг перестали работать, как нечто не прижившееся, просто до некоторых пор сосуществующее с нами, внутри нас, вокруг нас на автопилоте.

* * *

– Ты выпускаешь китов, – вкрадчиво говорю ему, как только он зашевелился.

– Прости, что-о? Или я спросонья ослышался? – Сандрик трет глаза, оглядываясь по сторонам.

– Ты выпускаешь китов. Но ты не волнуйся, все нормально! – Я стараюсь казаться как можно серьезнее.

Сандрик смеется, тщетно пытаясь понять, в чем дело.

– Боюсь спросить, но откуда?

– Это случается, когда ты спишь на боку. Вот, смотри! – И я указала ему на влажное пятно совсем рядом с его подушкой.

– И правда, в форме кита. Черт возьми, это мои слюни! Я уж думал, все совсем плохо.

И мы обнялись, подавляя волны смеха. Впервые мне нужно было так мало, чтобы предчувствовать счастье. Когда не хочется оглядываться в его поисках, чтобы не спугнуть. Пусть остается. Если это правда оно.

– Расскажи мне, какая она, Грузия?

– Ты, наверно, ждешь от меня туристических заметок?

– Совсем нет. Какая она, твоя Грузия?

Сандрик улыбнулся, но мне показалось, что он не особо хочет об этом говорить.

– Да блин, самая обычная. Но там у нас… то есть уже у них – очень вкусная еда. Даже в ресторанах, рассчитанных на туристов (а турист съест все, что дашь и выдашь за традиционное), даже там, представь себе, вкусно, – Сандрик всмотрелся в потолок, вспоминая рафинированный перечень достопримечательного, и даже стал загибать пальцы: – Ну, все красиво поют. Очень красиво поют. Там отлично исполняют этническую музыку. Танцуют все-от пекаря до профессора. И танцуют мастерски. А грузинское вино – напиток богов. Поднимешься на вершину горы, внизу – облака. И ты – как Зевс. В руках – бокал грузинского вина.

– Но это же не твоя Грузия! Это как раз туристические заметки. Думаю, стоит туда полететь хотя бы потому, что там не так много туристов. А что ты еще такого «своего» можешь рассказать о Грузии? – Уже иронизирую.

– О-о-о, Мария, – начал Сандрик, – больше нигде ты такого не увидишь: на обочинах часто маются задирающие футболки и ласкающие свои огромные животы мужики. Это местные прокрастинаторы.

– А описаны как эксгибиционисты, – замечаю.

– В одном лице!

– Надо же. Ты такой наблюдательный! – Я положила голову ему на грудь, а он невозмутимо продолжил:

– Или вот еще: в городских парках Грузии очень красивые дорожки: вымощенные идеально, как в сказках. За травой тоже ухаживают. Поэтому полянки с травой от дорожек отгорожены и через каждые метров тридцать вбиты предупредительные знаки: «По газонам не ходить». Все в парках ходят по сказочным дорожкам.

– Знаешь, – тихо говорю я, – мне почему-то кажется, что ты туда совсем не хочешь возвращаться. Даже на пару дней. Что-то тебе мешает, – заключила я, но спустя мгновение решила, что не буду расспрашивать его об этом дальше. Сердце Сандрика прямо под моим ухом стало биться сильно и неровно. Он же запоздало ответил и, кажется, врал сам себе:

– Да не знаю, просто не тянет. Без особых подтекстов.

– Сандрик?

– А?

– Послушай, – неуверенно начинаю я и осторожно касаюсь пальцами золотого осколка, что раньше был цельным крестиком, подарком матери. – Это была не пуговица…

К горлу подступил комок. Вспомнился Илюша. Бесцветная палата. Сандрик, достающий из-под одежды свой крестик. Папа, напевающий в кухне.