Я сидел на ступенях у самого домофона и гадал, которая из фамилий ее. Нашел две русские. Все равно, глупо звонить наугад. Вот и решил ждать, хотя опаздывал в редакцию. С другой стороны, мне было не по себе от мысли, что она сейчас выйдет и увидит меня. Мы же так не договаривались. Сам не люблю сюрпризов. В Грузии всегда были проблемы с пунктуальностью и обещаниями. И сюрпризами. Позвал, скажем, кого-то в гости, тебя уверили, что придут, – в назначенный день, в назначенный час. Ты ждешь, даже еду для гостей приготовил. А они взяли и не пришли. И вот тут-то рано расстраиваться, потому что придут другие гости – те, которые не позвонили и не предупредили.

– Радде. Мария Радде.

Я оглянулся на легкий скрип открываемой двери. Помню, была Радде.

– Четвертый этаж, значит?

– Точно.

– Получается, ты немка?

– Бог с тобой, да какая я немка! Ну то есть да – по фамилии немка. Репатриация и все дела… Но во мне немецкого как в пустыне воды. – И она присел рядом со мной на ступени. – Есть ведь в пустынях оазисы – вот и вся моя немецкая кровь в таком же количестве. А примешано немало еще.

– Мультикультурализм, получается?

– Я больше тебе скажу – транскультурализм. Эти деления, они скоро все уйдут в прошлое. Вот ты, к примеру, жил в Грузии, сам – этнический армянин, а всю жизнь говоришь по-русски. Все смешалось.

– Да, нас, русскоязычных, в Грузии почти не осталось. Так и не прижились, – махнул я рукой. – Вот я и уехал.

Мария вдруг совершенно серьезно посмотрела на меня.

– Утро понедельника. Ты снова хочешь пригласить меня напиться?

– О нет, нет! Я знаю, ты спешишь на работу. Да и я тоже. Я просто хотел…

– Постой! Дай я запомню тебя таким, до всех этих «просто хотел»! – И Мария на пару секунд смешно прищурилась, будто в видоискатель камеры смотрит. – А теперь можешь портить все.

– Так вот, – невозмутимо продолжил я. И сменил намеченный курс: – Я такие шашлыки готовить умею, просто улет.

– На костре?! Сам? Давай в выходные! А шампуры есть?

– Бинго! – я щелкнул пальцами. – Первая ошибка! Я нанизываю их на хвойные ветки.

– О Алекс, ты мой герой. – Мария потянулась ладонью к моей щеке. И, совсем как тогда Наташка, провела пальцами вниз к подбородку. Улыбается коварно, что-то таит, выжидает, когда я сломаюсь, растеряюсь.

– Чего? – спрашиваю осторожно.

– Да так.

А потом мы разъехались в разных направлениях-она на трамвае, а я – на эс-бане.

* * *

В выходные мы сели на велосипеды. Наши походные рюкзаки вместили вещей и припасов на неделю отпуска, хотя уезжали мы только до вечера. Я уложил кастрюлю с маринованным мясом на самое дно рюкзака, и мы покатили за город. Через полтора часа, уже расположившись на опушке густого леса, мы развели костер.

– Ты уверен, что здесь можно разжигать огонь?

– Почти, – заявил я и достал нож.

– Мои клиенты… – начала Мария, пока я обстругивал ветку. – Хотя, слишком сухое это слово, «клиенты». Так вот, многие очень верят в Бога. Они уповают на него. Видят в нем последнюю надежду. А лечение – оно как бы в придачу. Главное – вера. Во мне этой веры нет. Но, находясь в радиусе их боли, я тоже хочу верить, что не одним медицинским вмешательством мы живы.

– Многие вылечиваются?

– Это онкология, Алекс. Умирает большинство. А я. Я же – всего лишь переводчик. Просто хожу с ними по нужным инстанциям, перевожу им слова врачей, тексты в документах. Но я практически проживаю их жизни. Недавно мне сон снился: как будто я какой-то неправильный человек – попала под волну странного заражения и теперь проживу всю жизнь без побочных симптомов, но умру очень рано, когда все остальные только начнут вдыхать жизнь полной грудью. И знаешь, что я чувствовала во сне? Не смирение. Я ощущала обиду. А они все говорят только о смирении. Но я знаю: им всем на самом деле очень обидно.

– Общение с ними наверняка меняет людей.

– Даже не знаю. Я, может быть, и стала мягче. Кстати, я как-то помогала одной семье из Грузии. Все семьи в основном из стран восточной Европы. Люди приезжают в Германию с последней надеждой вылечиться.

– Я очень давно не бывал в Грузии. Но из того, что помню: аптеки в Тбилиси оформлены в футуристическом стиле – снаружи и изнутри. Честно. Не зашел в футуристическую аптеку за таблеточкой, рано попадешь на заросшее, раздолбанное кладбище.

– Довольно странные приоритеты.

– Но не все так плохо. На днях читал новости. Только послушай: «Мэр Тбилиси заверил жителей столицы в том, что мест на кладбищах хватит на всех». Нормально! Главное в этом деле – смирение, если судить по реакции народа. Смирение пешеходов – это, кстати, тоже одна из главных тамошних черт. Возьмем, к примеру, «зебры». По дорожным «зебрам» в Грузии нужно ступать или робко, когда все машины уже проехали, или заставлять их притормаживать выражением непреклонной ярости на лице.

– Это как? – рассмеялась Мария.

– А вот так, – и я зашипел, стиснув зубы, отчего Мария едва не опрокинула на себя чай из термоса. Я продолжил обстругивать ветки и уже спокойно добавил: – Ходят, однако, слухи, что «зебры» в Грузии – это массовая галлюцинация, от которой очень многие пешеходы уже излечились.

Когда стемнело, мы уже успели пропахнуть дымом, а костер медленно догорал. Мария укуталась в плед и долго молчала.

– Ты часто вспоминаешь о Грузии? – спрашивает наконец.

– В последние годы как-то особенно часто. И, кажется, с каждым днем все сильнее возникает потребность вспоминать.

– Почему?

– Как будто пришло время расставить все по полкам. И всех. Понимаешь, было много обид. А когда раны свежи, ко всему относишься остро. Можешь даже ненавидеть. А потом проходят годы, ты остываешь. Уже не так больно. Хотя уже и не так важно. – Я устало потянулся. Так ли не важно, спрашиваю сам себя. Бывает, вспомню свой двор, панельки, отца, и внутри как граблями по мне-земле проходят. И я подставляюсь, потому что по-другому не могу.

– Отец погиб, когда я еще училась в школе. Мы с мамой тяжело переживали его смерть. Но каждая по-своему. Я тогда решила улететь. Не могла оставаться. Понимаешь, там, куда ни глянь, океан, и везде его лодки. Он всем строил лодки. Даже доски нашим редким местным серфингистам сам мастерил! По всему побережью Беринга и на воде был его след. Его дух. Меня это мучило. Было очень больно. И мама меня отпустила.

– А просто так, значит, ты не собиралась оттуда уезжать?

– Мне этого всего не нужно, – Мария развела руки в стороны, подразумевая Германию. – Я всегда хотела жить у воды. Где-нибудь на севере, где почти никого. Остров Беринга был прекрасным местом для такой мечты. Я даже как-то папе об этом рассказала, и он обещал, что мы будем вместе рыбачить. Всю жизнь напролет. Меня это не то что не пугало, это было настоящей мечтой. Просто папа поставил условие, что я окончу школу, поступлю куда-нибудь на большой земле, выучусь. А потом могу возвращаться на остров и делать что хочу.

– Мария, а почему не вернуться теперь? – Дурак, думаю, дурак. Оставь все как есть.

– Теперь… – Она уставилась в костер и некоторое время молчала. – Да засосало как-то. Мы становимся другими.

– С кем ты была в кофейне?

Мария нервно повела плечом.

– Нет, прости! – хотел я исправиться и коснулся ее руки. – Можешь не отвечать.

– Да всё в порядке, ты не виноват. Просто очень еще свежо. Я была с мамой больного мальчика. Мы разбирали документы и обсуждали дальнейшие планы. Мальчик и сейчас лежит в больнице. Ему одиннадцать. И, господи, – голос Марии дрогнул, – он все еще не знает, что мамы больше нет. – Она потерла ладонями лицо, как после сна. – У него только мама и была. Илюша. Я успела проработать с ними целых полгода. Очень привязалась. А последние анализы у ребенка совершенно неутешительные. И, кажется, он больше не выпишется из больницы.

– Кто тогда должен сообщить ему о случившемся?

– Доктора, по сути. Но они тянут. Самый главный врач мне так и сказал: посмотрим на состояние мальчика – через несколько дней будет видно, что стоит сообщать, а о чем стоит и умолчать.

– Погоди, не совсем понял… Они ждут, что ему станет лучше, и не сообщают о гибели матери, чтобы не навредить процессу выздоровления?

– Алекс. – Мария горько улыбнулась. – Они допускают мысль, что мальчик уйдет раньше, чем возникнет острая необходимость объяснять слишком долгое отсутствие матери. А ее-то, беднягу, уже отправили в багажном отделении в Россию.

– Послушай, – вдруг спохватился я, – так на чьих похоронах ты была в тот день?

– Ни на чьих. Я пришла тебя увидеть, Александр Григорян. Ты был в списке выживших, а мне просто нужно было поговорить. С кем-то, кто тоже был там со мной. И я нашла тебя.

Я не знал, что сказать. Мне хотелось благодарить Марию.

– Завтра после работы я еду к Илюше. Просто повидаться.

– Возьми меня с собой! – вырвалось у меня. Слова прозвучали раньше, чем сама мысль была окончательно сформирована.

Мария подняла на меня удивленные глаза.

– Возьму.

* * *

Вечером следующего дня я сидел на жестком стуле в палате больного, осунувшегося мальчика, который спал. Мария сидела по другую сторону и подолгу смотрела на ребенка. Палата была неприметного цвета и пахла неопределенно. Смазанный солнечный свет уклончиво огибал нас, бледным тоном ложась на неброские предметы. Отдаленные звуки выдыхались, едва достигнув палаты. Наши густые тени намертво приковало к полу.

– Он теперь все чаще спит. А мне нашли другую семью. Из Украины. Говорят, я здесь больше ничем не смогу помочь. Но к черту все эти переводы! Я же с ним просто поговорить хочу.

Как мама…

Илья едва заметно шевельнул руками и медленно открыл глаза.

– Где мама? – устало спросил он.

– Дорогой, мама улетела. Ты же знаешь. Она пока собирает документы, – Мария осторожно взяла мальчика за руку. – Но я здесь. И никуда не уйду.

– Машка.

– Посмотри, я сегодня не одна. Познакомься с Алексом. Это мой новый друг.

Я взял мальчика за вторую руку, теплую и очень живую, и слегка потер его мягкую ладонь.

– Илюш, да ты похож на меня в детстве! Хмуришься недоверчиво, как будто я со старых фотографий сошел. А футбол любишь?

– Люблю.

– И я любил. Но только дворовой.

– Меня всегда ставят в ворота, потому что я не боюсь мяча.

– А меня ставили в ворота только зимой.

– Почему? – не понял Илья.

– А куртка у меня была на три размера больше. Тугая такая, плотная, добрую половину ворот перекрывала, когда я руки в стороны разводил.

Илья хотел рассмеяться, но выдавил надорванный смешок и поморщился.

– Я бы хотел на это посмотреть, – тихо выговорил он и снова поморщился. – Они сказали, что мама улетела и что она совсем скоро прилетит назад. Может, уже через два дня, доктор сказал. Маш, почему они не говорят, когда точно?

Мария прикусила губу и на секунду закрыла глаза.

– Илюша…

– Ну что – Илюша? Вот мы когда решили прилететь в Берлин, мы купили билет за месяц. Я целый месяц знал, когда прилечу. А доктор говорит: может, два дня, может, день.

– Мой хороший, скоро ты увидишь маму, я тебе обещаю, – Мария приподняла руку ребенка и нежно ее поцеловала, а после едва выдохнула: – Обещаю, не больше двух дней!

– Знаешь, мама до вылета подарила мне крестик. Посмотри, – Илья приоткрыл больничную рубашку. – Она сказала, что теперь со мной Бог. Как ты думаешь, это сильный талисман? У меня раньше только камешки-талисманы были.

– Илюш, посмотри! – Я вытянул из-под куртки небольшой крестик на капроновой веревке. Крестик был настолько тонким, что гнулся от любого неосторожного движения. – У меня тоже есть. Не поверишь, мне его тоже мама подарила.

– Он тебя спасал?

– Раз тысячу.

– Это потому, что с тобой был Бог?

– Наверно, – ответил я, поймав себя на мысли, что никогда не думал о крестике с позиции верующего. Это был подарок умирающей матери. И все остальное было неважно. – Но мне даже важнее, что крестик – от мамы. Она меня оберегает, – заключил я, и в голове всплыл дом-призрак из далекого прошлого. Комната, стремительно наполняющаяся смертью.

К горлу подступил вязкий комок. Но ведь родной дом, думаю, там, где больно. Это крепость, из которой проще всего сорваться на скалы. Так мы и жили с мамой. Я закрыл глаза и мгновенно почувствовал сквозняк-тот самый. Все другие сквозняки в каждом новом доме примерно похожи, а в доме детства – тот один. Мама просит закрыть окно. Я бегу и едва успеваю поймать раму, готовую сорваться с петель.

– А где твоя мама?

– Ее больше нет, Илюш… – решился ответить я.

– Как жаль. Мамы должны жить.

– И дети тоже. – Я осторожно провел ладонью по влажному лбу мальчика, и он устало закрыл глаза.

– А дети на войне умирают? – спрашивает вдруг. – Их там убивают?

Война, думаю, она чаще всего или за стеной, или по ту сторону экрана, а если повезет наполовину – гулкая, за горами. Если она за стеной, о ней мало говоришь: ее вдыхаешь, выдираешь осколок за осколком из собственного мяса, ее живешь. Если она за экранными пикселями-ее как будто немного придумали. В Грузии я слышал гул войны за горами, но она к нам так и не добралась. Помню страх. И это чувство, что война – дело всамделишное, но тебе как будто немного повезло.

И детей, Илюша, тоже убивают, говорю в себя. Вообще всех убивают. Без разбору. Но не с этого же начинать. А меньше всего хочется заниматься враньем и воровством: врать ребенку об истинном положении вещей и воровать у него надежду, что убивает только война и она далеко, а ему тут, в мирной Германии, ничего не грозит. Что смерть – это такая странная фигня, которая происходит только с другими. Что здесь не бывает психов, входящих с оружием в школу или кафе, что нигде ничего не сдетонирует, если там находишься ты.

– Разве никто их не спасает? – не унимается Илюша.

Никто. Потому что Чип и Дейл[23] – вот кого действительно придумали. Списали со среднестатистического образа Бога, только улучшили логистику. И немного упростили мир. Нашли золотую середину.

– Мама часто стояла у того окна. Вон у того.

Я посмотрел на огромное окно и вспомнил, что мы на двенадцатом этаже клиники.

– Однажды она подошла к нему и долго смотрела вниз. Я звал ее, а она не слушала. Не люблю это окно.

Мария глянула на меня. Ей, одолеваемой чувством вины, было все сложнее усидеть на месте.

– Илюша, – она взяла в руки телефон, – мама написала письмо! – И с деланной радостью в голосе зачитала: – «Мария, буду в Берлине в конце недели. Береги моего Илюшу».

– Покажи, – Илья вдруг решительно посмотрел на Марию, поджав губы. – Покажи! – не унимался он и недоверчиво, почти с обидой щурил глаза.

– Конечно, сейчас… Ой… Извини, Илюш, телефон что-то вырубился. Так… – засуетилась Мария. – Где мой зарядник? Неужели дома забыла?…

Неохотно сдавшись, Илья закрыл глаза.

– Напиши ей, что я очень скучаю! – И расплакался.

Мария отвернулась, чтобы скрыть свое лицо от взора мальчика.

Я стоял посреди блеклой палаты, отстраненно вспоминая свою безразмерную куртку. В палату внезапно влетела Наташка и с разбегу врезалась в Марию, мгновенно в ней растворившись. Мария тихо и неровно засопела и вскоре уснула на стуле вслед за Илюшей, не отпуская его руки.

Илюши не стало уже наутро.