Сегодня я вдруг понял: дожди больше не закончатся. Это открытие случилось так же неожиданно и просто, как наступает сон. Вот когда сон уходит, все сложно: у тебя в руках что-то очень важное, и ты случайно понял, что оно тебе лишь снится. Но если держаться за него изо всех сил, то можно протащить его с собой в кровать: ты веришь в это целых тридцать секунд.

Когда в Берлин приходит ночь и со всех сторон горят фонарные столбы, я обрастаю тремя тенями. Вот иду я к остановке какой-нибудь улицы с благозвучным названием, в каком-нибудь квартале старых, выгнивающих по контуру домов, и все мои три тени волокутся позади меня, распустившись на пол-окружности. Две крайние тени попадают в поле моего зрения, и тогда мне кажется, что меня преследуют. Я резко оборачиваюсь, готовый нанести сокрушающие боевые приемы, какие делал Стивен Сигал на пиратской пленке из моей старой коллекции, и, никого не обнаружив, мигом фокусирую взгляд на асфальте, будто монетку уронил. А может, показалось, и ничего не звенело? Или все же уронил? Потом осматриваюсь проверить, был ли убедителен с монеткой, – для нежданных свидетелей. Но никому до меня нет дела. Вот и хорошо. Три мои тени ждут знака, как будто мы заодно. Я им этого не внушал.

Все дожди – будто кислотные. Все тела-аморфные. Мы, смазанные по контуру, шагаем навстречу друг другу, ловко выгибаясь в момент почти неизбежного контакта. А наши тени врастают друг в друга без стеснения и заминки, упиваясь случайными связями и уходя в них с головой. Без обещаний и обязательств. Как же это прекрасно.

Сворачиваю к ночному киоску за очередной бутылкой. Берлинцы нежно называют киоски «шпэти»[10]. Как подругу из старших классов, у которой весенняя улыбка и ветер в волосах, и тебя это почти заводит. Но в силу возраста ты еще придурок и поймешь это лет через десять, когда столкнешься со Шпэти на шумной улице, а она будет держаться за руку с твоим бывшим приятелем. И ветер поднимает ее локоны, и она все та же…

Кажется, что дождь уже залил мне ушные раковины и сейчас хлынет изо рта, ноздрей и выдавит глазные яблоки упорной волной. Его стало слишком много на квадратный метр, на душу населения, даже на три мои тени. Они захлебываются в лужах и потом глубоко вдыхают на сухих промежутках, медленно отращивая жабры.

Под ухом заревела пожарная. За ней подоспела еще одна. И только теперь я оглядываюсь и вижу толпу. Смотрю на них, а все они смотрят вверх, выглядывая из-под своих зонтов. И я посмотрел вверх: дождь льет, молнии бьют. И пламя такое огромное, языкастое. Изо всех окон квартиры на верхнем этаже высунулось, в небо рвется.

Я спасу тебя, детка! У Стивена Сигала всегда находился под рукой нож, которым он вершил справедливость. Я откопал в рюкзаке лишь ручной насос для велосипеда, и то достал его неуклюже – никакого ювелирного выката из-под мышки, как это делают в момент атаки. Да и нападать пока не на кого. Не накручивай, говорю себе, не накручивай.

К моей Шпэти лениво склоняется местный алкаш. Я не то чтобы ревную, нет. Сколько его ни увижу, он в одной и той же помятой футболке расхаживает по району и собирает стеклотару. Так обычно наряжены персонажи мультфильмов с первого аж до пятисотого эпизода: они уплетают завтрак и путешествуют на край Вселенной, не переодеваясь. Их даже хоронят в тех же шмотках. Трюк прост: мультипликаторы хотят, чтобы зрители лучше запомнили образ героя. Или вот Марк Цукерберг: он настолько богат и настолько не привязан к деньгам, что ему неловко хотя бы как-то разнообразить свой гардероб. Люди же смотрят.

Видимо, мой районный Цукерберг тоже очень хочет, чтобы я его запомнил. Или ему просто лень чередовать принты на футболках, даже если его привычный костюм давно провонял, а хоронить себя пока рано. Потому что он – парень простой, ничуть не испорченный роскошью, как сам знаменитый Цукерберг. А пиво у местного Цукерберга-из ближайшего киоска. Это нас даже немного роднит. От подобных мыслей сразу не по себе становится.

Или все цукерберги – это лишь анимированные проекции, которые заполнили мой придуманный мир? Вот они шагают туда и обратно, заполняя мое сознание, и мне больше ничего не нужно, чтобы успокоиться и понимать: я не один. Мне нет дела до всех вокруг, но я не один.

Пожар тем временем только усиливается, будто с неба льет совсем не дождь, а бензин.

– Вот как бывает: жили себе, беды не знали. А тут вдруг на тебе, и горят. Ничего не уцелело.

Он говорит со мной по-русски, осторожно допускаю я. Оглядываюсь и обнаруживаю, что вот уже стою рядом с местным Цукербергом, а все остальные поодаль. Я с досадой признаю, что обратился он, действительно, именно ко мне.

– А жертвы есть? – осторожно переступаю через свою гордость, как через рваные прутья ограды где-нибудь на заброшенной станции.

– А жертв нет. Хозяйка в отпуске. Кто-то, говорят, поджег квартиру. В отместку, что ли, – Цукерберг громко, зло расхохотался и хлебнул из бутылки, а мне мгновенно захотелось отстраниться, когда на нас осуждающе уставились.

«Я не с ним», – скорчился я от негодования, но выглядело это совсем не убедительно.

В нос бьет запах дыма и гнилых ананасов, еще утром сходивших за слегка переспелые райские дары. Что-то совсем не хочется пива, и киоск за спиной больше не зазывает внутрь. Даже шоколадка в горло не полезла бы. Она обычно лезет «через не хочу», если прошагал полгорода. Давишься последним куском, он приторный и терпкий, и ты его съедаешь – ради того, чтобы вызвать жажду и скорее все запить.

Но ничего не хочется. И этот пожар рвется будто не из окон последнего этажа, а прямо из моих глаз. Он занял все пространство. Пожарные задействованы, но все уже сгорело.

– Представляю, вернется коханка с моря, загоревшая такая. А загоревшая не она одна! – Цукерберг давится от злорадного смеха, тряся в восторге кулаком.

– Ты что – мудак? У человека беда, – вскипаю и с размаху выбиваю бутылку из его руки. Апперкот. Стекло бьется об асфальт, а ладонь Цукерберга секунды две так и остается раскрытой.

– Хорош, русич, хорош! – Он неуверенно прячет руки в карманы брюк, а я испытываю неприкрытую ненависть вперемешку с чувством превосходства. Последнее противно.

Мы молчим, но я не ухожу. Это мой любимый киоск у дома. Если кто и должен свалить или хотя бы отодвинуться, так это точно не я.

– А представь: вот она, одинокая пани, квартиру свою заперла, уехала, скажем, на Лазурный берег. А ведь мог быть у нее когда-то мужчина. И жили они себе хорошо. Хотя, если она теперь одна, значит, не так хорошо и жили. Но вдруг жили? Планы строили, думали, что когда-нибудь решатся завести детей. Но что-то складывалось не так: она полнела, он грубел. День за днем поедали они карривурст и поммес[11]. Гонялись за ангеботами[12] и покупали ненужный хлам. Им впаривали тарифы за услуги, которые создавали хрупкую видимость надежности. А потом она так располнела и так расхрабрилась, что выдворила его на улицу. А он теперь такой, как я, – Цукерберг сгреб пальцами футболку на груди, слегка потянув ее. Жалкое зрелище, думаю.

– Никогда не угадать наверняка, почему люди остаются одни, если ты не знаешь их судьбы. – Я уже не переступаю через гордость. Я теперь по ту сторону. Я говорю с Цукербергом.

– И то верно. Возможно, не было у нее никакого мужчины. А есть сестра где-нибудь за городом, мать в доме престарелых. И навещает она их раз в два месяца. И совсем она не одинока. Кто знает…

– Есть закурить? – К нам подошел зевака и ленивым жестом двух пальцев у рта изобразил курение. Наверно, на случай, если децибелы слов перекрыло фоном дождя.

– Не курю, три недели уже держусь, отвали, – лениво ответил мой собеседник на немецком, да и я развел руками.

– Боишься рано умереть? – спрашиваю, упиваясь превосходством над Цукербергом.

– Да с поляком очередным разругался, а на границу за дешевыми сигаретами ездить достало, – вполне серьезно отвечает Цукерберг.

Зевака ушел ни с чем, а мы еще долго стояли молча. Пламя полыхало, не желая оставлять после себя ни единого обжитого угла в квартире. Пожарные и полиция вывели на улицу жильцов из соседних квартир. Напуганная толпа перешептывалась и отчаянно ждала исхода. Беспомощные жильцы тревожно уставились на свои окна. В уютном домашнем облачении, с охапками самых важных документов в руках, едва успевшие прихватить на бегу зонты, они будто впервые ощущали чувство близкой пропасти. Никто не знал, что с этим делать.

– Ты на них посмотри: жалкие, наивные человечки. Они экономят воду в своих сливных бачках, искренне веря, что спасут мир! – Цукерберг таранит мыском осколок бутылки на асфальте. Скрежет отвратительный: уходит в затылок, оттуда-дальше в позвонки. – Гугл-блять-мепс! Гугл-скай! До чего жалкая попытка покорить Вселенную! Отсканировали ее и думаем, что завоевали.

– Что же плохого в том, что мы экономим воду или исследуем Вселенную? – снисходительно интересуюсь.

– А потому что человек хочет стать властелином Вселенной, но он им никогда не станет. По его слову и желанию не зажгутся новые звезды и не погаснут существующие. Поэтому все, что ему нужно, это свалять из мироздания человека. Чтобы просто объясниться со своим отражением, – мой собеседник вперил в меня почти трезвый взгляд, угрожающе предлагая согласиться. – Мы стремимся к власти над Вселенной из страха смерти. Потому что без власти смерть становится еще более могущественной, еще более бесконтрольной.

– А тебя понесло, – ухмыльнулся я, отстраняясь от назойливо склонившегося ко мне Цукерберга. – Думаю, ты просто пьян, – коротко сказал я и глотнул из бутылки «Берлинер Киндл», которое горчило, как пивной остаток на дне пластикового стакана, пролежавшего в душную летнюю ночь на покинутой скамейке. Мою немногословность охотно компенсировал мой складно говорящий, навязчивый собеседник.

– Пьян, потому что несу чушь? Или потому что декламирую ее слишком громко? Жалкие смертные людишки не хотят, чтобы в них тыкали правдой. Жалкие и смертные, они спрятались за окнами в своих коробках. Они умирают, а их профайлы в социальных сетях остаются. Вот ты умрешь, – он ткнул мне пальцем в грудь, приглашая на собственную смерть, – вот ты умрешь, а твои пароли утеряются вместе с тобой, и никто за тебя не удалит твои страницы. Тебя нет, а твои страницы есть. Но тебя нет. Не-ет. Всё. Какая на хуй власть над Вселенной, если даже твоя страница в интернете живее тебя, мертвеца?

– Ладно тебе. Неужели все настолько безнадежно? – иронично замечаю.

– Абсолютно. Всё и все, – невозмутимо ответил Цукерберг. – Потому что мы живем-то только из страха смерти. Сторожим свои пустоты. Но ведь все самое прекрасное случилось не из страха смерти. А из воли к жизни. Из любви, – Цукерберг мечтательно вдохнул гарь. – Важно ведь без чего-либо очень сильно занемочь – без пространства, без выхода, без движения, чтобы это все имело шанс случиться. Вот ты любил когда-то?

– Когда-то мы все любили.

– А так, чтобы страдать?

Даже не знаю, что ответить. И да, и нет. И вроде как почти полюбил, но не успел от этого пострадать.

– А я вот загубил, – продолжил он, не ожидая ответа. – Мерещится она мне всюду: то в чужих силуэтах, то на всяких вывесках. Как будто все могло быть по-другому. А теперь хочется обвинить во всем именно ее. За то, что все пошло не так. За то, что был мудаком, за то, что ветер в ее волосах… Бывало, бродили с ней по парку. Руки у нее холодные, как рыбу в ладонь поймал. А я их держу, грею. То одну, то другую. И года не прошло, как полетела первая тарелка. Через месяц вторая, вдребезги. А руки у нее всё холодные, из года в год. Однажды я понял, что ненавижу ее. Потому что у меня не та работа, не те планы.

– А что-нибудь изменить – никак?

– Да засосало уже по полной. Не успел. Решал, как избавиться от нее. Думал, сама уйдет. А она бойкая – вот и ушел вместо нее я. Так и жил дальше. Жил и ненавидел еще сильнее. Но временами как вспомню, что руки холодные у нее, хочется все бутылки перебить, что за утро насобирал.

Цукерберг замахнулся, как будто запустил бутылку, и мне даже показалось, что я услышал звук бьющегося стекла. Но тут толпа поодаль расступилась: осколки окна полетели вниз. Мой собеседник продолжил как ни в чем не бывало, но сбавил тон:

– Мы ненавидим в других себя самих. За то, что позволили им видеть нашу слабость. За то, что были мудаками, и они это запомнили.

Берлинская ночь стала неуютной. Меня обдало пробирающим холодком, и футболки стало уже недостаточно. Я вдруг понял, почему моя старшеклассница не отпускает меня. Чего-то я ей недосказал. Милая Шпэти, ты – зеркало всех моих неудач. Стою, смотрю на горящую квартиру и ловлю себя на мысли, что и сам не прочь бы спалить все, что окружает мою даже не бывшую. От этого открытия меня немного подкашивает. Я плотнее прижимаюсь к витрине.

Утром все вокруг станет проще и понятнее, говорю себе. Это все ночь. Во всем виноват дождь. Не накручивай. Промокшие до нитки, окруженные ночными фонарями, мы становимся безумцами, способными на отважные или жалкие поступки. Никаких средних частот. А наступит утро, и повыходят наружу все эти счастливцы в узких подвернутых штанишках и их наивные подруги, что носят экосумки с врезающимися в плечо лямками. И лица у них такие необремененные, как будто никто у них ни разу не крал велосипеда. И даже ни разу не выкрутил седло. И вот ты смотришь на них, и все кажется проще.

– Хорошо-то как! – Цукерберг потянулся, аж кости затрещали. Меня охватил сладкий озноб, будто это мои кости. Сильно захотелось спать. – До чего хорошо! Утром пройдусь по району, соберу бутылок. Куплю карривурст и с местными о пожаре потолкую. Вдруг кто что узнал.

– И всё?

– И всё, – Цукерберг пожал плечами, как будто хотел спросить: а что еще? Да ничего. Все цукерберги постигли некую истину.

Когда был потушен последний очаг возгорания, мой новый знакомый резко оттолкнулся от витрины киоска и зашагал прочь. Видимо, ни хлеба, ни зрелищ дальнейшее не сулило. Он с омерзением отбивался от дождя, который сразу же обрушился на него за навесом. Капли шумно расползались по земле, и Цукерберг не услышал, как что-то выпало из его кармана. Я почти окликнул его, но тут узнал предмет в луже. Когда я подобрал спичечный коробок, он был уже совсем мокрый, но дождь еще не успел смыть запаха бензина.

Я иду прочь от дыма и тревоги. Прочь от выдохов облегчения, испускаемых толпой. Ни злорадствуя, ни сочувствуя. Шпэти… Ну что, Шпэти? Все считаешь выручку, перевыполнила план? Тут такой пожарище, а ты сбыла зевакам табака и алкоголя на неделю вперед. Каждый выживает по-своему. И ты тоже изменилась. Совсем другая стала. А мне остается лишь вспоминать прежние твои локоны на ветру.

Да и я уже не тот. Все мои герои – на потертой кинопленке, а их апперкоты больше никого не впечатляют. Все мои женщины – фантомы в пестрых отблесках ночного города, а собеседники сжимают в карманах спичечные коробки, пропахшие горючим. И музыка моя – из прошлого века. Стою под множеством фонарей, освещенный до дыр. Я всего лишь слизняк, чудак у киоска за углом. Что, черт возьми, я делаю здесь?…

Дождь льет без повода и цели. Голова идет кругом. Вот иду я к остановке какой-нибудь благозвучной улицы в каком-нибудь квартале старых, выгнивающих по контуру домов, а позади меня, дружно взявшись за руки, ступают широкоплечий Сигал, постигший истину Цукерберг и милая Шпэти из старших классов. Хочется резко обернуться и столкнуть их куда-нибудь на обочину или в канаву. Но, сколько ни крутись, они дышат тебе в затылок до самого рассвета. Пока наконец не потухнут фонари.