– Уезжаю я, – Вовчик щелкнул языком о нёбо, перевалился на другую ногу, запрокинул голову и стоял так в ожидании чего-то нового, что должно безусловно заполнить двор, обочину у автобусной остановки, квартал и целый город до самого горизонта.

– В деревню? – спросил Сандрик, развалившись на лавочке, до одури ослепленный солнцем в зените. Оно прожигало зрачки, и Сандрик старался не морщиться, отчего зрение слабело, и белый раскаленный свет будто обескровливал его.

– В кибуц.

– Чего?

– Кибуц.

– Какие бутсы? – придуривался Сандрик.

– Кошки ебутся! Да уезжаю я, понимаешь? – И Вовчик важно потер затылок. Было в этом что-то напускное, какая-то продуманная, отрепетированная красивость.

– Вид у тебя такой, будто в армию забирают. И я – не Сандрик, а баба твоя. Сейчас к ногам упаду, стану молить вернуться целым. А че за деревня такая? В первый раз слышу. Это у Манглиси? Или Коджори?

И вот Сандрик заметил, как осанка Вовчика выровнялась, уголки губ едва заметно дернулись.

– Да не… – протянул он лениво, оглянулся в случайном направлении и вперился взглядом то ли в гаражную стену, то ли в первого попавшегося прохожего во дворе. – Сигаретки есть. Четыре. У папы стащил. По одной в день, чтобы он не заметил.

– Четыре дня таскал? – Сандрик оживился не столько от новости о сигаретах, сколько от очередной волны восхищения Вовчиком: с примесью такой. гадливой, что ли. Да и потому, что Сандрик так не умел: терпеливо и обстоятельно подбираться к своей цели. Сандрик бы две за раз стащил, и всё на этом. Зато удовольствие скорее. Меньше его, но быстрее наступит. А Вовчик – другой.

– Это у него что-то еврейское, – заметила как-то раз Наташка. – Есть у них в крови: с головой все делать, не по дури.

– Они под евреев только косят, ты чего! – возразил тогда Сандрик.

– Ну вот не просто так косят. Говорю же, еврейское что-то. Вовчик не пропадет. Все дурака валяют, а он. валяет, но в меру. И не попадается. Тоже так хочу. Выйду замуж за еврея, – Наташка мечтательно зажмурила глаза.

– За Вовчика и выходи тогда.

– Не. Только не за него, – отмахивается.

– А чего? – подыгрывает Сандрик, провоцируя ее на полную откровенность. – Нормальный пацан.

– Дурак ты, Сандрик, – бросает Наташка и отворачивается.

И вот стоит Вовчик, уезжает, мол. Наташка выветрилась из головы Сандрика, солнце снова прожигает зрачки. А Вовчик скрестил руки на затылке, потянулся.

– Ну че, идем? По две на рыло. За школьный двор. – Достал из заднего кармана сверток, разворачивает, а там они. – Черт, согнулись слегка, но ладно: главное, не треснули.

– Что это еще?! – Наташка вклинилась в, казалось бы, замкнутый круг мальчишек как-то совсем неожиданно. Подружку Майку за рукав притянула и круг ловко замкнула. – Так, не прячь. Видела уже.

– Наташка, чего пришла? Уходи давай! – Вовчик замешкался, к ней спиной повернулся.

А Наташка пальцы осторожно к губам приложила, глаза вылупила, воздух со стоном безысходности вдохнула.

– Папке твоему скажу. А то растит мальчика-святошу. Воротничок выглаженный, накрахмаленный, – и за воротник тянет, а Вовчик руку ее тщетно отталкивает. – Скажу ведь, скажу… – не перестает дразнить Наташка.

Смотрит Сандрик на нее: упертая, чувствует слабину – и давит, давит. А с ним не получается, довольный собой отметил Сандрик и даже хмыкнул вслух.

– А ты что тут разлегся? – незамедлительно отреагировала Наташка и сильнее солнца обескровила Сандрика, прожигая ему зрачки, отчего тот зажмурился. – Четыре их было, я посчитала. За школьный двор, значит? Ну, пошли.

Ошарашенная Майка выдавила из себя короткий, хриплый смешок.

– Наташ, мы же собирались.

– За школьный двор! – И Наташка уверенным шагом пошла в сторону школы, потянув за собой «круг доверия», как обруч, упершийся ей в живот и опоясавший остальных позади нее. Ну, все и поволоклись следом.

Уже через пять минут сигареты почему-то оказались в Наташкиных руках, и она ловкими движениями пальцев распрямляла их обратно в ровную линию.

– А что за повод такой? – с досадой бросила Майка, скрестив руки на груди. – Что вам не жилось-то спокойно? – спросила она уже у мальчиков, то ли имея в виду их тайную, порочную в ее понимании затею покурить, то ли неосторожность напороться на Наташку.

– Да уезжаю я просто, – снова заладил Вовчик, присев на блочный выступ в темном, заросшем сорняками углу. И глаза его снова заиграли неспокойными огоньками в предвкушении следующих вопросов. С одной стороны, очень ждешь вопросов, с другой – хочется дольше насладиться затянувшимся ожиданием чего-то прекрасного и неминуемого. Ожидание ведь настолько упоительно, что так и норовит стать значительнее самого события. В нем больше жизни, его легче прощупать. У него даже запах есть. А наступившее – это же такая тонкая прослойка, что оно рвется о каждый выступ, на который ложится. О тебя рвется, не успев накрыть с головой.

– И куда же? – Наташка раньше Сандрика поняла, что это о чем-то большем, чем деревня. Что это – как выход за непробиваемый купол, накрывший всех. Как подкоп в нужном месте, которое наконец вычислено.

– В кибуц, – припомнил Сандрик чудное слово.

Вовчик снова щелкнул языком о нёбо, да так, что Наташка отложила сигареты на врытый в землю блок.

– Ого. А что это такое? – И она стала перебирать в голове созвучные слова, как будто рифмы приближают к разгадке.

– Это как деревня такая, – спокойно ответил Вовчик и оглянулся на Сандрика.

– Ну я ж говорил, деревня! – оживился тот.

– В Израиле… – Вовчик приподнял бровь. С важным видом оперся локтем о колено, а на ладонь навалился подбородком.

– Ой. – дернулась Майка и застыла. – Да ладно! – едва шевельнулись ее губы.

– Фигня какая-то, – заявил Сандрик. – Вот прям завтра-завтра?

– Ну по-чти, – лениво протянул в три слога Вовчик.

– Ты такой смешной, Вовчик. – Майка расплылась в снисходительной улыбке. – То иврит учишь. То теперь Израиль да Израиль. Это ж надо все бросить и уехать. Так разве делают? На прошлой неделе, вон, папка твой два новых кресла домой заносил. Кожа, хвастался, чистая. Красное дерево, все дела. Кто так уезжает? Или не навсегда?

– Насовсем, – выдохнул Вовчик. – Или сейчас, или никогда. Папа так сказал.

Наташка молча протянула Вовчику сигарету, тот подхватил ее губами, и Наташка поднесла зажигалку. Дул слабый ветерок и тушил огонек.

– Ладонью прикрой, умелица, – съязвил Сандрик, и Наташка покосилась на него, а потом нарочито медленно отвернулась. Но ладонью зажигалку прикрыла.

Вовчик сделал пару коротких затяжек, и дело пошло. Вторая сигарета досталась Майке, которая долго еще держала ее на раскрытой ладони и разглядывала, как чудной экспонат.

– Господи, Майка, я тебя умоляю! – Наташка схватила сигарету. – Ну, открывай рот, а теперь губами держи. Да держи ты, блин! – И чиркнула поднесенной зажигалкой. – Втягивай, пока поджигаю. Дуреха! И не говори, что я мучаю тебя. Не хотела бы, ушла б сама. Ломаешься, а сама глазами голодными так и уставилась! – Весь этот словесный поток продолжался в моменты Майкиных неумелых затяжек и приступов кашля, который Наташка выбивала смелыми хлопками по ее спине.

А потом она придвинулась к Сандрику.

Сидит и смотрит. На лице – ухмылка. «Чего ждешь?» – думает Сандрик.

– Теперь за Вовчика в самый раз замуж, что скажешь? – сладко шепчет он. – Билет в жизнь.

Наташка молча протянула Сандрику сигаретку, свою тоже поднесла ко рту, пальцами придерживает. Ну и Сандрик свою у рта держит, глазами Наташку сжирает. Ненавистью и какой-то болезненной тягой ее одаривает, как дурак. А она – стена. Не пробьешь. Только уголки губ дергаются, как будто сейчас обсмеет его. А потом она вдруг к нему склонилась, кончиком своей сигареты в его сигарету уперлась.

– Ну, что застыл, ладонью прикрой! – говорит, не отводя ото рта сигареты и от него – прямого взгляда.

Сандрик и поднял ладонь, но самого в холодный пот бросило. А тут еще и Ворониха вспомнилась, Наташкин совсем тогда другой взгляд. Ее неуверенные попытки что-то начать говорить. Что-то было важно сказать.

Наташка поднесла зажигалку, и сигареты их окатило на стыке огнем. Они одновременно прикурили, не спуская друг с друга глаз. Показалось, что Наташкина рука с сигаретой на миг дрогнула. А потом Наташка внезапно потянулась ею к лицу Сандрика, приложила ладонь к его щеке, и он ощутил влагу ее губ на фильтре, выступающем меж пальцев и упершемся ему в кожу. А она не отнимала ладони и снова смотрела так, как тогда. Сандрик даже почувствовал тяжесть кирпича в своем кулаке. Ворониха скулила. И Наташка смотрела глазами щенка, и кирпич выпал из руки. Сандрик припал было к ее ладони сильнее, но Наташка так же внезапно сбросила руку и повернулась к ребятам, которые сосредоточенно разглядывали свои сигареты и выставленные прищепкой пальцы.

– Правильно, Вовчик, – Наташка затянулась, застыла не дыша и секунды через три выдохнула дым вместе со словами: – Надо валить!

Сандрика укачало. Он выдул клочья дыма, и ветром их вернуло к нему. Дым лег на щеки, просочился в глаза. Все они на районе казались друг другу жалкими и ненужными. Никому не сдавшимися. Таких, как они, выжигают, чтобы поле расчистить. У взрослых было болезненное, но давно привычное ощущение безвыходности, собственной ущербности. Миша раньше любил порассуждать про общество, в котором его ценили бы. Инга верила, что нелюбовь Миши оттого и проросла корнями, что никто его не ценил. Что все они варятся в одном котле. Что вина – собирательная, от каждого понемногу. И когда кому-то удавалось выбраться туда, на свободу, все замирали и завороженно смотрели на чудо.

– Вовчик, ты прям Бог! – призналась Майка, не верившая еще пару минут назад.

– Да ну, – отнекивался Вовчик, приняв осанку, достойную богов. – Всего-то другая страна.

– Хех! Всего-то! – Майка, не скрывая благоговения, мечтательно вздохнула и склонила голову к плечу.

Наташка молча и внимательно изучала Вовчика взглядом. Да и Сандрик был ошарашен. Учить иврит – это одно, а вот взять и смотать – это же какой-то смертельный трюк. Это как надо было извернуться! Категории радости или зависти куда-то отступили. Стали слишком мелкими. Было, действительно, ощущение близости божества, и всем хотелось помелькать в радиусе его воздействия.

– Это же по вашей еврейской линии, да? – поинтересовалась Наташка.

– Ну как бы да. Типа возвращение на родину, – замялся Вовчик.

– Кла-асс… – Наташка загрустила, но тут же кокетливо добавила, протянув к Вовчику руки: – Забери меня. Стану тебе женой! – И смеется так коварно.

– Маленькая еще, потерпи, – не особо отказывает Вовчик.

– Разве родина твоя не здесь? – спрашивает Сандрик, вскипая от милой такой беседы.

– Ну родился, вырос я тут. И что с того? Родина там, где ты свой. Папа говорит, в Израиле мы будем своими.

– Ну, это же пиздеж, – решился сказать Сандрик, и все мгновенно посмотрели на него.

– В смысле? – возмутился Вовчик.

– У мамы твоей фамилия еврейская – от мужа бывшего. Не еврейка она вовсе. Люди говорят. Чего молчите, все же знаете?! – И Сандрик в недоумении развел руками.

Майкина сигарета выпала из пальцев на землю. Наташка бросила короткий смешок в сторону, а Вовчик с недобрым прищуром уставился на друга.

– То есть что ты этим хочешь сказать, уточни? – Он подался угрожающе вперед.

– А то, что афера это чистой воды. Подделывание документов и все такое.

Сандрик едва успел среагировать на выпад Вовчика в его сторону. Багровый, с проступающими на шее венами, он придавил Сандрика к земле, и сорняк расцарапал тому щеку.

– Повтори! – прокричал Вовчик, но уже секунду спустя четыре руки с трудом растащили мальчишек в стороны.

– Че ты завелся так?! – Наташка трясла Вовчика, приводя его, разъяренного, в чувство. – Подумаешь, чушь сморозил. И что теперь? Кулаки в ход? Да тебя за такое поведение в твоем Израиле терпеть не станут! Это здесь нормально, а там за такое сажают. Назад отсылают. Ну вы оба дураки-и-и… – И Наташка осуждающе оглянулась на Сандрика.

Он отвел глаза. Противно стало.

– И вообще, знаешь что, Сандрик? – Майка в свою очередь вдруг завелась, засопела. – Дай человеку порадоваться! Порадуйся за него и сам. Он улетает, чтобы начать наконец жить. Не то что мы! – И Майка чуть не расплакалась: то ли от собственной и общей для них всех безысходности, то ли от переизбытка эмоций, которые обычно держала при себе.

– Остынь, Майка, – только и нашел Сандрик что ответить. – Не умеешь ты так. Перегреешься с непривычки.

– Замолчи! – Майкин выкрик распугал воробьев на ветках, она решительно встала, потянула за собой Вовчика и Наташку и пошла прочь. Вовчик по инерции встал, утаскиваемый Майкой, а Наташка даже с места не двинулась.

– Ты чего? – растерялась Майка.

– Я догоню, идите, докурю вот только, – тихо ответила Наташка.

Потухшую сигарету она снова зажгла, торопливо, без особого интереса докурила, смяла о блочный выступ, а уходить не уходила. Сидит, молчит. То сорняк иссохший сорвет, то камень подошвой пинает. Сандрик на нее смотреть не смеет. Иногда бросает быстрый взгляд на кисти ее рук: они, упавшие, в воздухе качаются.

– Думаешь, будь у тебя шанс смотать к черту на рога, не смотал бы? Так, чтобы намутить, подделать? Лишь бы смотать?

– Смотал бы, че.

– Вот и я тоже.

– А я не о том, – закинул Сандрик. – Пусть уматывает под любым предлогом.

– А чего тогда прицепился?

– Поза его божественная допекла. И то, как это нравится… другим… – Глядя в сторону, Сандрик ощутил на себе Наташкин любопытный взгляд. Она вдруг потянулась к нему рукой и играючи провела пальцами по расцарапанной, воспаленной щеке. Усмехнулась.

– Я вот точно смотала бы. Хоть в Израиль, хоть в Москву.

– К маме?

– Почему сразу к маме? Больно мне она нужна! Лучше, конечно, в Израиль. Там уж наверняка – свобода. А еще в Израиле всегда лето. И, говорят, там все улыбаются. На улицах незнакомцы друг с другом здороваются, представляешь?

– Ну-ну.

– Никогда не летала на самолетах. Каково это, интересно?

Сандрик молчит.

– Представляешь, с самолета в Москве схожу, адрес отыскала, в дверь стучу. И вот она подходит, в глазок выглядывает, а там девушка какая-то. Столько лет прошло. Не узнает ведь сразу, я почти уверена. Открывает, ну а я смотрю в глаза прямо, все смотрю, и смотрю, и смотрю. И она смотрит, смотрит, и ее вдруг как током. И вот мы такие – чужие-чужие, родные-родные, а я отворачиваюсь и ухожу. Бегу по лестнице вниз. И догнать она меня не успевает, кричит, зовет. И никогда больше с тех пор не увидит. И денег ее, грошей присылаемых, не нужно. Ведь все так просто. А вот нет, не просто: билеты дорогущие такие. Но я вот школу окончу, подзаработаю, накоплю. И полечу туда. За границы этого проклятого круга.

Сандрик молчит. Она встает, собирается уходить.

– И да, еще… – оборачивается. – Так часто теперь хочется, чтобы ты меня целовал. Как в тех фильмах. Но чтобы я потом очень легко смотала к черту на рога, даже если рядом, на пассажирском сиденье самолета, все равно будешь не ты. Но чтобы целовал именно ты, понимаешь? Вот такая фигня.

И ушла.