– Откуда он вообще взялся? Ну, дай лапу! Не умеет. Значит, ничей, – Вовчик увлеченно разглядывал дворнягу, почесывая ее за ухом.

– Ты же не заберешь его домой! – Сандрик знал об отношении Вовкиных родителей к домашним животным: в дорого отремонтированной квартире даже на людей в ботинках косились. Даже если те разулись.

– Я могу смотреть за ним, если он останется во дворе. Буду еду выносить. Обучу командам. Думаешь, он останется тогда во дворе?

– Странный пес. Он ведь откуда-то уже убежал. Корми не корми, а что у него в голове…

– Псы верные, не гони на него. Смотри, какой он славный: не то что Ворониха, – встал на защиту свернувшейся на асфальте дворняги Вовчик. А потом он вдруг сжал губы и сказал так прожито, сухо: – Захочу, и будет у меня домашнее животное.

Сандрик покатился со смеху, сминая упругую выцветшую траву под собой.

– Какое оно домашнее, если на улице жить будет?

– Зато мое. Мое животное. Я буду его опекать! – И Вовчик умотал за едой.

Сандрик сел на поребрик, притянул к себе пса, а пес боится, осторожничает. То попятится, то неуверенно шагнет навстречу.

А потом вдруг как уложит подбородок Сандрику на колени и в глаза смотрит своими, – а они круглые, большие, одинокие.

– Кажется, ты хромаешь. Ну-ка, покажи! – Сандрик смотрит: у собаки разодрана подушечка на задней лапе. Спекшаяся кровь почернела, а местами покрылась янтарными сгустками, в которых застряли мошки и муравьи, как в окаменелой смоле. – Эх ты, лечить тебя надо.

Тут внимание Сандрика привлек голос Кошмара неподалеку. Так на районе называли отца Никуши и Дато. Не потому, что люди боялись его, а просто натворил он дел кошмарных. Вздернув подбородок, он указывал на пса в руках Сандрика и, качая головой, говорил соседу:

– Племянница же не виновата. А теперь два дня уснуть не может. Плачет, под кровать заглядывает. Говорит, он точно там. А на улицу так вообще теперь не выходит. В окно смотрит, пса глазами ищет. Стрелять надо. Без вопросов стрелять.

Прибежал Вовчик и, отдышавшись, раскрыл сверток: хлеб, вареная картошка, рыба.

– Думаешь, поест? – Сандрик придвинул сверток, и пес стал жадно принюхиваться.

– Что, шпана, собаку нашли? Вы ее если кормить станете, она уже не уйдет. Мало у нас в округе собак, что ли?

Сандрик напрягся, глядя исподлобья на Кошмара, в мгновение ока вставшего над ребятами большой, затеняющей солнце глыбой.

– У нее рана на лапе. Выходим пока, – ответил Вовчик.

– А ну, показывай! – Кошмар заправски присел на землю и стал ловко рассматривать собачью лапу. – Ну так понятно: тут инфекция запущенная. Здесь просто так не выходишь картошкой.

– А что делать-то? – разволновался Вовчик.

– Короче, – Кошмар снова встал во весь рост, отряхнулся. – Ко мне веди завтра вечером. Вон в тот сарай на холме, видишь? Я там держу аптечку с разными мазями.

– А почему аптечка не дома? – осторожно закинул Сандрик.

– Когда охотишься в лесу, все должно быть рядом, под рукой. Умник. Да и чего мне больных собак домой таскать?

– Я приведу собаку, – уверенно пообещал Вовчик. – Завтра вечером.

Тем вечером Сандрик не пошел с Вовчиком. А еще через день сидел в беседке и слушал вместе с Майкой Наташкины истории. Думал о Вовчике, который не появлялся. О подложенном шприце. О псе с раненой лапой.

– … И тогда мы спустились в люк. А там вот такенный проход дальше! Можно вылезти из другого люка у того корпуса, представляете? Зря вы оба не пошли тогда с нами.

– И слава богу. Ты там что-то подхватила и неделю лежала. Зачем мне это? – отмахнулась Майка и оглянулась на Сандрика. – А ты чего такой странный сегодня?

– Это он просто влюблен, – бросила Наташка и слегка толкнула сандалией ногу Сандрика.

– Да уж, влюблен. – Он устало уложил голову на руки, развалившись на ржавом металлическом столе беседки.

– И в кого это? – поинтересовалась Майка.

Сандрик оглянулся на нее и посмотрел как на чокнутую: в кого еще, мол, дура? Но сейчас ему было даже не до Наташки. В памяти маячили глаза пса – большие, круглые, одинокие.

– Ну и? Вовчик подлечил свою собаку? – соскочила со щекотливой темы Майка. – Не видно его что-то.

– Так вот же он сидит, – Наташка резко потянулась вперед, заметив неподалеку Вовчика, сгорбившегося на горячем асфальте. – Елки-палки, и плачет ведь по ходу!

Вовчик уткнулся лицом в колени, его спина тряслась. Когда ребята подошли, он даже не поднял головы. Брюки его были разорваны, а нога расцарапана. «Плачет как сосунок», – подумал Сандрик.

– Что, больно?… – Наташка осторожно присела рядом. Сандрик впервые видел ее такой: участливой, проникшейся чужой болью.

– Она, оказывается, в подвале… – проговорил Вовчик, когда Наташкина рука опустилась на его затылок.

– Кто в подвале? Не понимаю. Да что не так, Вовчик? – не вытерпел Сандрик.

– Мы думали, сбежала. Радовались еще, – всхлипывая, продолжил тот. – Мол, даст всем спать по ночам. А то всё без умолку.

– Ворониха, что ли? – дошло до Сандрика наконец.

– Так она нашлась?! – оживилась Наташка. – Это она с тобой такое сделала? Зачем ты спускался в подвал?

– Отец послал, – Вовчик схватил первый попавшийся под руку камень, замахнулся и нервно бросил, стиснув зубы.

Майка ушла за бинтами. Не прошло двух минут, как она уже была снова внизу и, старательно промыв Вовчику ногу, обматывала ее.

–. И он говорит: на ночь, мол, теперь ее оставить надо, пусть в сарае поспит. А ты иди. Ну, я пошел. Просто на холмах задержался, ящериц искал. И тут как услышу: шаххх. И потом еще раз, контрольный. Оттуда, из сарая. Я побежал обратно. – Вовчик вытер нос о плечо, тыльной стороной ладони смахнул слезы. – Забегаю в сарай, а он там ее – в мешок, чтобы закопать где-нибудь. Потом сказал бы, что сбежала, знаю ведь! На меня оглянулся и ружье свое как наставит. Уходи, мол. Я начал кричать, зову на помощь. А псу-то ничего уже не поможет. Мертвый такой лежит. Кровь по мешку расходится. И Кошмар выстрелил прямо в крышу сарая, а она стала рассыпаться. Я испугался, повернулся, убегаю. Он еще кирпичами вслед кидался.

– Вот сука! – прошипела Наташка.

Сандрик молчал, сжав губы. «Вот и отомстил я», – подумал, хотя никакого удовольствия от мести и не испытывал. Только кислый вкус под языком. Чего-то не хватало, какого-то важного элемента, чтобы ощутить этот чистый, ничем не разбавленный восторг.

Девочки смотрели на Вовчика, на его вздрагивающую спину, на мелькающие дикие огоньки в его глазах. Сандрик смотрел в себя, и там, внутри, ему хотелось оправдания пролитой крови. И только кровь, пролитая в ответ, напрашивалась и маячила.

– А Ворониха-то чего тебя цапнула? – Наташка подсела поближе к Вовчику и положила руку ему на плечо.

Сандрик вскипел: Вовчика хотелось ударить. За его умение вызывать жалость. За то, что он сейчас не играл и даже не старался играть. За Наташку, которая жалела мудака, подбросившего шприц.

– А хрен ее знает. Цапнула, и все. Я едва успел убежать. Там же темно, лампочки все выкручены.

– Ворониху надо проучить, – вырвалось вдруг у Сандрика тихо и угрожающе.

– Ты чего? – Наташка подняла на него глаза. С того самого дня, как они подрались, Наташка стала именно так смотреть на Сандрика: прожигая себе вход внутрь, в самую глубину. Смотрит и молчит. Даже задираться почти перестала. Спокойный такой, внимательный, прожигающий взгляд. Сандрик не мог его терпеть.

– Давайте просто скажем старшим, пусть выгонят ее из подвала, – предложила Майка, человек спокойный и мирный.

– Ага, чтобы она снова по ночам спать своими завываниями и воплями не давала, еще чего! – бросил Сандрик. – Может, ты, Майка, еще и Кошмара просить станешь?

– Я такого не говорила, знаешь ли, Сандрик! – огрызнулась Майка. Сандрик с Майкой почти никогда не цапались. Но сейчас он жаждал поддеть всех.

– Да. Ворониху надо проучить, – заключил Вовчик, выпрямил спину, а потом и вовсе встал. Огонек в его глазах стал голубым, как на газовой плите. – Я готов прямо сейчас.

– Вы в своем уме? – запротестовала Наташка и тоже встала. – Там, во-первых, темно, и сама она – черная как смола. Поди разгляди ее. Во-вторых, опасно идти вот так с голыми руками на злую собаку.

– А мы не с голыми, мы с камнями пойдем. И вон те кирпичи прихватим. – Вовчик покраснел от гнева. Он теперь жаждал крови не меньше, чем Сандрик.

А Сандрик рванул в сторону битого кирпича, оставленного за ненадобностью у достроенного соседом гаража. Наташка побежала за ним, схватила за плечи и привычно легко повернула к себе.

– Чего привязалась? Не хочешь с нами, иди своей дорогой! Бери Майку и иди!

– Я-то пойду. Но и тебя отговорить хочу. Понимаешь, это плохо.

– Иди Вовчика отговаривай, слышишь? Бедный мальчик, всплакнул, в ласковой твоей руке нуждается.

Наташка ударила Сандрика кулаками по плечам и оттолкнула.

– Ты не возьмешь эти кирпичи! И камни собирать не дам, понял?!

– Ворониху жалко, что ли? Всех достала она. Да на нее Кошмара не хватает! Не тех собак этот идиот мочит. Она же бешеная, посмотри, что она с Вовчиком сделала!

– Она не бешеная, и Вовчик – не подарок! Может, она сама в темноте испугалась!

– Наташка, я тебя не узнаю, – признался Сандрик наконец. – Нет, ты как бы такая же дура неконтролируемая, как всегда, но сейчас борешься за животное, которое не дает житья всему кварталу. Ты чего это вдруг?

– Она живая. Вы ее до смерти забьете.

– Да, именно так, – сухо согласился Сандрик.

И тут Наташка схватила его за воротник и бросила на стену гаража, придавив Сандрика руками. Ну, он и не сопротивлялся. «Посмотрим, – думает, – на что она способна».

– Помнишь, как там было? «Он, я знаю, не спит, слишком сильная боль… Я даже знаю, как болит у зверя в груди». – И Наташка снова посмотрела на Сандрика, прожигая себе путь внутрь.

И его колени мгновенно стали ватными. Он осторожно потянулся ладонью к красной ее щеке, но тут Вовчик выхватил его из Наташкиных рук.

– Смотри, вот здесь целая куча. Собирай в этот мешок, – решительно скомандовал он.

И Сандрик насобирал целый мешок камней и ломаных кирпичей. На одном дыхании. Майка охала, качала головой, и только. А Наташка смотрела и молчала. Она молчала изо всех сил, пока у Сандрика не затрещали барабанные перепонки. Другая, совсем другая Наташка. Подмененная.

Первым на дело пошел Вовчик. Сандрик следом. А за ними безмолвно поплелись девчонки. Спустившись в подвал, все надеялись постепенно привыкнуть к темноте, но темнота, кажется, только сгустилась. В любой момент готовые схватиться за камни, мальчишки тихо опустили шуршащий мешок на землю. Воронихи не было слышно.

– Не подумали о свечке или хотя бы о спичках, – с досадой признал Вовчик. – Может, вернуться и взять дома?

– Не надо уже. Как есть, – решил Сандрик.

– Возвращаемся, ребята. Возвращаемся, и точка! – запаниковала Майка, которой мерещились силуэты в темноте.

– Вовчик, – Наташка снова положила руку ему не плечо, – может, ты опомнишься? Сандрик – ни в какую.

– Оставь меня! – Вовчик сбросил Наташкину руку, и Сандрик возликовал. «Не такая ты и нужная», – подумал.

Рычание послышалось совсем близко, в углу, у прохода, отчего ребята резко отпрянули назад и шумно потащили за собой мешок. И тут Ворониха залаяла вовсю.

Сандрик с Вовчиком, недолго думая, схватились за камни и кирпичи и стали закидывать угол, откуда доносился лай. Майка кричала, почти плакала. В страхе она и сама потянулась за кирпичом. А Наташка молчала, как будто ее здесь и вовсе нет. Но ее всепожирающее присутствие ощущалось и без света.

Сандрик кидал кирпичи, слыша, как попадает по живому мясу. Ворониха вопила, будто молилась. И еще он услышал другое. Слышал много и часто, между воплями Воронихи. Будто кто-то тонким голоском пищал. Но не Ворониха. Много кто пищал из того же угла, откуда вопила ворониха. И эти Наташкины руки, тянущие на себя тяжелый мешок. Ее руки, оттаскивающие Сандрика за локти. И ее молчание. И писк в черном углу. Писк, который Сандрик заглушал своим криком. И Вовчик, сопящий, почти смеющийся. И Наташка, которая все-таки здесь…

Когда вопли и жалостливое пищание стали постепенно стихать, а мальчики израсходовали почти весь свой запас кирпичей, Сандрик схватил последний кирпич и замахнулся в слабеющие звуки. И, наконец, затихло все.

Он тогда взревел, сжав изо всех сил кулаки, а потом повернулся и в полной темноте, наугад огибая стены и перегородки, выбрался на свет. С одышкой упав на ступени у входа в подъезд и спрятав лицо в коленях, Сандрик сглотнул так и не рассосавшуюся кислую слюну под языком и разрыдался, скуля, – точно как Ворониха. И кто-то там еще.

К нему поднялась из темноты Наташка, без слов присела рядом. Такая другая, взрослая. В лаву его не потянет. А он ей молится: помучай меня, отвлеки. Сровняй с землей. Что-то надо обязательно сказать. Нельзя так молчать. Полная тишина – она как беспросветная темнота. И в ней сейчас завоет Ворониха.