Не то чтобы в девяностых пацанов бритоголовых не водилось. Как раз наоборот. Но вот этот не был ни на кого похож. Он вообще чужаком был. Просто появился, как снег на голову, посидел на поребрике, а через пару часов смотал. Ни как звать, ни откуда, – но все настороженно присматривались. Особенно девчонки. Ну, те, у которых только вчера месячные пошли, а на завтра уже – планы, как, если что, вовремя развестись, чтобы молодость оставшуюся не загубить.

Ребята даже и не думали заговаривать с чужаком. Может, потому что он сам как бы давал знать: оставьте меня, я тут вообще не по своей воле. А Наташка себе места не находила.

– Да не нравится он мне! В том-то и дело! Просто странный. Интересно же, откуда он такой.

У Наташки не было отца. Автобус много лет назад сбил, уверяла мать. А сама потом улетела из Тбилиси в Москву, и Наташка теперь всем рассказывала, что маму на Красной площади трамвай переехал. И что сама она теперь – круглая сирота.

– Нет трамваев на Красной площади.

– Здрасьте! – И Наташка откапывала в старом фотоальбоме перепечатанную отретушированную открытку начала двадцатого века, выносила во двор. – Вон еще с каких лет ездили. Это автобусов на Красной площади нет, умники!

Бабушка Наташкина семечки во дворе продавала. Дома жарила и в миске глубокой спускала. Мальчишки обворовывали ее на бегу, пока она, сидящая на шаткой табуретке, успевала среагировать. «По-другому не продать», – вздыхала и мирилась бабка, а Наташка за семечки выбивала у воришек услуги.

– Завтра на весь двор крикнешь, что любишь меня. А я скажу, что больно ты мне нужен. А ты: ждать тебя буду всегда. И в конце еще извинишься.

– Совсем обалдела, я вообще горстку брал, и то по пути рассыпал, пока убегал!

И тогда Наташка применяла силу. Нет, рука у нее была совсем не тяжелая. Но воли – через край.

И вот чужак сидит на поребрике под палящим солнцем, такой непонятный, раскладным ножиком вытачивает из толстой ветки деревянный ножик. Голову бритую, загорелую, время от времени потирает и к Наташке приглядывается. Потому что не совсем понимает, чего она вообще хочет.

– Вот, вот, опять посмотрел!

– Это ты его просто достала. Видишь, глаза закатил? Сейчас встанет и уйдет, – пыталась отговорить Наташку от намеченной цели подруга.

– Майка, слушай! Мы сейчас поднимемся домой и через десять минут – назад. Дело есть.

Уже дома Наташка пыхтела под многослойным свадебным платьем матери, а Майка расправляла подол и обреченно качала головой:

– Зачем это все, не понимаю?

– Мама надеть не успела, так хоть я примерю. Зря, что ли, платье она покупала?

– У тебя даже грудь еще толком не выросла! Вот через год будет уже впору.

– Мой чужачок год там, внизу, не просидит.

Девочки выглянули из сырого подъезда во двор, а бритоголовый все еще вытачивал нож на прежнем месте. Голову набок склонил, насупился. Первая щетина по щекам, как иссыхающие ручьи по голым скалам. Годков бы пять-десять ему сверху, сказали бы про него: явно с фронта чеченского только вчера вернулся.

– Не смотри на него больше. И я не буду. Делай, как скажу, – бросила Майке Наташка, надевая белые перчатки. – Вообще, просто фату мою придерживай, подправляй. А я все сама сделаю.

– Сделаешь что? – насторожилась Майка.

– Не хочу волосатого! Лысого хочу! – неожиданно завопила Наташка на весь двор.

Оглянулись все. Даже куры за сетчатой перегородкой. Наташка запрокинула голову, сморщилась от фальшивых слез. И, к ужасу Майки, повторила убийственный набор слов. Так Майка и стала причастна к делу – пока причастилась, а потом поняла. С Наташкой всегда так. И Наташка с запрокинутой головой драматично зашагала вперед. Майка держала длинную фату и тоже почти плакала. Не потому, что по роли положено. Просто очень плакать хотелось. От дружбы такой Наташкиной, как сейчас сказали бы, токсичной.

– Наташ, а пошли не в его сторону, а от него? Или хотя бы параллельно. Ужас какой, стыд! Что мы делаем?! – Майка прикрыла лицо и засопела в ладонь.

– Разворачиваемся. Не хочу волосатого! Лысого хочу! – Наташкин голос невольно сорвался на хрип. Таким обычно достают до самого сердца. Ну, природа у хрипа такая – тут хоть химический состав «Инвайта» или «Юпи» с хрипотцой оттарабань – сразу как-то выстраданно, с надрывом получается. И, главное, улыбнуться еще так, чтобы навылет. Как будто Данила Багров только что разочаровался в своей подруге, доедающей вишневый пирожок в «Макдоналдсе»[8]. И улыбка его разочарования – в самое сердце же.

Сандрику Данила нравился. Особенно когда он под «Наутилус»[9] по снегу вышагивал. В Тбилиси снег выпадал раз в году. И Сандрик шагал под «Наутилус» по выжженной траве. Но ощущения почти те же. Главное, как ступаешь, куда смотришь. Музыка тебя поведет, подскажет.

И Наташка Сандрику нравилась тоже. Майку он молил все ему о ней рассказывать. Как она день проводит, что кому говорит. В одной школе учились, в одном дворе костры разжигали.

Однажды с музыкой в наушниках лез Сандрик на огромный, высокий гараж, отстроенный соседом для своего КамАЗа, а там по краям – прутья, рваные металлические листы, и крыша гаража покатая, и вот он придумал, что за Наташкой лезет. Чтобы ее спасти. «Дурак я, – думал Сандрик, – она и без меня справилась бы, и еще выше залезла бы». Но тогда он представил, что Наташка слабее, чем на самом деле. Что она позволит выручить ее. «Это значит, что теперь зверю конец», – играло тогда в ушах, и Сандрик, упивающийся собственной важностью, нагнетаемой ритмом песни, накрутивший себя, будто нужен Наташке, неожиданно ощутил, как все органы заработали на полную мощность. В нос ударил запах жженой травы; на крыше отдаленной панельки от ветра заскрипела разболтанная антенна. Сандрик оглянулся на нее, тотчас пересчитав все ее ребра. И внезапно почувствовал, как жизнь, будто кабина лифта, провалилась с высоты по нему-шахте. А потом ощутил эту вязкую, липкую влагу под трениками, которую раньше обнаруживал по утрам на простыне. Сандрик тогда сам чуть было не сорвался, едва ухватившись за край крыши. Но жизнь начала мерно накатывать обратно. И Наташка стала ему с тех пор еще важнее.

Сандрик позже перемотал кассету, включил ту самую песню, наушники Наташке на голову нацепил, и она сидит, молча слушает. А головой в ритм не кивает. И потом спокойно снимает наушники, передает ему. Глазами ясными смотрит в Сандриковы, полные ожидания, а губами: «И че?»

– Не нужен ты ей, вот честное слово, Сандрик! Ты какой-то… ну… меньше с тобой проблем, чем с другими. Понятный ты. Даже в зубы когда даешь – и то по делу.

– А ей какого подавай?

– А ей – чтобы сам от себя, чего хочет, не знал. Чтобы бабку ее обворовывал, чтобы уже заранее виноватым перед ней был. И ей сразу так хорошо становится, понимаешь?

– Нет.

– Вот и я тоже, – устало заключила Майка. – Но мне нормально. А у тебя крыша поедет.

В тот день Сандрик прятался в тени, прислонившись к бетонному блоку, врытому в землю, и смотрел на Наташку.

– Не хочу волосатого! Лысого хочу!

Она уже давно перестала Сандрика удивлять. Да и всех вокруг, казалось бы. Но это свадебное платье, эти выходки, вопли, голова, запрокинутая назад, и фата, неуклюже подбираемая Майкой, – как если бы играть в «Супер Марио», дойти до дракона, а он – не дракон, он – Наташка, и сейчас она прыгнет в лаву и убьется, чтобы саму себя победить. И ты вообще ни при чем. Ты просто иди своей дорогой, тут, мол, такое дело.

Сандрик не мог найти себе места. Внимание Наташки к чужаку раздражало, делало больно. «Это же я, – думалось ему, – я должен быть на его месте!» А Наташка совсем вошла в роль. Вокруг считали, что она над парнем измывается. Ну как бы да: измывалась. Но тут еще другое было. Наташка просто запала на образ парня: бритая голова, ножик, тяжелые ботинки. Ей нужно было непременно сровнять чужака с землей. Чтобы сначала заманить, а потом из себя его вывести, дав ему где-нибудь ошибиться. Не сразу же на него западать. И тогда терпению Сандрика пришел конец. Он рванул с места и, обогнав Наташку с Майкой, подбежал к чужаку. Просто встал перед ним и долго смотрел.

– Чего? Мешаю? – бросил тот, дотачивая нож ножом.

– Ты кто такой вообще? Здесь свои все. Иди откуда пришел! – Наезд Сандрика был, конечно, притянут за уши.

– А ты что, король двора? – огрызнулся чужак в ответ.

Сандрик услышал позади приближающиеся шаги девчонок, и упоение захлестнуло его.

– Тут никто тебя не знает! Может, ты – крыса из соседних кварталов. Завтра, небось, своих с «розочками» притащишь?

– Сандрик, че ты вообще влез? – услышал он Наташкин голос у самого затылка.

– Ну, притащу. Или, может, не притащу. – Чужак подкинул доточенный нож и ловко поймал его в воздухе.

Сандрик тогда схватился за ближайшую палку на земле и сделал два шага вперед. Чужак настороженно встал с поребрика.

– Блииин, ну просто на пустом месте! – Наташка вскипела: все пошло не по ее сценарию. – Сандрик, он у бабушки семечек не крал, ни к кому не приставал. Пусть себе сидит. Откуда ты взялся вообще?

Майка переминалась с ноги на ногу, покусывая губы и оглядываясь по сторонам.

– Слушай, пошли, а? – потянула она Наташку за руку в длинной белой перчатке.

– Да никуда я не пойду! – Наташка завелась, отдернула руку, ухватилась за Сандрика и развернула к себе. – Ты чего пришел? Что в тенечке-то не сиделось?

– Да что ты привязалась, иди давай! – Сандрик отвернулся и снова собирался было обратиться к чужаку, но Наташка с еще большей волей развернула его опять к себе.

– Бросил палку и ушел, говорю!

– Платье не порви, уж больно красивое для засранного двора, – поддел ее Сандрик, и она тут же яростно вцепилась в его футболку.

Наташка могла повалить сверстника-пацана, если сломаться и прогнуться под ее упорство. Глаза у нее становились звериные, челюсти смыкались. Но Сандрика тогда переклинило. Он схватился за Наташку и бросил ее на пыльную землю, протащив по рыхлой почве к деревянному забору.

Майка закрыла лицо руками, чужак вообще присел, потирая бритую свою голову.

– Ты – придурок! – не успокаивалась Наташка. – Ответишь за это! Слышишь?! – И она бросила горсть земли Сандрику в лицо. – Палки в колеса мне суешь…

Сандрик прижал Наташку к земле. Она вцепилась в его волосы и больно потянула их вниз.

– Что, у бритоголовых не за что ухватиться, правда? – Сандрик зло смеялся, сдавив ее щеки, отчего губы ее раскрылись, и хотелось впиться в них. В кровь рассечь.

– Да я тебя просто урою сейчас! – не унималась Наташка.

А потом как-то за одну минуту все и разрешилось: к чужаку из ближайшего подъезда вышла женщина, видимо, мать. Что-то ему суетливо сказала, он неохотно привстал, за что получил слабый, но вполне унизительный подзатыльник, голову на грудь опустил, мамины сумки на плечи закинул, и они вдвоем ушли в направлении автобусной остановки. Там и автобус, так совпало, сразу подъехал. И все дела.

А ножик деревянный так и остался в траве. Сандрик приметил его, отпустил Наташку, которая тут же, удрученная, вскочила, схватил ножик и расколол надвое о колено. А потом просто сбежал, скрылся за первым поворотом и выглядывал оттуда голодными глазами.

– Да хватит уже убиваться, Наташка, ушел твой чужак. Спектаклю конец! – бросила Майка и выдохнула, плюхнувшись на поребрик.

Наташка, будто обесточенная, без сил припала к деревянному забору, потом сползла на землю, легла набок и отвернулась, подметая волосами пыль.

– Знаешь, Наташ, а мне это уже надоело! Я после дня с тобой ночью спать не могу. Иногда хочется сквозь землю провалиться, – сказала Майка, оглядев Наташкино скрюченное тело. – Ну вот, загадила свадебное платье матери. Она прилетит обратно и глазам не поверит.

– Я уже повторяла не раз…

– Да не сбивал ее никакой трамвай, господи! Что ты, на самом деле, заладила? Она маме моей каждые три месяца деньги высылает, потому что бабка твоя не умеет их через «Вестерн Юнион» принимать. И носит мама их к вам домой.

– Лучше бы она там, в Москве, умерла. Так проще.

– Что ты такое говоришь?! – разозлилась Майка.

– Почему ты никогда не рассказывала мне про это? – Наташкин шепот стал совсем недобрым.

– Я вообще первое время думала, что ты обо всем знаешь. Что бабка давно рассказала. Это ты у нее спроси, почему не рассказывала. Или ты думаешь, что на семечках одних она тебя содержит?

– Почему никто мне никогда не рассказывал? И сколько она высылала?

– Да гроши там какие-то, впритык. Однажды даже маму просила сверху немного добавить.

– Не хочу волосатого! Лысого хочу! – снова, но уже едва слышно, забубнила Наташка. – Не хочу. – И немного погодя привстала с земли. – Ну, бывало же, она звонит, чтобы код продиктовать, а трубку берешь ты вместо мамы твоей. Значит, ты ее голос за эти годы слышала хотя бы раз? А я, получается, нет?

– Ну, бывало. – Майка пожала плечами, виновато съежилась и отвернулась.

– Как ты могла, Май?!

Майка, привыкшая к Наташкиным обвинениям, знала, что начинать оправдываться – себе дороже. Чужие оправдания заводили Наташку.

А Наташка снова легла на землю. Теребя пальцами мох на заборе, она замычала себе под нос:

– Я смотрю в темноту, я вижу огни…

– Это что-то новое у «Руки вверх»?

– Не помню.

– Пошли, платье отстирать попробуем. Да его, вижу, и зашивать нужно. А фату можно сразу выбросить. – Майка решительно встала и потянула Наташку за руку. Та даже не двинулась. Только спрятала лицо в землю. – Ну! Муравьи в ноздри залезут. Да что с тобой, Наташка? Ты сегодня бьешь свои же рекорды.

– Знаешь, я иногда представляю, как мама, вся в крови, лежит под трамваем. И под ней растекается багровая лужа. И мне больно, но ей в то же время по заслугам. Это же справедливо. За все нужно платить, так ведь, Май? – и Наташка впилась в Майку пронизывающим взглядом. – Иначе ведь все от рук отобьются. Главное же – за кем правда. Ну, что молчишь?

Майка уронила голову на грудь, утомленно выдохнула. А Наташка расплакалась. Только теперь слезы у нее были какие-то. ну совсем из воды. «Видимые такие, непридуманные», – выложила Сандрику позже Майка наедине, глаза выпучив.

А Наташка Сандрику потому и нравилась. Все остальные вокруг понятные были, и ее это бесило. Ну а с другой стороны, сам Сандрик от них далеко не ушел. Он и к чужаку-то прикопался, только чтобы Наташку обескуражить. Виноватым перед ней стать, как все остальные. А потом само понеслось: стало вдруг важно ее проучить. За все мучения, за то, что никогда не пощадит. Захочет – сломает. И она такая: сама в лаву, и других тоже за собой, если подцепит. В чем сила, Наташка?