От дома до места, где стажировалась Настя, был час пути. Пешком, автобус, опять пешком, метро и снова пешком. Каждый день Настя выходила в одно и то же время и точно знала, во сколько она будет на работе – ровно в восемь сорок пять. Все сыпалось, только если на дороге что-то случалось. Авария или сильный дождь, собиравший не только глубокие лужи, но и многокилометровые пробки. Или метель, тогда машины могли полчаса красться по небольшому отрезку, обычно занимавшему всего десять минут. В отличие от предприимчивой Жени, в таких ситуациях Настя просто терялась. Не то чтобы она не могла найти другой путь, просто такой вариант ей даже не приходил в голову. И она продолжала честно сидеть в переполненном автобусе или красться по гололеду, покрывшему знакомую улицу, даже не задумываясь сменить маршрут и пройти, например, дворами.

Сегодня был один из таких дней. Мокрый ноябрьский снег сковал движение на проспекте, самонадеянные водители медленно скрипели летними шинами. Те, кто уже успел переобуться, обреченно тащились следом. Насте повезло – нашлось свободное местечко в углу, где она и сидела, не обращая внимания на недовольство окружающих. Конечно, она тоже не была рада застрять в душном салоне, но, в отличие от людей вокруг, искренне не понимала, зачем тратить силы и нервы на возмущение. Чтобы отвлечься, Настя смотрела ролики на ютьюбе. Каналов у нее в подписках было множество, и все в основном были посвящены животным. Спасение, лечение, уход, забота, смешные истории. И даже блог одного бездомного, помогавшего уличным животным. У последнего, к большому сожалению Насти, давно не было обновлений, но она не отписывалась, надеясь, что рано или поздно ситуация исправится.

Настя вообще любила животных чуть больше, чем людей. С животными ей было понятно и спокойно. Она верила: животное не может обидеть, не может предать.

Исключением стала Женя. Насте нравились ее активность, умение тут же разговориться с кем угодно, не стесняясь и не подбирая слов. Она немного завидовала бойкой подруге, иногда даже хотела быть ею. Но стоило Насте попасть в ветклинику, где она проходила практику, увидеть несчастные глаза котенка, которого попытались утопить, или собаки, которую сбила машина, сразу становилось ясно: она на своем месте, такая, какой и должна быть.

Настя жила в своем маленьком уютном мире и не очень хотела из него выходить. Даже Женя, поначалу пытавшаяся вытащить Настю на какое-нибудь мероприятие в выходной или хотя бы просто погулять, смирилась. И даже иногда подыгрывала – честно смотрела видео, которыми Настя щедро снабжала ее на протяжении дня. Смотрела больше из уважения к подруге, чем из-за искренней заинтересованности.

В подборке этого утра были миленький щеночек, смешно танцующий попугай, лесники, спасающие дикую лосиху, парень, подкармливающий девушку сухарями… стоп.

Женя перезапустила ролик. В кадре появились пейзажи Москвы – внизу шумел мост, плотно забитый машинами, вдалеке в закатных лучах призраками стояли башни Сити. Парень за кадром рассказывал, что Москва не Питер и вылезти на крышу тут настоящий квест, но оно того стоит.

– Вот и птичек можно покормить! – сказал парень и перевел кадр на девушку с мятного цвета дредами, собранными в хвост и богато украшенными бусинами.

Девушка стояла на самом краю крыши, порывы ветра раздували ее пурпурный комбинезон, а в непроницаемых очках весело бликовало закатное солнце. Парень достал из кармана пачку сухариков, вскрыл и подбросил – содержимое волной взметнулось в воздух. Девушка среагировала моментально – бесстрашно прыгнула навстречу, вообще не боясь сорваться с крыши. Поймала несколько сухариков и приземлилась ровно туда же, где стояла. Она сунула сухари в рот, а те, что рассыпались по крыше, торопливо собрала и распихала по многочисленным карманам.

Женя отложила телефон и потерла глаза. Посидела немного, потом пересмотрела видео еще раз. Нет, парень кормит девушку. Может, шутка? Жене очень хотелось в это верить, но по спине уже полз неприятный холод. Проклятый эпизод с крысой на складе стоял перед глазами. Она знала ответ на свою эсэмэску Насте еще до того, как она написала.

«В смысле, кого я вижу? Парня. Ну и голубя. А что?»

«Да так, забавное видео», – ответила Женя и бросила телефон на стол.

Как-то мама рассказывала Жене про ее прабабушку, которая умерла еще до Жениного рождения. Та всегда была немного странной, в деревне ее даже считали ведьмой. Прабабушка могла днями пропадать в лесу, выходить на мороз в одном платье, не чувствуя холода. Прадед терпел – любил очень. Но в войну он погиб, а прабабушка окончательно помутилась рассудком: забаррикадировалась у себя дома и никого не пускала; в каждом ей чудился немецкий шпион или вредитель.

Женин мысленный органайзер услужливо отыскал запись – знание, почерпнутое из какого-то журнала. Сумасшествие может передаваться по наследству и через поколение, и даже через два. Жене такой расклад настолько не понравился, что она поспешила захлопнуть мысленный органайзер, схватила со стола чашку и залпом осушила. И зажмурилась, с трудом проглатывая застоявшийся кофе с молоком. Было настолько гадко, что Женя бросилась наливать себе воды. На столе требовательно завибрировал телефон. Женя прополоскала рот, сплюнула воду в раковину. И схватила телефон.

– Евгения, вы меня еще не забыли? – раздался вежливый голос в трубке.

– Ярослав Александрович? – Женя спешно поправила съехавшую с плеча футболку, как будто собеседник мог ее увидеть.

– Пожалуйста, называйте меня просто Ярославом, а лучше Яром, иначе я чувствую себя безнадежно старым, – усмехнулся в трубку мужчина.

Жене стало неловко: собеседник не был ей другом или хоть сколько-нибудь хорошим знакомым.

– Хорошо, Яр… – с трудом заставила себя произнести Женя.

– Славно. Как ваша нога? – И, не дожидаясь Жениного ответа, собеседник добавил: – Я надеялся позвать вас сегодня на чашечку крайне недурственного кофе. Как вы на это смотрите?

Женя покосилась на чашку, по стенкам которой стекала несвежая молочно-коричневая жидкость.

– Конечно. Где?

Женя проверила названный адрес по карте. Оказалось, что за продиктованным Яром адресом скрывалась одна из бывших фабрик, которую в последнее время активно облюбовывали предприниматели – представители креативного класса. Бывшие цеха теперь занимали магазины молодых дизайнеров одежды и ювелиров, разного рода мастерские, частные галереи двадцатилетних дарований. И маленькие кафе, в зависимости от замысла владельцев то угощавшие скворчащими на железных тарелках бургерами, то манившие редкими сортами пива или авторскими коктейлями, то пленявшие ароматом свежеобжаренных зерен.

Почему выбор Ярослава пал на подобное место, Жене было непонятно, под его образ больше подходил какой-нибудь солидный ресторан. Но в глубине души Женя была рада такому решению – московских ресторанов Женя как-то побаивалась.

Впрочем, как и Яра. Но отступать было поздно, да и глупо.

Оставив Насте на всякий случай записку, Женя переоделась, привела себя в порядок и вышла из квартиры.

* * *

В полумраке тихо гудел холодильник, в котором никогда не было еды. Полоска света, бесцеремонно пробравшаяся в щель между плотными шторами, тонула в матовой поверхности столешниц, на которых ни разу ничего не стояло. Яр сидел за столом, за которым никто никогда не завтракал, не обедал и не ужинал. Перед ним только что потух экран телефона. Яр смотрел поверх него – сквозь стеклянные стенки витрин для экспонатов, а экспонаты смотрели в ответ. Взгляды эти был недобрыми, но их обладатели чудесно приучились скрывать недобрые намерения за масками уважения и вежливости.

Яр был собран, на виске пульсировала напряженная венка. Он вынул из коробки, принесенной девушкой-курьером, черный слиток. Всмотрелся в матовую поверхность.

– Многие Тени покинули нас, – раздался тихий голос. – Хунды уж больно старательно зачищают от них Дома и Улицы!

Заговорил один из экспонатов – обломок ножки стола, на котором одним росчерком пера ломали человеческие судьбы. Яр не ответил – молча вынул из выдвижного ящика молоток. Легкий удар – и слиток обратился в пыль.

Яр смахнул ее на лист бумаги и подошел к экспонатам. Пыль медленно приподнялась с поверхности листа, точно притягиваемая магнитом, и потянулась к предметам, спрятанным за стеклом. Это, конечно, была не еда, но годилась на закуску Теневым, что уже не обладали собственными телами. Раздался довольный вздох, но взгляды, которые чувствовал на себе Яр, не стали благосклоннее. Он не боялся, но и не обманывался на их счет – обладателям, оголодай они окончательно, ничего не будет стоить сожрать самого Яра.

– В Городе очень тихо, – сухим женским голосом заговорила черепица старой башни. Как и сама башня, черепица много успела повидать, многое знала и хорошо умела исчезать до того, как это знание приводило к последствиям. – У нас давно не было ничего серьезного, приходится глодать останки своих же. А теперь еще и Путевод ушел от нас. Это весьма прискорбно!

– Особенно прискорбно, что от помощника не оказалось никакого толка, – подхватил голос, исходивший от обкатанных камней. Он звучал гулко, как воды реки, загнанные в плен подземелья и долгие десятилетия омывавшие эти камни своей обидой и злобой. – Разумеется, обрушенная резиденция целителей – это невероятный успех! Но, осмелимся уточнить, план состоял в другом. При всем нашем глубоком уважении, факты – упрямая вещь.

– Знаю, – отозвался Яр, которому такие разговоры и до провала с охотой на Путевода давались с трудом.

Голод подкрадывался к ним уже давно. Подкрадывался к нему. С каждым днем ощущение зимы, проникающей в кости, становилось все более явственным. А с ним воскресали и воспоминания, которые в сытое время Яр легко игнорировал. Но теперь они будили его по ночам, заставляя обливаться холодным потом. Заледеневшие руки и ноги, кожа, которую кости натирали до кровавых пятен, рези в желудке, в котором точно проворачивали угли, – все это снова было таким явным, что Яр метался по постели, кричал в пустоту комнаты, лишь бы избавиться от наваждения.

Нужно было срочно поесть. Нужно было поесть.

Нужно было устроить что-то такое, что сделало бы их всех сытыми. Настроения среди незванцев не давали больших надежд – гражданской войны не устроишь, даже на мало-мальски приличный бунт надеяться не приходилось. Могут разве что пакостить по мелочи. И передавать остатки Теней, чтобы хоть как-то поддерживать своих хозяев.

Яр расколол еще один слиток, и черные песчинки снова впитались в предметы за стеклянными стенками.

– Этому Путеводу достался сильный дар, что может серьезно ухудшить наше и без того шаткое положение, – глухо зазвенел голос ржавой арматурины, поднятой из затопленных подвалов заброшенной больницы. Обладатель голоса видел, что находится в комнатах, скрытых мутной толщей воды. Но даже другие Теневые не хотели этого знать.

– Мне это известно, – огрызнулся Яр. – И я над этим работаю. Путевод – ребенок, задень его юношеский максимализм – и он пошлет к черту и Хранителей, и свой дар. Его бездарный предшественник все-таки устроил цирк! – Предметы за стеклами смотрели на Яра с интересом, как смотрят стервятники на умирающего от жажды льва. Он медленно вдохнул и выдохнул, снова занося молоток. – В любом случае, Путевод – это моя проблема, и я ее решу.

– Что же насчет пищи? – поинтересовался мягкий женский голос из складок ткани, некогда висевшей на окнах того, в чей дом по ночам черная машина привозила заплаканных девушек. Привозила, но не забирала назад. – Нормальной пищи?

– И этот вопрос я решу, – твердо ответил Яр, разбивая еще один слиток.

– Мы полностью на тебя полагаемся! – проворковал в ответ тот же голос.

– Полностью! – затвердили голоса из-за других стеклянных стенок.

Яр отмахнулся, пыль от слитка вновь впиталась в предметы за стеклом, и те замолкли. Затаились в своих стеклянных клетках до следующего раза, который, как представлялось, будет куда менее дружелюбным. Яр понимал – во что бы то ни стало надо преуспеть. Перспектива присоединиться к предметам за стеклом, стать камнем или бумажкой ему откровенно не нравилась. Тишину нарушил сухой звук – кто-то шикнул за дверью. Потом еще раз и еще. Яр выглянул в коридор – в ответ на него уставились пустые глаза. В неестественно изогнутых руках замерла метла.

– Наконец решил побыть полезным? – Яр подошел ближе и окинул пол презрительным взглядом. – И давно ты тут?

Ответа не последовало. Юноша, больше похожий на странную белую куклу, не сводил с Яра мертвых глаз. Только пальцы сильнее сжали древко метлы.

Яр поморщился и вернулся на кухню, снял со спинки стула пиджак. Проверил в кармане ключи от машины, снова вышел в коридор – юноша стоял в прежней позе и продолжал смотреть на Яра. Тот взялся за ручку входной двери, но вдруг метнулся к юноше.

– Я предупреждаю, – прошипел он в лицо, на котором не дрогнул ни одни мускул. – Тебе лучше начать делать все, как я говорю, иначе ты его никогда не увидишь! Ты слышишь меня? Никогда!

Юноша попытался что-то сказать, но вместо голоса из едва приоткрытого рта вырвалось тихое сипение. Яр прыснул и отступил.

– Ну конечно. Чтобы все блестело, когда я вернусь!

Яр хлопнул дверью. Юноша оскалился в ответ, но послушно зашуршал метлой по полу.

Не то чтобы Яр ожидал легкой добычи. Действие в лоб ожидаемо не принесло нужного результата, но он не мог не попробовать. К тому же другие были правы – Дома целителей больше нет, а значит, другим Хранителям есть на что отвлечься. А подобранная сущность еще сыграет свою роль – Яр чувствовал, что оставить у себя это воплощение чужого безумия, бесцельно шатавшееся возле опустевшего Дома Путевода, было хорошей идеей. Он взял его с собой, несмотря на непрямо высказанное, но вполне очевидное неодобрение других.

Но прежде надо решить насущный вопрос. Утолить голод. И это было не то эгоистичное чувство, которым мучаются офисные работники в ожидании обеденного перерыва, а нарастающее отчаяние, подступающее помешательство, и Яр очень хорошо знал, что то, что он чувствует, – только начало.

Девушка-курьер, конечно, приехала. Яр и не сомневался. Едва ли она понимала почему, наверняка думала, что приехала просто из вежливости. Яр даже улыбнулся: наивная душа, хотя и сильная, надо признать. «Видящие» были желанной добычей и в каком-то смысле самой легкой. Свести их с ума, особенно тех, что отказывался признавать свои способности, не составляло труда.

Однако уже первые минуты встречи показали: все будет не так просто, как он надеялся.

Девушку Яр пригласил не в кафе. В свой антикварный магазин, прятавшийся между кирпичными зданиями бывшей фабрики. Обычно на стеклянной двери, спрятанной от любопытных глаз черной шторой изнутри, висела табличка «Закрыто». Яр открывал магазин только для потенциальных покупателей, которые выходили на него в основном через «полезных знакомых». Место для магазина выбрал не случайно – за креативными вывесками и толпами молодежи было куда проще спрятаться от лишних взглядов.

Он закрыл за собой дверь, затянутую изнутри тяжелой гардиной. Звуки улицы сразу стали намного тише – их проглотила ватная тишина магазина. Небольшая комната, аккуратно обставленная старинной мебелью, на которой высились различные статуэтки, вазы и часы. Все молча взирало на хозяина. Среди этих вещей Яр чувствовал себя гораздо уютнее, чем там, где ему приходилось жить. Он опустился в одно из кресел, прикрыл глаза и глубоко вдохнул запах полироли, пропитки от паразитов, старинной бумаги и дерева. У него оставалась еще пара минут, чтобы расслабиться, позволить себе хотя бы ненадолго ни о чем не думать. Знакомая приятная всепрощающая пустота.

Конечно, обстановка девушку удивила. Она наверняка готовилась к какому-нибудь светскому месту, даже глаза подвела. Но во всем ее образе читалось, что она пришла не очаровывать, а отдавать долг. Никаких неудобных изящных туфель, которые бы обязательно стерли ноги, никакой неуютной одежды, которую она бы по возможности незаметно оттягивала и оправляла. Никакой помады, которая превратила бы попытку отпить из чашки в настоящее испытание.

Девушка выглядела почти так же, как во все те разы, что приезжала с посылками. Разве что огромную бесформенную куртку с логотипом ее компании сменил цветастый пуховик.

Яр показал ей магазин, что-то соврал про то, как много времени уделяет своему делу. Сварил кофе в турке позапрошлого века, подал его в чашке из пошлого сервиза, про который тоже что-то соврал.

Он не переставал пытаться, хотя и понимал: девушку не удастся привязать к себе через эмоции. И дело было не в нем, в себе Яр не сомневался. Кажется, она была из тех девушек, что интересовались своими возможностями и способностями куда больше, чем поисками выгодной партии. Яр даже тихо выругался. Новый век никуда не годился – ни в незванцах, ни даже в молоденьких девушках теперь ничего нельзя было понять. Город тоже никуда не годился – слишком равнодушный, слишком замкнутый сам на себе, работать даже с негативными эмоциями тут было непросто. Но мысль о том, чтобы вернуться в родной город, Яр гнал от себя как можно дальше.

Приходилось работать с тем, что есть.

И, несмотря на все предубеждения против современного поколения, Яру все же удалось расположить к себе девушку: ей нравился кофе, восхищал магазин, а он, Яр, по ее же заверению, был приятным собеседником. Он подгадал момент, водрузил на лицо дежурную улыбку и красивым шагом прошелся по комнате.

– Я восхищаюсь такими, как вы, Евгения. Ваше поколение куда активнее пытается взять от этой жизни все, что им хочется, стремится к своим мечтам, это прекрасно! Я… поймите верно, я человек старой закалки, и для меня выразить восхищение, ничем его не подтвердив, неприемлемо. Так что не сочтите за навязчивость.

Яр ленивым движением потревожил кучку украшений, лежавшую на одной из полок. Он сложил ее за пару минут до приезда девушки, но делал вид, что перебирает не дорогие ожерелья и браслеты, а простую бижутерию. Наконец он вынул из кучки браслет, украшенный зелеными камушками.

– Примите от меня вот этот скромный подарок. Это не бог весть что, – Яр прищурился, рассматривая браслет так, будто вообще забыл о его существовании и теперь пытался прикинуть, откуда у него взялась эта безделушка, – но мне кажется, она милая. И к цвету глаз подойдет!

Спектакль удался.

Яр с улыбкой протянул браслет девушке, и она не отвергла подарок. Даже покраснела, надевая на руку. Хоть что-то, думал Яр.

Конечно, браслет был плохой заменой привязанности. Но это был долгожданный глоток сил. Яр чувствовал, как голод уступил насиженное место теплу, обжегшему сначала губы, волной пронесшемуся вниз по горлу и наконец топленым маслом расплывшемуся где-то под ребрами.

Хорошо, очень хорошо. «Видящие» очень сытные.

Яр проводил девушку и, сославшись на дела, задержался в магазине. Он вернулся в кресло, откинулся на спинку, вытянув ноги.

Ему было тепло и почти радостно. Появились новые силы, даже какой-то оптимизм.

Он больше не будет голодать. Смерть будет обходить его стороной раз за разом, ему всегда будет удаваться ее перехитрить. Он будет жить вечно. И никогда больше не будет мучиться так, как было всего каких-то… Яр даже поправился в кресле. Почти восемьдесят лет назад! Яр даже улыбнулся. Он точно будет жить вечно!

* * *

Еда.

Есть.

Мысль о еде кровоточащей язвой запульсировала в его голове, выдавив все другие желания. Ничего больше не хотелось так сильно. До недавнего времени книги оставались последней надеждой, но однажды Славик наткнулся на описание званого ужина и вырвал эти страницы – пламя буржуйки, такое же голодное, проглотило их за считаные секунды. Славик забросил чтение. Стало сначала невозможно, а потом как-то все равно. Мать тенью скользила вдоль стен, он с трудом ее видел. А потом ему стали чудиться другие силуэты, змеившиеся по полу, с которого уже давно содрали паркет, ползавших мимо призраков мебели – отпечатков от комодов и шкафов на стенах. И Славик окончательно перестал различать сон и реальность.

Он уже давно никуда не выходил и даже не вставал. Мать сначала пыталась его как-то теребить, но потом перестала. Славик лежал в кровати и смотрел на заиндевевший потолок.

Не получалось больше думать ни об отце, защищавшем город на передовой, ни о далеких экспедициях, куда Славик мечтал отправиться, когда «все закончится». Думать вообще уже почти не получалось.

Тишину опустевшего дома, тонувшего в снегу и бесконечных сумерках, нарушал только пульс метронома. Иногда он заходился – и вскоре за окнами начинали грохотать взрывы. Далеко или близко – Славику это уже было не важно. Он, кажется, даже разучился бояться. Он не понимал, день или ночь за завешенным окном. Он больше не слышал шагов матери. Ушла на работу или здесь? Пару раз пытался позвать – но ответа не было. Он не мог понять, как давно он ее звал, когда вообще он слышал ее шаги в последний раз.

В какой-то момент ослабшее тело, завернутое во всю одежду, какую они нашли в доме, вдруг перестало болеть. Оно стало как будто полым – внутри не было органов, их заменяла странная тянущая пустота.

И когда эта пустота уже приподняла Славика над постелью, когда звуки окончательно затихли и даже стук метронома затерялся в сгущающейся темноте, Славика вдруг тряхнули и резко вернули обратно.

Он не сразу понял, что случилось. На какое-то время все снова замерло. И вдруг в шаткий забор из зубов, едва скрытый за пересохшими губами, требовательно стукнулась ложка. Забытое тепло обожгло горло, разлилось по телу, возвращая чувство реальности. И боль. Славик застонал, а его опять тряхнули, и его тепло окружило – кто-то порывисто обнял его тело.

– Мама?

Объятия стали крепче, потом ослабели, и Славика снова поглотила тьма. Но теперь это была другая тьма, в непроглядном мраке что-то появилось. Мысли. К Славику стали возвращаться мысли. Мама. Он думал о ней. С каждой ложкой тепла, в котором иссохшая память постепенно узнала бульон, он наполнялся, снова пытался разместиться в жизни, из которой его почти выдавило. Возвращение давалось с едва выносимой болью, но мысли о маме, о ее заботливых руках, обрабатывавших его раны, омывавших его тело, но главное – кормивших его, вынудили боль и болезни разжать лапы. В комнате стало светлее – топилась буржуйка, Славик смог различить за ней на столе лампу и понял, что заботливые руки принадлежали не матери. В изможденной женщине в сером платке он узнал тетю Соню – мамину родственницу, жившую на той стороне реки. В прошлой жизни тетя Соня была библиотекарем, в этой жизни – обходчицей. Шагами в замолчавших квартирах, но чаще – последним свидетелем.

Славик стал счастливым исключением. Тетя Соня поила его жиденьким бульоном, давала по две-три ложки в день, несмотря на все попытки выпросить больше.

– Помрешь, отравишься! Потерпи, надо сначала перетерпеть, – увещевала его тетя и в пример сама ела только несколько ложек в день.

Славик спросил о матери, кормит ли Соня и ее, на что тетя сообщила радостную новость:

– Мама в стационаре, ее там откармливают как положено! Вот поправишься – мы с тобой к ней сходим!

Это придало Славику сил. Нужно было опять сидеть, нужно было опять ходить, нужно было опять жить. Нужно и уже почти что можно: каждый день порция супа росла, скоро к нему прибавился хлеб, и Славик подумал, что война вот-вот кончится, что еще немного – и снова мир. Странной была только тетя – горячий суп ей нравился куда меньше, чем черствый хлеб, где от хлеба-то было одно название. Славик не понимал, но для себя решил, что всему виной тетина работа – тяжелая и часто неблагодарная, но очень нужная.

Скоро Славик смог помогать тете. Когда он впервые взял санки и пустое ведерко, чтобы сходить за водой, тетя вдруг взяла его за плечи, глянула на него своим странным взглядом, какой у нее бывал, когда она разливала суп по жестяным мискам, и тихо сказала:

– По дворам не ходи, по сторонам лишний раз не смотри. И ни за кем, слышишь, ни за кем не увязывайся, что бы ни обещали.

– Даже если еду? – удивился Славик.

– Тем более если еду, – страшным голосом сказала тетя.

Славик вышел на лестницу, уверенный, что тетя уж слишком волнуется. Про бомбы и убитых, про падающие дома – это Славик понимал, но зачем по сторонам не смотреть? Он поднял голову – выше по лестнице лежал человек и не двигался. Несколькими ступеньками ниже блестел льдом перевернутый бидончик. Славик опустил голову и больше не поднимал до самой колонки. Не смотрел на черневшие тут и там силуэты. Не смотрел на скелетные промерзшие пальцы, скрывавшиеся в обледенелых варежках, черпачки и ковшики, трясущиеся в попытке дотянуться до дна обледенелой пробоины прямо посреди реки. Никто ни с кем не говорил, замерзающие фигуры со смиренным отчаянием ждали своей очереди, но с какой-то неистовой волей к жизни черпали воду в принесенную посуду. Лица замотаны шарфами, платками, кто во что горазд. Славик думал, есть ли среди них соседи, друзья или одноклассники, но узнавать не пытался. Упорно глядя под ноги, тащил по сугробам санки, боясь только на кого-нибудь наткнуться. Все казалось ненастоящим; еще когда они выходили с мамой, а было это всего месяц назад, все было не так. А теперь множество черных силуэтов на земле, до которых никому не было дела, метровые сугробы, до которых никому не было дела тем более. И тишина, прерываемая только скрежетом шагов, гулом самолетов и артиллерийскими залпами.

Однажды тревога застала Славика прямо на улице, и он спрятался от очередного налета в арке дома. И увидел, что многие люди по улице так и продолжали брести куда-то, будто не замечали ничего. Свист – и соседний дом разнесло в клочья, накрыв всю улицу пыльно-снежной волной. Славик вжался в шершавую стену и просил только, чтобы ни одна бомба не попала в стационар. Даже не в дом, в стационар. Там мама, он должен к ней еще прийти.

Бомбы падали и падали, Славик зажал уши руками, сполз по стенке и сидел так, оглушенный грохотом, пальбой и самолетным гулом. «Нельзя больше терять времени», – билась мысль сквозь бетонную крошку и снежную пыль.

Когда успокоилось, Славик выбрался из убежища и, как мог, заторопился домой. В былое время он бы бежал, сейчас ковылял, задыхаясь, волочил за собой опустевшие санки. Это было неважно, важно было идти к маме прямо сейчас, сколько можно уже ждать.

Он ввалился в подъезд, не успев даже порадоваться, что ему, Славику, после такого налета еще, в общем-то, было куда возвращаться. Он искал тетю, знал, что она уже должна была вернуться с ночного обхода. Мысли, что бомбежка могла застать тетю где-то еще, как и то, что она могла ее не пережить, Славик просто не допускал. Не могло так быть, ведь только тетя знает, где мама.

Славик не нашел тетю в квартире. Хотел поискать ее на верхних этажах, но страх остановил его, и тут же накатила слабость, и Славик опустился на холодные ступени.

Внизу послышалась какая-то возня. Шорох и приглушенные голоса, в одном из них Славик вроде узнал голос тети. Заставил себя спуститься вниз и перегнуться через перила. Там была только лестница в подвал – его давно не запирали, использовали как бомбоубежище, только в опустевшем доме мало кто туда теперь спускался. Кто остался – оставался у себя в квартире. В убежище мерцала лучина, от нее на заледенелой плитке плясали неровные черные тени.

Первой показалась тетя, точнее, ее спина. Она волоком тащила какой-то мешок, с другого конца мешок подталкивал мужчина до того тощий, что вся одежда на нем – нечистая гимнастерка и посеревший ватник – висела как на неудобной вешалке. Мужчина первым заметил Славика, выронил мешок. На мальчика уставились мутно-серые глаза, слишком крупные для вытянутого лица и наполненные блеском, от которого Славику стало жутко. Тетя заметила перемены в лице помощника, тоже обернулась. Ее кусок мешка выскользнул из ее рук, глухо ударился о плитку. Тесемки ослабли, и из черноты высыпались пряди вьющихся волос.

К горлу Славика подкатила тошнота. Он отступил, еще толком не осознавая, что в увиденном было слишком много знакомого.

– Славик, ты чего не в квартире? А, Славушка? – ласково позвала его тетя, и ничего страшнее этих слов Славик не слышал.

– Тетя Соня… – голос предал Славика, звучал неестественно, будто принадлежал не ему. – Где мама?

Тетя как-то нервно кашлянула, ее взгляд, такой же блестящий, бегал по лицу Славика.

– Я спасти тебя хотела. Спасти, – вдруг тихо прошептала женщина, теряясь между осознанием очевидной реальности и попытками убедить себя в правильности своего поступка.

Славик отступил еще и прижался к стене. К горлу все еще подкатывала дурнота, на вкус теперь отчаянно напоминавшая тетин суп.