Уверена, меня они не планировали, а просто были неосторожны… Позже не решились взять грех на душу. Мать, должно быть, так намучилась с шебутными задиристыми мальчишками, что раз и навсегда сказала себе: больше никаких детей!

Но я случилась. Я появилась, когда родителям было за тридцать, как мне сейчас. Братья старшие, погодки, и у меня с ними большая разница – десять и одиннадцать лет. Лет с шести у меня появились свои обязанности по дому: прибраться, посуду, полы помыть и выгладить все белье. Я простодушно справлялась довольно быстро, и братья подкидывали мне свои дела, физически выполнимые, и если я не сделаю или сделаю плохо, то братья непременно получат взбучку от родителей, ну а я от братьев. Порой я пряталась на сеновале и плакала, считая себя Золушкой, ждала принца, который меня спасет… Бывало, лежала там, в душистом колючем сене, и писала в дневнике о том, как несчастлива и нелюбима в собственной семье. Мой будущий возлюбленный представлялся мне почему-то светлым, таким… пшеничным и с бородушкой, тоже пшеничной. И почему-то в свитере крупной вязки и с большим рюкзаком за плечами. Я даже нарисовала его на последней странице дневника и часто потом рассматривала…

Вода у нас в доме появилась, лишь когда я пошла во второй класс, до этого воду таскали. Была у нас и корова, и коза, они нас спасли в полуголодные девяностые, особенно коза. Отец купил козу, и на ее молоке мы, худющие, окрепли, щеки наши порозовели.

С первого класса меня приставили доить козу. Конечно, я с малых лет рвалась в город, в цивилизацию. Я видела красивую жизнь по телевизору и тоже хотела так жить. И когда приехала в Москву, стеснялась того, что родом из далекой сельской местности, и особо про это не рассказывала. Устроилась на работу по специальности – журналистом в журнал, потом на полставки в еще один. Познакомилась с Алексеем. Я завела в журнале рубрику «Кем быть?» и брала интервью у людей разных профессий. Алексей – врач-анестезиолог, родом из Подмосковья. Через полтора года мы решили, что нам удобнее и дешевле жить вместе, и сняли однушку, за которую платили строго пополам.

Отец с матерью до сих пор не знают, что я живу с мужчиной, думают, что по-прежнему снимаю квартиру со Светланой, моей подругой-бухгалтером. Алексей возил меня к своим родителям, и мы пару раз принимали их у себя на съемной. Я раскрылась как потрясающая хозяйка, вспомнила все, что мы когда-то делали с мамой, – готовили много и сытно, чтобы прокормить наших мужиков. Родителям Алексея я понравилась, особенно его матери, и она принялась тихонечко нашептывать сыну, что «пора», что я – хороший вариант. Но Алексей не спешил.

Братья мои женились. Старший «догулялся» в довольно юном возрасте, и какое-то время молодая семья жила с нами, мой племянник появился на свет в родительском доме. Брату с женой отдали мою комнату, а меня выселили в проходной зал на диван. Жена брата спала и видела, чтобы жить в городе, хоть в ближайшем ПГТ, с удобствами, без свекрови и без скотины. Вскоре мой отец к своему юбилею получил, как заслуженный комбайнер, квартиру, и старший брат с семьей уехал жить туда.

Средний, насмотревшись на тяготы отцовства, долго не женился и жил с нами, работал вместе с отцом. У брата были разные женщины, некоторых он приводил к нам домой, и все как одна, желая угодить нашей маме, с порога суетливо и со счастливой улыбкой впрягались в хозяйство. Но быстро поняв, что у брата нет намерения создавать семью, покидали его, бывало, что с криками и скандалом. Только одна сильно задержалась, улыбалась из последних сил, ждала, ждала, и даже я, ребенок, чувствовала, как ей больно и как она старается это скрыть и уговорить себя, что счастлива. Но однажды и она перестала приходить.

Рита звали ее. Она единственная, кто по-настоящему обратил на меня внимание. Научила вязать крючком круглые салфетки, и мы вместе сшили мне красивые вещи на маминой старой швейной машинке. Рита гостила у нас подолгу, потому что работала неделю через неделю. Моей маме она очень нравилась. Когда Рита уезжала от нас на рабочую неделю, мама каждый день твердила брату, чтоб он женился, но брат отмахивался. Да и правда, зачем жениться, если женщина и без того принадлежит ему безо всяких усилий с его стороны. Дошло даже до того, что брат перестал ездить за Ритой в воскресенье вечером или понедельник утром – она сама добиралась до нас на рейсовом автобусе. Она делала со мной уроки, мы вместе ходили в баню, где я тайно любовалась ее красивым телом и мечтала стать ею, когда вырасту.

Неделя без Риты тянулась долго… И когда она приезжала, это было настоящее счастье! Конечно, не все время она проводила со мной. Когда брат возвращался с работы, они, поужинав, куда-нибудь уходили, в клуб или гулять, и меня с собой не брали. И спали они тоже вместе. Но однажды Рита легла со мной, мы обнялись и уснули, а утром она, наскоро позавтракав, уехала, тоже на автобусе. И она не спросила, как обычно, что мне привезти. И больше уже к нам не вернулась.

Она и была та единственная, самая настоящая, любящая и чистая сердцем, и брат, скорее всего, тоже это понял, когда она ушла, но разве мужчина признается в том, что ошибался?.. Он, конечно, не попытался ее вернуть, но мучился и искал утешения у других женщин. И одна из них его на себе женила, да так искусно, что брат и не понял, кажется, ничего. В приданое он получил двоих ее детей от разных отцов, разваливающийся дом, покосившийся забор. Жена вручила ему молоток, и брат как миленький принялся все поднимать.

Женщина с двумя детьми была та еще командирша, она повелевала, широко улыбаясь, и была у нее тайная награда, которой она могла одарить моего брата, если он хорошо потрудится и ничем ее не огорчит. Я к тому времени уже заканчивала школу, уже понимала, что это за награда… Но не понимала я одного: как можно было променять ту, стройную, добрую, красивую, на эту низенькую, квадратную, коренастую, громкоголосую… и где здесь любовь? И что такое любовь?.. Я описала Риту в своем дневнике, назвала ее русалкой из-за волос и феей из-за ее доброты. Еще я написала, что хотела бы, чтобы она была моей сестрой, а лучше – матерью… И мне стало стыдно, и я испугалась, что моя мама найдет и прочитает и очень на меня обидится, и запрятала тетрадь подальше – сделала тайник на сеновале старой бани, куда уже много лет не поднимался никто и даже лестницы не было. Я взбиралась по округлым потемневшим бревнам босая – чтобы ноги не скользили, доставала заветную жестяную коробку из-под чая, которую выкрала из кухни. Чтобы тетрадь не погрызли мыши, я прятала ее в коробку, а коробку прятала в духовке старой плиты, которую почему-то втащили когда-то на чердак, да так она там и стоит… Тетрадь приходилось сворачивать в рулон, чтобы она уместилась в коробку, и плотно закрывать крышкой.

Когда я училась в старших классах, к отцу зачастили отцы моих ровесников. Сначала я не поняла, зачем они приходят, но однажды услышала, как родители шушукались поздним вечером, думая, что я сплю. Они выбирали мне мужа, прикидывали, кто лучше, у кого какой дом, у кого какие гены, у кого в семье отъявленные алкаши, у кого не очень… Готовили меня в невесты. Только одного отец с матерью не сделали – меня не спросили.

Училась я всегда неважно. За домашними делами у меня не оставалось ни сил, ни желания на учебу, я перебивалась с двойки на тройку, и от меня никто не ждал, что я способна поступить в высшее учебное заведение. У нас в семье это как-то даже было не принято…

Но только я представила рядом с собой всех этих неугодных мне мужчин, которые совершенно не похожи на моего пшеничного принца в вязаном свитере, – сразу же взялась за учебу. Я сосредоточилась на гуманитарных науках и сумела поступить на бюджетное отделение журфака.

Родители такого не ожидали, но очень мною гордились. Хоть и теряли помощницу по хозяйству, зауважали меня, ведь я единственная из семьи смогла пойти много дальше огорода, коровы и козы. Пять лет я жила в общежитии института, за это время осторожно училась быть городской. Чтобы не выдать в себе деревенщину, я больше молчала и слушала, и за мной закрепилась слава, будто я умная, вдумчивая, мудрая не по годам. Когда меня спрашивали, откуда я приехала, я называла то самое ПГТ, где жил старший брат с семьей. И лишь познакомившись с Алексеем, через некоторое время призналась ему, что родилась и выросла в селе. Мы прозвали его «Мухо-сранском». Леша спросил однажды: «Как уж там называется… ну, тот Мухосранск, где ты родилась?» Я ответила, он заметил, что «Мухосранск» звучит лучше, мы поржали и так стали называть мою родину. Хоть и больно это, но смотреть надо только вперед: меня полюбил хороший мужчина с хорошей профессией, почти что москвич, и я уже давно городская: выгляжу так, будто выросла в семье модельеров, делаю маникюр и хожу на йогу, мои волосы блестят, обувь и сумки только кожаные, и на мне всегда хорошее белье. Со мной сотрудничают много изданий, как журналист я хорошо себя проявила и продолжаю преуспевать в профессии. И девушка из деревни уехала, и деревня из девушки тоже.

В своем «Мухосранске» я была очень давно. Туда далеко и долго добираться, если на поезде, а если на самолете, то очень дорого и от аэропорта ехать часа три на машине. Родители однажды приезжали ко мне, когда я еще снимала квартиру со Светланой. Они до сих пор присылают посылки – соленья, закуски, варенье на мой прежний адрес… Мне звонят нынешние жильцы той квартиры, я иду за извещением и получаю на почте огромную коробку, и мне неловко перед людьми в очереди и перед работником почты… Мне кажется, что по размерам коробки понятно, что внутри находятся банки, а раз так, яснее ясного, откуда я понаехала… Дома, конечно, мы с радостью съедаем мамины шедевры, но я все же предпочла бы купить соленья в супермаркете, как истинная москвичка…

Не любила я получать посылки из дома. Однажды я забрала такую посылку, еле дотащила, шутка ли – четыре литровые и две по ноль семь! И поставила у нас в прихожей коробку. Леша, когда вернулся, открыл ее без меня и очень хвалил потом моих родителей за лайфхак: не знаю, чья идея – матери или отца, но они поставили банки в коробку и залили все строительной пеной. Ай да родители! Раньше мама в десять слоев газет заворачивала, тряпки меж банок подкладывала, а все оказалось так надежно и просто! Нет, явно кто-то подсказал им, сами бы не додумались.

Я гнала от себя чувство вины перед родиной и родителями, убеждала себя, что все – временно, и как только Алексей сделает мне предложение, моя родина перестанет быть «Мухосранском», мы поедем к отцу с матерью, и этот тихий затянувшийся обман наконец закончится…

Но Алексей не спешил создавать семью, решаться на ипотеку и родить хотя бы одного ребенка. Как и Михаил, парень моей подруги Светы, с которой мы когда-то снимали вместе жилье… Иногда у нас с нею случаются панические атаки на тему замужества. Мы совместно выбираемся из этого неприятного состояния не то сомнения, не то отчаяния. Как мы выбираемся?.. В пятницу вечером сидим в кафе за дальним столиком, потягиваем мартини, лопаем роллы и курим кальян. Сначала каждая из нас выговаривается, подробно рассказывает о своих чувствах и страхах, затем мы, оказавшись в еще большем отчаянии, пускаемся в оптимистичные рассуждения о том, что если мужчина не хочет, он уходит, а наши ведь не ушли, все еще с нами, выходит, они нас любят, а нам все неймется, большего хочется… Мы выбираем страдать, вместо того чтобы чувствовать себя счастливыми… Роемся в телефоне, выискивая различные мастер-классы для женщин, но всякий раз выносим вердикт: да ну, дорого! Можно и бесплатные лекции послушать, и книги бесплатные почитать. И никогда не находим на это времени. Уже потеплев от мартини, почувствовав пьяную мягкость в теле, мы смеемся и плачем и приходим к одному и тому же выводу: какие мы дурочки! Такие беспомощные, такие никчемные – и за что нас только любят и терпят столько лет? Ах, какие золотые мужчины нам достались! И за какие такие заслуги? В который раз перечисляем одни и те же поступки, подарки, скупые слова любви, которые они нам время от времени говорят… Просим счет, расплачиваемся, вызываем такси и возвращаемся каждая в свою однушку, чтобы в очередной раз лечь в постель с нашими любимыми мужчинами на надувной матрац, который очень удобно перевозить с хаты на хату. Мы стараемся не обрастать вещами, жить налегке. Без подробностей. Без домашних животных и без детей…

Однажды мы встретились в четверг. Не помогли нам ни алкоголь, ни разговоры. И мы ничего больше не придумали, как поставить наших мужчин перед фактом: завтра едем на природу! У себя дома каждая из нас с порога устроила истерику. Видимо, истерика Светы была короче моей, потому что довольно быстро Миша позвонил моему Алексею, и они долго обговаривали, куда нас вывезти, чтобы угомонить. Я достала с балкона палатку, которую мы купили, когда только еще начали встречаться, и так ни разу и не использовали. Долго и молча искала спальные мешки. Алексей пару раз сунулся было ко мне со своей помощью, но я не отреагировала, и он пошел спать. А когда рядом с ним прилегла я, он обнял меня, и мне стало неприятно и мерзко. Захотелось не просто убежать от него, а исчезнуть вовсе. С этими нехорошими мыслями я то проваливалась в сон, то просыпалась, чувствуя себя самой несчастливой на свете. Я еле дождалась утра и кое-как собралась в дорогу.

Просторный багажник «универсала» был слишком велик для нашего скарба. Нам хотелось тишины и покоя. Купили накануне быстрорастворимых супов и хлеба, выехали рано утром в пятницу, проскочили городские пробки и полетели по идеально ровной федеральной трассе. Дорогой мы со Светланой дремали, Алексей и Миша менялись за рулем. Один раз остановились заправиться и выпили кофе, после чего воспряли духом, повеселели, и уже никто не спал, мы предвкушали тихое доброе удовольствие на Селигерских озерах…

Озера Селигер – прекрасные вдохновенные места! Если смотреть на карту – озера причудливых форм. Там шумно-густые лиственные и душисто-сухие хвойные леса! Там, у самых берегов, следы от кострищ. Там, у самых берегов, бывает мусор, окурки и блестящее разноцветное конфетти. Летом человек особенно тянется к природе, но всякий приезжает к ней со своей целью. Далеко не каждый способен сидеть один, слушая ветер и глядя на воду. Люди хотят потусоваться, выпить, оттянуться – так они расслабляются. А еще они включают музыку, кричат и, восторженно матерясь, плюхаются в озера. И озера принимают всех: и больших, и малых, и мужчин, и женщин, и худых, и толстых, и трезвых, и пьяных. Озера принимают в себя людей, даже тех, кто не умеет плавать.

В пятницу днем хороших мест для лагеря было немало. Набросали сосновых веток и разбили наши палатки – свили гнезда на берегу, разулись, закатали штаны и уселись возле самого озера, вытянули в воду босые ноги. Кто-то, видимо, в конце весны сделал на стволе дерева тарзанку, но из воды до нее было не дотянуться, да и с берега не достать. Если осторожно ползти по стволу, можно ухватить веревку, попытаться раскачать ее так, чтобы с берега кто-то поймал, – и можно кататься.

Океан я живьем не видела, у морей и рек своя стихия и всякий раз разное настроение. А озера и пруды всегда спокойны и тихи. Озеро наше было чисто и прозрачно настолько, что в нем до самых макушек, до последнего листика отражались деревья противоположного берега, весь берег во всех подробностях. Подумала о том, что человек так или иначе нуждается в природе, а природа в человеке – нет. Она подвинулась, чтобы мы сумели выстроить города ради своего удобства. Если бы не человек со своей цивилизацией, природа буйствовала бы везде.

Селигер напомнил мне о доме. У нас в селе тоже было озерцо, без названия, потому что маленькое. Его так и называли «озерцо», а когда оно зацвело – «болотцем». В болотце купаться было нельзя, и мальчишки там рыбачили. Глядя на Селигер, я почувствовала жгучую тоску по дому, по родителям и по Рите тоже… Интересно, как сложилась ее жизнь? С тех пор, как она исчезла, я ничего о ней не слышала и в соцсетях не нашла ее. Тут, на природе, мне вдруг стало нестерпимо больно оттого, что я стыжусь родного края и что позволила своему избраннику дать моей родине такое обидное имя – «Мухосранск»… Много лет я мучаюсь от чувства вины, но ничего с этим не делаю…

Однако я взяла себя в руки, попыталась настроиться на отдых и расслабление – проблем и в городе хватает. Я должна набраться сил, а не бичевать себя… А за расслаблением дело не станет – нет у нас мяса, зато хороший алкоголь есть – Алексею часто дарят. Однажды благодарный пациент принес какой-то коллекционный коньяк за двенадцать тысяч. Леша был вне себя, попытался его продать и у себя на странице, и на авито, но никто не купил даже за полцены. Потом он долго берег его для особого случая.

Его-то мы и взяли с собой, чтобы компенсировать наше вынужденное вегетарианство.

…Гуляем босиком. Сухие сосновые иголки ласковы, ходить приятно. Набрели на большой палаточный лагерь – бизнес и на природе процветает. Не только коттеджи под посуточную сдачу на въезде на Селигерские озера, но и внутри леса, там, где разбиты туристические палатки. Люди приезжают на длительный срок, некоторые живут все лето. Очень много семей с маленькими и даже грудными детьми. Палатки тоже разные – двух-трехместные и двух-трехкомнатные. Есть даже столовая под толстым брезентом. В кухне целая стена свежих дров и печь а-ля буржуйка. Двое мужчин готовят в глубоких, снаружи черных от сажи котлах еду. В столовой при желании можно питаться три раза в день – были бы деньги. Можно купить вязанку дров для своего костра. Есть даже wi-fi, да-да, в лесу! Босые, мы быстро ходить не могли, ступали осторожно. Есть в босоногости беззащитность, покорность, особое удовольствие и благость, которую я, как ни стараюсь, теперь не чувствую… Я бегала босиком, когда была девчонкой. А сейчас так привыкла на каблуках…

Правее от полевой столовой, у спуска на берег, пожалуй, самая большая палатка, а возле нее на огромном мангале компания жарила ароматный шашлык. Мы постояли, подышали и отправились к своему лагерю – нужно было вскипятить ковш воды и залить кипятком наши дошики, они, кстати, хорошо пошли у нас – настоящее лакомство!

Как стемнело, попытались развести костер, но сырые дрова никак не хотели разгораться. Все мои журналы, с которыми я сотрудничала и которые валялись в багажнике, мы сожгли, а костра все равно не получилось. На противоположном берегу в кромешной тьме яркими оранжевыми пятнами горели четыре костра, и было так тихо, что слышалась беседа туристов, хотя нас разделяло довольно широкое озеро. Вокруг сыро и тепло. Раздевшись, вошли в озеро и расплылись кто куда, все четверо в разные стороны, я поплыла на другой берег, держа ориентиром один из костров. Плыть в темноте – особенное чувство, в стоячей воде тем более. Рукам и плечам теплее, чем ногам. А где-то в середине тела ощущается разница температур воды, в этой разнице и есть главная ласка озера.

Тихий восторг. Давно не испытывала ничего подобного. Радость и покой, не умещаясь внутри, щекочут, рвут тело на части. Возле противоположного берега почувствовала, как путаются в ногах водоросли, и поплыла назад. Мои друзья уже вылезли на берег и звали меня. Легла на спину, и луна свела меня с ума. Когда только небо успело очиститься? Ведь моросил дождик, ни одной звезды видно не было, а теперь надо мной темное небо и вся его бесконечная лунно-звездная красота! Луна не совсем еще полная, от нее будто откусили кусочек. Желтый каравай сыра в небе! И светло, и озеро золотится!

Когда перевернулась обратно на грудь, услышала, как Алексей настойчиво и даже как-то агрессивно зовет меня с берега. Мне вдруг доставило удовольствие то, что он за меня беспокоится, что в данный момент ему неуютно, и какое-то время я под его голос плыла едва слышно, а он звал и звал меня, все больше тревожась. У берега побранил за безмолвие, я соврала, что плыла на спине и не слышала.

Света и Миша умудрились раскачать тарзанку, и Миша радостно и нелепо болтался над водой, весь скорчившись, и вскоре, вскрикнув, шумно шлепнулся и тут же вынырнул. Вдоволь насладившись ночным купанием, мы по двое разошлись по палаткам, вползли в спальные мешки и глубоко уснули.

На следующее утро я проснулась довольно рано и не от будильника или кошмарного сна, а естественным образом: тело набрало ровно столько, сколько ему нужно для того, чтобы встать и жить. Как можно тише я выбралась из спальника, постаралась бесшумно расстегнуть молнию палатки и вылезла наружу. Утро было почти сухим, небо – чистым. Тарзанка едва заметно покачивалась. Я сидела у озера и с радостью понимала, что вот наконец расслабилась, доверилась этому миру, который люблю, но мне все еще необъяснимо больно и хочется разрушить что-нибудь… Поссориться с кем-нибудь, чтобы стало еще больнее, потому что я чувствовала, что это какая-то благая боль. В подобные тихие минуты, когда вокруг благодать земная и небесная, во мне, кроме боли, так много любви, что я могла бы поделиться ею со всеми, кто нуждается в человеческом тепле… Странно это: и больно, и любишь все…

Но люди редко берут у меня любовь, даже и те, кому нужно. Человеческая природа такова, что, если берешь, считается, что придется вернуть, а возможно, в двойном размере. Умение спокойно и с благодарностью принять – редкое умение. А может, это я плохо даю или вовсе не даю… Я подумала, что у нас с Алексеем осторожная взаимовыгодная любовь, которой уже несколько лет, и сейчас она такая же, какая была вначале, никуда не растет, никак не развивается. А может, я глубоко заблуждаюсь и просто не умею любить и слепо хочу псевдогарантий в виде замужества… Растерянная, пустая, но какая-то явно новая или хорошо забытая старая сидела я у спокойного тихого озера. Вскоре взяла термокружку и отправилась собирать ягоды.

Черника довольно крупная, но мало ее – люди ею уже полакомились. Селигерская земляника продолговатая и очень мягкая, поэтому собирать ее долго: чуть пережмешь – и нет ягоды. К пробуждению остальных я набрала полную кружку землянично-черничного коктейля. Мы искупались, залили кипятком шесть пачек вермишели, и, когда она взбухла, набросились на нее, и каждый старался съесть побольше. Жуть как захотелось мяса! Миша в шутку предложил пойти в палаточный лагерь, шарахаться там, будто бы мы прогуливаемся, и, может, какая-нибудь компания пригласит нас отведать шашлыка. А что, бывает же? Со мной подобное случалось в студенчестве: и мы приглашали, и нас приглашали… Открыли карту Селигерских озер и решили прокатиться до Ниловой пустыни, посмотреть на храм, если повезет – послушать колокола.

На территории монастыря туристов было много. Возле ворот развернулась небольшая щедрая ярмарка: сувениры, плетеные корзинки и сумки, две женщины в темно-синих фартуках продавали большие жаренные пирожки с картошкой, и мы не устояли. Люди толпились у прилавков, скупали магниты, рассматривали и нюхали изделия из дерева, восхищались мастерством. Мы прошли мимо всех этих прилавков, от которых пахло праздником и новизной, а когда я увидела женщину, увешанную изделиями из можжевельника, не удержалась и припала к ее груди и что есть сил вдохнула. Алексей купил мне браслет на резинке за сто рублей, и я держала его у носа, пока мы гуляли по территории пустыни. Мой возлюбленный признался, что и понятия не имел, что я люблю можжевеловый запах, понюхал браслет и пожал плечами. И вдруг я подумала: Леша так мало знает обо мне. И почему? Что нам мешало подробно изучать друг друга все эти годы?..

Я увидела, что чуть дальше от нас, в озере, батюшка в черной рясе крестит мужчину. И вдруг наступила на зеленую бумажку. Впервые в жизни нашла деньги, подняла их, а в тысячу рублей еще пять тысяч завернуто. Михаил со Светой позировали перед селфи-палкой, а Алексей воровато курил у могучего дерева. Мужчина, которого крестили, скрылся в воде и через мгновение появился вновь. Секунду я колебалась и все же подошла к друзьям с загадочным видом. Они прыгали от счастья, целовали меня и трясли. Тысячу Алексей сразу отложил на бензин. Затем мы со Светланой основательно обошли ярмарку, накупили побрякушек, на которые свои деньги бы пожалели, и скорее поехали в ближайшую деревню за мясом.

В деревне будто специально для нас в одном из дворов закололи молочного поросенка. Он весь уже был обещан, но один из покупателей – мужик с плотным животом – поделился с нами своей частью, а маленькая старушка велела нам дождаться ее. Она расплатилась за свою часть поросенка и повела нас к себе. Поймала курицу и ушла с ней, а вскоре вернулась с огромным тазом и села ощипывать. И тут я со стыдом подумала, что мы ни рубля не оставили храму, и мне захотелось сесть рядом со старушкой и помочь ей с курицей, но я вновь устыдилась своего деревенского детства. Братья рубили нашим курицам головы и, несмотря на то, что я боялась мертвых куриц, ощипывать иногда заставляли меня. Светлана селфилась с собакой, потом гонялась за пугливой козой, пытаясь сфотографироваться и с ней, Леша и Миша о чем-то переговаривались над открытым капотом. И вдруг звонко и чисто на всю округу зазвонили колокола! Вся душа моя устремилась обратно в монастырь, хотя я никогда не была истово верующим человеком.

Когда старушка закончила, она отдала нам курицу. Мы расплатились и уехали, и я ни слова не сказала о своем желании вернуться в храм. Так как шашлык мы не планировали, пришлось взять решетку, маринад и тару, чтобы замешивать. Все это, как ни странно, продавалось в крошечном сельпо, не было там только мангала.

Всем в машине было несказанно весело, а я, пытаясь подстроиться под всеобщее настроение, притворялась, что весело и мне. И к моему ужасу Алексей этого не понял, моего настоящего состояния. Или сделал вид, что не понял, потому что это удобно.

Вернулись в наш лагерь, когда уже начали спускаться сумерки. В лесу стало намного громче, чем вчера. Отовсюду слышались музыка и веселые голоса явно подвыпивших людей. Порадовались, что возле нашего лагеря никто не остановился, только семья с детьми пришла покачаться на тарзанке и порыбачить. Сходили в кухню палаточного лагеря и попросили что-то вроде мангала. Нам отпилили от круглой бочки довольно толстое кольцо. Похоже, бочка как раз и была для этих целей – отпиливать всем под мангалы. Это кольцо мы вкопали в землю и бросили туда уголь.

От выпитого дорогущего бренди или… коньяка – так и не научилась отличать одно от другого – сделалось теплее, веселее и мягче в теле. Через некоторое время мы вгрызались в мясо, оно было необычайно нежным, сочным, брызгалось, текло по подбородку и по рукам бурыми душистыми ручейками. Мы больше не созерцали, не отдавались природе – мы жрали. И когда наелись, сидели у высокого трескучего костра абсолютно сытые, тупые и довольные. Купались уже без вчерашнего восторга и все никак не могли поверить, что вот так вот запросто нашли деньги и легко их потратили.

С противоположного берега, где вчера еще горели тихие рыжие костры, задолбила неприятная музыка. Пару раз люди отреагировали на выкрикнутые им замечания, но вскоре напились настолько, что бесполезно было их о чем-то просить. Мы плохо спали в ту ночь, можно сказать, что вовсе не спали, а провалялись в какой-то густой, тяжелой полудреме. К утру быдло чуть угомонилось и встречало рассвет уже без музыки (вероятно, побоялись, что посадят в машине аккумулятор). Они купались в гладком озере и орали, восторженно матерясь. Среди них были и дети, которых постоянно шугали и гнали в палатки спать. Мой Леша плотнее сунул наушники в уши и пошутил, что на следующий год, когда поедем сюда, найдем еще денег и купим в деревенском сельпо стробоскоп, чтобы сводить с ума мощным мигающим светом, перевернулся, насколько это было возможно в тесном спальнике, на другой бок и, кажется, тоненько захрапел… А я лежала и плакала от бессилия, от обиды, ведь люди с противоположного берега испортили нам наслаждение. Мое сердце переполнилось злобой к ним и жалостью к их детям. Если бы Алексей вылез из своего спальника и обнял меня, мне стало бы легче, наверное, потому что мы были бы вместе в этом кошмаре… В маленькой палатке мы лежали каждый в своем спальнике совсем чужие. Я вспомнила Риту и подумала почему-то, что и она однажды вот так лежала рядом с моим братом и поняла, что чужая ему, и пришла спать свою последнюю ночь у нас в доме ко мне…

Чуть позже мы вылезли из палаток и обнаружили, что наше припрятанное с вечера сырое замаринованное мясо исчезло – должно быть, собаки… а может, и люди. Залили шесть пачек вермишели и съели ее из общей посуды. Тело слабое, даже озеро не взбодрило, и на душе паршиво как-то… Предчувствие боли и пустоты и боязнь боли этой… Человек готов бесконечно обманывать себя, лишь бы не больно… Я подумала, ночь нам в наказание за то, что ни рубля в Ниловой пустыни не оставили. И даже не в этом дело, а в том, что я, услышав, как словно позвали меня колокола, не пришла, а уехала жрать мясо.

Как мы ни отговаривали Лешу и Мишу, а они, дунув по очереди в алкотестер, затеяли поехать к истоку Волги в деревню Волговерховье Осташковского района Тверской области. Часа два мы ползли по плохой дороге, погода портилась, стемнело резко.

Добрались до крошечной безлюдной деревни, и узкий ручей, через который можно перепрыгнуть, делил ее на две части. Не верилось, что это и есть огромная Волга-матушка! Скромно, будто пробуя на вкус землю, потекла она по деревне, а там, дальше, уверившись в своих силах, разнеслась, разлилась во всей красе и мощи по земле русской. Шли вдоль ручья к часовенке, там я и окунулась в истоке, с головою, как на крещение. Исток Волги хладен, отовсюду окружен травой, дно илистое и вода красновато-ржавая. Какая разная Волга! Она людей и кормит, она же их забирает, порой сотнями, тысячами за раз… Вспомнился храм-музей катастроф на воде в селе Малореченском в Крыму. В музее данные о водных катастрофах с XV века и до наших дней. Мы со Светланой давным-давно ездили в Крым на поезде Москва – Феодосия в душном плацкарте. А сейчас и от Турции нос воротим, и авиакомпании придирчиво выбираем, и отель нам абы какой не подходит, а тогда, в Крыму, мы снимали комнатку у старушки, самую дешевую, вместо кроватей раскладушки стояли. Юные, мы наслаждались Черным морем, а сейчас если бы я предложила поехать в Крым, меня бы не поняли. Всегда так будет: будем и пить воду, и погибать в воде. И креститься в воде…

Дорожные выбоины и ямы укачали всех, кроме меня. Я давно не водила машину, но сразу вспомнила, как и что. Мягко ползла по плохой дороге на второй скорости и время от времени глядела в зеркало заднего вида на спящую Светлану. Она откинула голову назад, и голова чуть болталась из стороны в сторону, а лохматая голова Миши лежала у Светы на коленях. Алексей спал рядом, на переднем пассажирском. По его бедру ползла, путаясь в волосках, крупная божья коровка. Я заехала на заправку, достала из бардачка найденную вчера тысячу. Леша сменил меня за рулем, но мне и не спалось, и разговаривать не хотелось, хотя он особо и не пытался заговорить со мной. Света и Миша так и спали сзади.

Перед тем как вернуться в наш лагерь, мы решили заехать и просто из любопытства взглянуть на людей, которые испортили нам блаженство. Оказалось, что компания уехала и стоит, должно быть, сейчас в пробке где-то под Москвой. О том, что они тут были, говорил мусор, который после них остался. Мы надели перчатки и принялись собирать почти полные упаковки с чипсами, кожуру от колбасы, бутылки стеклянные, пачки из-под соков и уйму одноразовых стаканчиков и смятых сигаретных пачек. Пока мы очищали лес от мусора, сумели собрать белые грибы. И как можно было пройти мимо них, не срезать? Удивительно, что эти люди уехали без грибов, ведь вот они, не заметить их нельзя.

В детстве отец иногда брал меня с собой по грибы, он хорошо их знал, вся деревня приходила к нему со своими лукошками, чтобы он просмотрел каждый гриб. Мать никогда не доверяла грибам, как и отцу, потому что его уверения о том, что гриб съедобен, были ей недостаточны. Она, конечно, солила их и мариновала, но детям есть не разрешала и сама не ела. А отец, когда ее не было дома, позволял мне грибы отведать, и они были для меня запретным лакомством…

На небольшом пятачке мы сумели найти шесть белых грибов и черный пакет с картошкой, он был прислонен к сосне, стоял, будто уродливый карлик-лесовик. Люди, похоже, поленились чистить и готовить картошку, а уезжая, не забрали ее, приняв за мусор. И это присущее человеку качество: взять всегда больше, чем нужно… Вермишель нам уже надоела, поэтому картошку мы решили увезти с собой. Плотно завязали мешок с мусором и погрузили в багажник. Миша и Света поехали на машине, а мы с Лешей решили вплавь к нашему лагерю. На озере, уже довольно далеко от берега, застыл детский надувной розовый круг в виде большого пончика. Алексей не очень хорошо плавает, но решил, что до огромного пончика доплывет обязательно, а там и до нашего лагеря. Возможно, мы даже успеем до темноты…

Сложили одежду в машину, а сами поплыли. Сумерки довольно быстро превратились почти что в темень. Леша заволновался, что тьма скроет пончик, и мы не найдем его, а сил до берега у него не хватит. Ругал себя за то, что не догадался надеть налобный фонарь. Я переоценила свои возможности: то ли вода из-за подводных ключей холоднее стала, то ли студено мне из-за недосыпа и голода, но я замерзла и устала, так что мы с Лешей оба схватили пончик, до которого успели-таки добраться, пока тьма совсем не скрыла его. Ощущение, что все туристы выходного дня схлынули, – так пусто было вокруг и так тихо, только легкий плеск от нас, плывущих. Впереди замаячил свет – значит, наша машина на месте. Мы и правда отклонились от курса и теперь держались левее, к свету фар. Алексей плыл, дрожал и проклинал меня за дурацкую затею, а мне было радостно оттого, что мы впервые за долгое время преодолеваем что-то вместе.

Света и Миша ждали нас с полотенцами. Мы растерлись, оделись и уселись вчетвером нарезать грибы и чистить картошку, а на газовую горелку поставили кипятить воду. Получилось нечто среднее между густым супом и жидкой кашей. Мы не нашли соль, было пресно, а вкусно, грибы раскрылись удивительным образом… Мы не наелись, как вчера мясом, но легкий голод так располагает к размышлениям и добру. Интересно, добрались ли те люди до дома? Уложили ли спать детей?..

После ужина мы разошлись по палаткам, Алексей привычным движением пододвинул меня к себе, и я не призналась, что мне совсем не хочется… После он хотел посмотреть какой-то фильм на телефоне, но уснул. Некоторое время я глядела на него спящего. Что же я получила, стесняясь отчего дома? Вокруг такая тишина и темень, а мне не спится. Лежу и думаю о том, в какой момент я все упростила или усложнила? И почему уже довольно давно изо всех сил стараюсь уговорить себя, что со мной все в порядке, в наших отношениях с Лешей все в порядке, на работе – вообще все отлично! Именно такую жизнь я всегда хотела…

Тоненько пожужжал над ухом комар и сел на лоб. Защипало. Но я не прихлопнула его, дала возможность напиться. Нажравшись, комар грузно от меня оторвался и сыто, совсем не по-комариному пискнул, будто отрыгнул. И я поняла вдруг, что быдло на том берегу – семья, а мы нет. И у них есть дети, а у нас…

И никто, кроме меня, в этом не виноват.

2018