Всего каких-то двадцать с небольшим лет назад улица Дубравная была краем географии, сюда даже автобус не доезжал. Один сплошной дикий лес – вспухшая светло-темно-зеленая полурамка города, если смотреть сверху. И, видимо, когда в городе сделалось тесно от домов, добрались и до Дубравной.
Первые деревья упали в начале девяностых. И очень медленно рос серый невзрачный дом. Долго стоял он без последних этажей и крыши, будто обезглавленный, и глядел на лес пустыми своими глазницами – окнами без рам. К середине девяностых дом был готов к сдаче. Худо-бедно его удалось заселить наполовину. Дом на Дубравной – единственный, а почему-то номер четыре. Квартиры просторные, но недорогие в цене. Люди не хотели жить на отшибе без школ, детских садов, магазинов. К тому же от конечной остановки до дома номер четыре нужно было еще минут двадцать идти пешком по плохо освещенной улице.
Жильцы дома всегда друг с другом здоровались. Лес полюбили быстро, хотя в первое время его побаивались. Летом гуляли в нем с собаками, собирали землянику, жарили шашлык, кормили белок, бегали трусцой, катались на велосипедах. Зимой ходили на лыжах и сыпали в кормушки для птиц семечки и крупу. А поздним вечером во дворе дома можно было увидеть лисицу. Она кралась по стенке, рылась в мусорном баке. Люди стали оставлять для нее еду и любовались лисою из окон квартир. Если кто-то прятался во дворе, желая сфотографировать или рассмотреть поближе, лиса это чуяла и, так и не приблизившись к пище, уходила обратно в лес.
Детей в доме, можно сказать, не было. Жили в основном пенсионеры да студенты. Лес был огромен, а людей мало. Тишина такая, что дух захватывало. Никто уже не тяготился отдаленностью от города, и все немного огорчились, когда у дома поставили остановку для транспорта, где с пяти тридцати утра ожидал пассажиров автобус с включенным ближним светом, а водитель дремал, то и дело поглядывая на часы.
С появлением остановки на Дубравную потянулись люди со всего города. Приедут, погуляют в лесу, уедут. В доме не осталось пустующих квартир. Во дворе появились сначала песочница, затем качели, лестница, горка. Немногочисленные автолюбители принимали заказы на продукты от своих соседей, по воскресеньям ездили на рынок. Багажник «восьмерки» и заднее сиденье заполнялись огромными пакетами. Детей в ближайшую школу тоже возили на машинах, особенно в морозы. Жильцы Дубравной по-прежнему были дружны, приветливы, всем сердцем любили свой райский уголок и время от времени удивлялись, почему же их дом – номер четыре?
А мы, дети, выдумали свою легенду: первые три дома вместе с людьми таинственным образом исчезли сравнительно недавно, и скоро такая же участь постигнет и дом номер четыре. Мы рыскали по округе, выискивая следы трех первых домов и ломая голову над тем, как же спасти свой. Судьба наших родителей и всех жильцов в опасности! Всякий раз мы созывали во дворе собрание, на котором показывали друг другу свои находки – доказательства того, что раньше по улице Дубравная стояли дома, высказывали все новые предположения об их исчезновении. Сначала во всем был виноват лес – заколдованный, с нечистью, которая и погубила три дома вместе с жильцами. А однажды кто-то из детей нашел большущий мосол, и все решили, что давным-давно здесь было кладбище. И всем стало жутко и еще интереснее! Ребята играли и в другие игры, но спасение дома номер четыре было постоянной заботой детворы. С этим мы и росли.
И однажды, когда кончилось наше детство и вовсю уже хозяйничал новый век, легла на землю могучая старая ель. За нею легла еще одна, и другие деревья полегли. Мы, жильцы четвертого, думали, что деревья спиливают на скрипки, лодки или бумагу, но позже узнали, что нужна земля. И бросились собирать подписи, мотаться по инстанциям, а в это время добрую часть леса вырубили и с монотонным гулким звуком начали вбивать сваи.
Но то было только начало! Лес валили, дома строили, люди впрягались и впрягались в ипотеки – XXI век расцвел в жуткой своей красе, навис над миром, включил секундомер, открыл отсчет: бедные женщины, не успев оправиться от первых родов, бегом беременели вновь, чтобы материнским капиталом погасить часть ипотечного кредита. Жильцы вновь построенных домов по улице Дубравная жили по принципу «сосед твой – враг твой». Постоянно делили тесные дворы, прокалывали друг другу колеса или царапали кузова, если на чьем-то негласном месте другой человек парковал свой автомобиль. Тех, кто жилье снимал, – щемили особо. А как не любили сдающих квартиры посуточно! А таких квартир во вновь построенных красавцах-домах было немало…
По Дубравной проложили трамвайные пути, вырыли станцию метро и сделали новую трассу с развязками и без единого светофора, до центра города можно домчать минут за десять. Школа, садик, магазины, поликлиника. Не отшиб теперь, не край географии, а продвинутый спальный район. Лес почти исчез. Зверей не стало. Жители четвертого дома печалились, но привыкнуть пришлось. Нам, детям девяностых, не удалось его спасти: новые, высокие и стройные дома обступили его со всех сторон, душили. Разноцветные, чужие, с балконами причудливых форм дома сгубили не только лес, но и захватили некогда дикую, прекрасную Дубравную. Женщины растили детей, мужики вкалывали на службе и, возвращаясь в полу-свою квартиру на полу-своей машине, бранились друг с другом из-за парковочных мест. Несвобода. Равенство. Рабство.
Даже самые активные жильцы четвертого перестали ходить по инстанциям, скандалить, умолять, угрожать – конурились по квартирам, едва слышно доживали, потому что на Дубравной нынче шумно, суетно, а не тихо, как в прежние ого-го какие громкие «девяностые» времена. Мы, жильцы четвертого, уже простились с лесом и смирились с нескончаемым строительством вокруг нас.
Но, не иначе как по божьему промыслу, небольшому кусочку леса уцелеть все же удалось. Однажды летом у кромки его построили двухэтажный деревянный домик, а зимой разместили в нем лыжную базу. Там работали две немолодые добродушные женщины и сторож, он же, похоже, хозяин, от которого всегда пахло табаком, но я ни разу не видела его с сигаретой.
Детские лыжи «Пионер» забыты глубоко на балконе, так глубоко, что до них не добраться. Да и сгодятся они разве что на дрова. Новые лыжи я не покупала – брала на базе в прокат. Каталась редко и всегда одна.
На втором курсе поздней осенью к нам на факультет невест перевелся с физмата парень. До Нового года я еще верила в чудо: ведь иногда он оборачивался в мою сторону, хотя и не ко мне обращался. На раздаче в столовой подносами и локтями касались, брали одно и то же – бесплатную студенческую кашу и салатик, что подешевле. А однажды даже шли вместе к метро. Спросил, где я живу. Оказалось, он часто бывал в нашем лесу с родителями в конце девяностых. Мы поумилялись тому, что, возможно, скатившись с горы, барахтались в одной куче-мале.
Послышался шум поезда, я пригласила однокурсника приехать как-нибудь в лес, подышать воздухом, походить на лыжах и пока говорила, нечаянно коснулась губами его уха. Смутилась, но умудрилась не подать виду. Он кивнул и пошел к противоположной платформе, а я вошла в поезд, села. Вдруг он влетел в мой вагон, в уже закрывающиеся двери.
Когда мы доехали до конечной, стемнело, но, на наше счастье, база работала до восьми вечера, в запасе у нас было часа полтора. Оставили в залог свои студенческие, встали на лыжи и побежали. Несмотря на черноту ночи, в лесу от снега светло и бело. Лыжня уносится вперед, в дремучесть, в жуть. И жарко мне, и волнительно от предчувствия поцелуя. Тело деревенеет, и не лечу я как обычно, а с трудом шагаю. Чтобы снять напряжение, щебечу о наших детских лесных проделках, об исчезновении трех первых домов, и уже, кажется, готова к…
Через час мы сдали лыжи, он уехал на метро, едва проводив меня к моему невзрачному дому номер четыре, так и не поцеловав.
Всю сессию я мучилась, много раз прокручивала в голове тот вечер, пытаясь понять свою ошибку. В вагоне поезда метро все было хорошо, мы смеялись… Выходит, что-то не то я ляпнула в лесу. Я ходила на лыжах чуть ли не каждый день, желая понять свою ошибку, и не понимала, а только влюблялась в него все крепче и все глубже мучилась. После очередного экзамена, который я сдала одной из первых, вновь поехала в лес. Мороз двадцать три градуса. Кусочек природы, уцелевший самостоятельно, после того как люди отчаялись и бросили спасать лес. Он пуст и нестерпимо, до боли в глазах, бел. Снег и солнце шалят, на пару слепят меня, заставляя жмуриться и улыбаться, несмотря на то, что на душе совсем невесело. От улыбки зубы замерзают мгновенно, до самых нервов, до корней. Господи, как прекрасна и хладна зима твоя! И почему я, живя рядом, редко ходила на лыжах? Ведь это такое спасение, такое удовольствие!
Всем телом, всей душою чувствую мороз, отдаюсь ему. Вспоминается поэт. Не только «Мороз и солнце», а Пушкин целиком, с его бедами, Любовями, XIX веком, со всей своей поэзией и прозой.
Останавливаюсь, чтобы перевести дух. Едва слышно звенит мороз, будто где-то далеко-далеко бьется и бьется о камень тонкое стекло. Возле самого уха побрякала о дерево пластиковая бутылка. Синица, что лакомилась, встрепенулась было, но тут же вновь опустилась в прорезанное окошко бутыли. Ветер пощипал мне щеки и полетел далее, оставив после себя тишину. Вдруг на снегу очутилась мышь. Птица увидела ее и тут же бросила ей большую крошку хлеба, которую мышь мгновенно съела. Нечаянно я чихнула, и мышь юркнула в нору, но вскоре появилась опять. Синица бросала ей крошки, и мышь их ела. Если они обе переживут зиму, весною от тепла и света опьянеют и по неосторожности одна задругой достанутся каким-нибудь котам.
Лыжня привела меня в поле с высоковольтными проводами. Вот здесь-то ветер свирепствовал! Я вспомнила, как мы с моим недовозлюбленным доехали до этого места и тоже из-за ветра повернули назад. Я полетела обратно, будто за мной гнались. Хотелось выветрить все знания из головы, волнение от экзамена, а больше всего мои размышления о нем…
На базе я сняла ботинки и прижалась стопами к батарее. Рядом одна работница рассказывала другой, как испечь трехслойный пирог с курагой и черносливом. И тут меня осенило: причина его охлаждения ко мне в том, что в вечер нашего совместного катания я полезла за кошельком, чтобы расплатиться за свои лыжи! Добродушная тетенька, которая сейчас внимательно слушала рецепт, на моего однокурсника осуждающе посмотрела, а мужичок-сторож его поддел: предложил работать на базе, мол, всегда нужны деньги, чтобы развлекать девушек. И тут я вступилась: «Мы же студенты, и у нас сессия!» – «Работайте на каникулах», – отпарировал мужичок и поставил наши лыжи в ряд с другими.
Отмороженные пальцы ног покалывало еще пару дней, пока я сидела дома и учила следующий экзамен, XVIII и XIX век в русской литературе. Но мое открытие не давало покоя, я по-прежнему мучилась, но уже не от неизвестности, а от собственной глупости.
Казнила и проклинала себя за то, что достала тогда кошелек! Я же как лучше хотела! Хотела показать ему, что если бы я была его девушкой, я бы ему в копеечку не влетела… Злилась на работников базы, которые наговорили лишнего. Думала подойти извиниться, но потом решила, что выставлю себя на посмешище, ведь, в сущности, я не виновата ни в чем… То, что я ему не нравлюсь, что есть у него другая – это я не рассматривала. Ведь поехал же он за мной к черту на рога, да еще вечером, да еще в мороз… С этими мыслями я уснула.
Утром я вдруг поняла, что не помню ничего из того, что учила, знания мои – знания среднего школьника. Единственный билет, который я помнила хорошо, – это проза Пушкина.
Я понимала, что специально «валить» на экзамене не будут. Бывали, конечно, случаи, когда ставили «неуд», но для этого надо было либо прийти пьяным, либо сказать, что «Анна Каренина» – это автор книг. Я укуталась и вышла из дома. Волнение пробралось в низ живота и каруселью там закружилось. На платформе станции «Дубравная» я пыталась отшагать свое тупое беспокойство, втоптать его в мраморные полы… Но оно поднялось выше живота: забилось в сердце, а потом дико зачесалось горло: «Господи, да уйми ты это пустое волнение!» – раздраженно потребовала я вслух…
Подъехал поезд. Сблевал народ, сглотнул другой, захлопнул разом свои беззубые пасти с резиновыми деснами и нырнул в тоннель… Я не присела, хотя свободные места были. Уставилась в стекло, в котором виднелась темная я и другие пассажиры. Молилась о прозе Пушкина почему-то и просила покоя на сердце, ведь это пытка, когда внутри селится темная тревога. Кажется, глубокое горе пережить легче, чем мучиться пустяком… Молитва моя была и не молитва, а тупое беспрерывное требование: «Проза Пушкина, прошу, проза Пушкина! И чтобы нестрашно, нестрашно мне сейчас!»
На станцию «Кремлевская» я шагнула с легким сердцем и очень этому удивилась. Шла я медленно, не веря в свое внезапное спокойствие. И, когда я вошла в аудиторию и из сорока билетов вытянула единственную прозу Пушкина, со мной случилась истерика. Я отнесла сумку и билет за парту и попросилась выйти. В туалете я расплакалась тихо и горько, меня трясло и знобило. Впервые в жизни узнала, что Господь слышит и помогает. То, что он еще и бесконечно любит, это я поняла гораздо позже… Что любит Он всем сердцем и Пушкина, и меня любит так же, как Пушкина.
Экзамен я сдала на «отлично», отвечала одной из первых, но не ушла после экзамена, как делали это другие, а сидела в аудитории, затаилась и пыталась осмыслить чудо, которое со мной произошло. Тихо вошел мой возлюбленный и двинулся к преподавательскому столу с раскрытой зачеткой. Я поняла, что больше не люблю этого человека. Видела, как он взял мой билет, взглянул на него, поморщился и поплелся за свободную парту. Я решила досидеть и послушать, как ответит он. А пока ждала, думала о том, что более двухсот лет назад одна женщина родила на свет божий мальчика, который сделал XIX век золотым периодом в литературе. Даже не столько поэзией, сколько прорывом в прозе. Она у Пушкина совершенно отличная от накрахмаленного, орнаментального языка XVIII века – чистая и прохладная, как родниковая вода. Атмосфера прозы Пушкина похожа на чью-то счастливую жизнь. Вещи названы своими именами, все четко, просто, ясно и с любовью. Нам рассказывали на лекции, что Пушкин, когда писал прозу, – вычеркивал лишнее, чтобы не мешать главному. Проза Пушкина явилась для меня большим, чем проза, большим, чем Пушкин, чем экзамен и вся русская литература. Проза Пушкина стала синонимом чуда.
Прошло с тех пор немало лет. Я замужем за добрым мужчиной, и у нас дети с большой разницей в возрасте. Теперь я сама читаю лекции, правда по XX веку. Уже давно не живу на Дубравной, из нашего дома номер четыре многие разъехались. Он бедненький, невзрачный, прореха на всем районе. Его однажды покрасили к какому-то празднику, но краска быстро облетела, поблекла, ссохлась, и дом стал выглядеть еще хуже, будто бомж в обносках. И квартиры первого этажа, все до единой, перевели в нежилые помещения, понаоткрывали аптек, магазинов, пекарен и салонов красоты…
Зимой я иногда приезжаю именно в этот лес. По три-четыре часа бегаю на лыжах и, даже когда от усталости ломит тело, даже если я перед этим ничего не ела, я хоть и устала, а не падаю. Напротив, мне настолько легко, что кажется, будто тела на мне и нет, что душа свободна – носится, как Дух Божий носился над водой до сотворения мира… Еле-еле заставляю себя уехать из леса, вернуться в город. Почему-то именно зимний лес, именно на Дубравной, исцеляет меня, очищает мысли. Летом я там не бываю и не гуляю. Лишь однажды мне пришлось приехать в самую жару, мои очередные квартиранты съезжали, нужно было селить других.
Лето – мертвое время для сдачи жилья. Люди не спеша и придирчиво выбирают, я решила пожить там, чтобы не тратить время на дорогу. В квартире, в которой выросла, я чувствовала себя немного чужой, странно это было… И радовалась, что здесь не навсегда остаюсь – моим добрым домом давно уже было другое место, далеко отсюда.
Квартира, где я выросла, кормит меня, хотя мы с нею давно расстались. У меня там разные люди жили, и стар, и млад. Студенты жили, разведенный угрюмый мужчина, молодая семья с детьми и собакой, они так меня благодарили за то, что я пустила с собакой, потому что они сбегали от опеки родителей, но с собакой им сложно было что-то снять. Они переводили деньги мне на карту, и я совсем не бывала у них, очень доверяла. И вот, когда они построили ипотечную квартиру, тихо перебрались туда, ключи оставили соседям и мне лишь написали, что съехали. Приезжаю, а там кошмар. Всей семьей мы два дня отмывали квартиру, а потом я на неделю ее оставила с приоткрытыми окнами. Мне очень было за нее обидно, что над нею надругались.
Я полагаю, самое чудесное время для моей квартиры в доме номер четыре по улице Дубравная было, когда ее недолго снимали мужчина и женщина для своих запретных встреч. Они, когда приехали смотреть, изо всех сил старались показаться мне семьей, но я их с первого взгляда распознала. Кажется, они это поняли, потому что женщина немного засмущалась и не особо осматривала то, на что обычно смотрят женщины: кухня, ванная, туалет… Они как вошли, так и согласились сразу. Пока мы с мужчиной подписывали договор, женщина глядела в окно и от смущения громко восхищалась лесом.
Я не то позавидовала, не то порадовалась за них: видно было, что они любят друг друга глубокой давней любовью и нашли в себе смелость, переступили через «нельзя» и решились на скромное пристанище. Они оба были немолоды, но и не старики еще. И, наверное, понимали временность своего запретного счастья, но решились подарить друг другу мгновения. Они были чисты и не похотливы – так мне показалось. Мне даже не хотелось брать с них денег или взять меньше, но я подавила в себе этот порыв. Жили они чуть меньше года, после Рождества мужчина сдал мне ключи, привез на работу, сказал: «Если что не так – звоните!» Когда я туда приехала, окончательно уверилась, что бывали они здесь нечасто, как другие жильцы не разжились вещами и посудой. И мне показалось, что квартире жаль, что ее покинули эти люди. По голосу мужчины я почему-то поняла, что они с женщиной попрощались, и обоим больно.
Все мои квартиранты побывали жильцами четвертого. И я, хоть и не живу здесь, остаюсь жильцом четвертого. И мне так уютно от мысли, что у меня есть свой уголок, куда я могу вернуться, если пожелаю или если так сложится жизнь. Стены могут о многом мне рассказать, а слушать я умела всегда. Крошечный лес, который все же уцелел, пригреет меня в своем морозе, крошечные существа будут спасать друг друга от голода, и я всегда буду беззаветно любить прозу Пушкина, верить в ее силу. Ведь это с нее началось мое медленное сближение с Богом.
2014