1

В ноль часов пятнадцать минут я вошла в полутемный вагон поезда. Многие спали, традиционно пахло воблой, колбасой, человеческим телом. Похрапывали, сопели, тихо переговаривались. Мне досталось верхнее место возле туалета. Нижние соседи проснулись от моей возни, немолодой мужчина звонко причмокивал, пытаясь, видимо, извлечь кусочек пищи. Жена сделала ему замечание, он лишь огрызнулся в ответ и тяжело перевернулся с одного бока на другой.

Я сняла свой лыжный комбинезон, свернула его как подушку и уложила на багажную полку, рядом с треккинговыми палками. Туда же забросила свой огромный, почти с меня ростом, рюкзак, расстелила постель и мгновенно уснула.

Приснился отец. Тринадцать лет, как нет отца в живых. Видела его лицо крупным планом: тревожное, озабоченное, сосредоточенное. Отец был неспокоен, несчастен, но мне хотелось на него смотреть, он крайне редко снится мне…

– Галя, кофе три в одном купи! – и я проснулась.

– У нас «Нескафе» есть! – донеслось глуше.

– Я с молоком хочу! – и мужик смачно, до кишечного выворота, закашлялся.

«Курильщик со стажем», – подумала я.

Две головы: одна почти уже лысая, другая, когда-то выкрашенная в бордово-свекольный цвет, теперь серебрилась, серела сединой на макушке. Крошечный кусок колбасы, отскочив от губ, нырнул в межгрудье, в то самое ущелье, и никто этого не заметил.

Завтракали они громко, их булки крошились на стол и под стол. Помидоры, не желающие разрезаться тупым ножом, мялись и текли, и мужчина хлебным мякишем промокнул со стола жижу и отправил себе в рот. Чуть позже, когда уродливых красных ломтей осталось мало, супруги выяснили, что помидоры-то, оказывается, были немытые, муж и жена друг на друга понадеялись. Ужаснулись тому, что и огурцы, которые они ели вчера, и яблоки – все было немытое! Пожилая женщина принялась ругать мужа, что, дескать, она дала ему пакеты и велела намыть все как следует в дорогу, а он ей – не было такого! Перебранка длилась минут пять, в конце которой супруги решили, что опасно доедать оставшиеся три ломтя немытого помидора, и сунули их в битком набитый отходами пакет от постельного белья. Со стола убирать они не собирались – сразу после трапезы рухнули каждый на свою полку, мужчина развернул газету, а женщина… достала планшет, долго елозила пальцем по экрану и включила видео. Наушников у нее не было, потому мне пришлось прослушать передачи для домохозяек вроде «Давай поженимся» и «Пусть говорят». Я дважды попросила убавить громкость, но женщина этого не сделала и ничего мне не ответила, хотя я видела, что она слышала. Всем сердцем возненавидела противную старуху! Читать не получалось – слишком много беспросветной тупости на квадратный метр. Господи, я ведь лежу, пытаясь читать Новый завет, и проклинаю неугодную мне пожилую женщину. Прости, Господи, что не выношу подобные Твои творения, что ненавижу их и желаю зла, потому что они посмели не уважать меня!..

Невыносимо мне находиться в числе средних, донельзя простых, беспардонных! Как только меня задевают грубостью ли, резким словом, вместо того, чтоб простить, не заметить, я всем сердцем проклинаю человека. Молиться о здравии врагов своих? О, не помогает, не помогает, совершенно не совпадает! Шепчу одно, а сердце «сдохни, тварь» твердит, и, главное, легче, гораздо легче, чем от молитвы!

Новый завет положила под подушку и отвернулась к стене. На мое счастье, планшет вскоре разрядился. Некоторое время мы втроем ехали в тишине. Эти два недоразумения убаюкались монотонным качанием поезда, а я лежала с распахнутыми глазами. И зачем я взбунтовалась неуважению чужого человека? Да так глубоко, что теперь чувствую боль и опустошение? Сколько раз приказывала себе: позволь людям быть такими, какие они есть, этому миру позволь быть таким, сама будь собой и честно делай свое дело… Но неужели мы с ней, вот с этой вот, одинаково любимы Богом?! Гордыня, мать ее! Когда уже научусь, когда достигну, когда же сердце мое станет добрым, когда же смогу подставить вторую щеку или всю жизнь так и буду – «сдохни, тварь», а потом каяться, маяться, сожалеть… Успею ли я пожить на этом свете хорошим, добрым человеком?

Одно время я сторонилась людей, но «возлюби ближнего своего» не давало покоя, уж я порой так старалась возлюбить, что ненависть к несовершенству человека усиливалась, я очень тяготилась тем, что вынуждена находиться рядом. Тогда я придумала вот что: пыталась в человеке увидеть бога, кусочек бога, маленькую крупицу бога, ведь совсем без бога человек не бывает, и умудрялась ее, эту крупицу, находить (или придумать), и было легче выдержать человека, порой удавалось даже испытать к нему тепло…

Всю дорогу, почти тридцать часов мы ехали втроем, четвертый человек не появился. Присесть за стол пожилые супруги мне так и не предложили, я ходила пить чай на боковое место и вновь взлетала на свою полку. Мужчина и женщина по-прежнему раздражали своей невоспитанностью, нетактичностью, неумением вести себя в общественном месте, своим молчанием и своими разговорами. Разговаривали они только когда принимали пищу, все остальное время кряхтели, сморкались, кашляли и вздыхали. Мужчина украдкой дымил в туалете, и запах его вонючих, наидешевейших сигарет противно висел в воздухе. Мне очень хотелось пойти нажаловаться, но я сдерживалась. После очередного перекура я пролепетала что-то вроде «меня тошнит», а он ответил: «Ты ж не беременна». Его жена, видимо, испугавшись, что я могу сказать проводнику, решила задобрить меня яблоком – вытянула вверх руку, в которой только что держала носовой платок. «Съешь», – единственное, что она мне сказала за всю дорогу. На яблоко налипли крошки от печенья, от него пахнуло копченой курицей.

Ни найти, ни придумать крупицу бога ни в нем, ни в ней не получалось. Едем дальше, три чужих человека. Супруги воткнулись каждый в свой сканворд и время от времени задавали друг другу вопросы и друг друга поддевали:

– Как?! Ты не знаешь кто написал «Три товарища»? Ну ты и дура!

– Так ответь, кто, умник!

– У дощечки своей спроси.

Я вдруг ощутила себя частью их жизни. Представила, что, например, единственная возможность продолжить свой земной путь – заботиться об этих людях, быть рядом изо дня в день, вести беседы, есть за одним столом… Какая пытка! Муж и жена, лет сорок, наверное, а может, и все пятьдесят прожившие друг с другом, стали, похоже, настолько близки и так хорошо друг друга знали, что вновь сделались чужими. Ведь чужой – это тот, о ком ты не знаешь ничего или знаешь слишком много.

На станциях мы, будучи далеко не скоростным, не фирменным, а лишь скромным пассажирским поездом без биотуалетов, стояли подолгу. Чем ближе к Ростову, тем теплее сентябрь. Несколько раз за день я выходила из поезда, стояла под солнцем, даже купила крупных семечек у худющей маленькой старушки, мне почему-то стало жаль ее. Голос ее был мягок, добр, ласков, а глаза ясны и взгляд глубок. Когда старушка, отдав мне газетный кулек, прошла мимо нашего вагона, я сыпанула на асфальт. Мгновенно слетелись голуби.

В детстве я увидела, как на дядю Витю – дедушку с первого этажа – сел голубь, на грудь сел, когда гроб с дядей Витей во дворе стоял. Тетя Нина, жена его, прошептала тогда: «Ангел по душу Виктора прилетел». С тех пор мне казалось, что всякий голубь рассчитан на одного умершего человека, что когда людей хоронят, голуби прилетают, чтобы забрать душу на небо. И когда я видела много голубей, стаи голубей, я представляла много мертвых людей. В доме, где я жила, часто умирали, в год – три-четыре человека, и я бегала смотреть, как прощается с жильцом двор. Мне почему-то не страшно было смотреть, меня завораживали похороны, но я не любила, когда плачут, мне нравилось, когда тихо переговариваются. И я каждый раз ждала голубя и очень волновалась, потому что лишь однажды, когда прощались с дядей Витей, я увидела птицу и услышала голос тети Нины: «За душой прилетел». К нему прилетел, а ко всем остальным опаздывает… Душа останется под землей и уж не выберется на небо никогда.

Уже во взрослой жизни я все еще иногда всерьез думаю, что каждый голубь, пусть даже самый облезлый и помоечный (уж каков человек, таков и его голубь), приставлен к душе, у каждого голубя – свой покойник, и если голубя не подкормить, он не успеет вовремя долететь, сесть на грудь и отнести душу на небо. Конечно, я понимаю, что ерунда это полная, а все же не подкормить не могу…

Маленькая, воздушная, почти святая пожилая женщина с семечками. Хотелось догнать ее и купить еще. Я скормила птицам почти все, оставив себе лишь небольшую горстку. Чтобы отучить меня от привычки лузгать, мама говорила, что перед продажей в горячие семечки люди погружают ноги, это избавляет от боли в суставах. Я представила, как старушка лечила ноги в этих семечках и, пока сидела, погрузив по щиколотку, мастерила из газеты кульки, а когда боль ушла, и семечки остыли, она аккуратно высыпала их в бумажные конусы и поспешила к поезду.

Проводник велела пассажирам вернуться. В тот день горстка семечек была единственной моей едой, и я не испытывала чувства голода, и, несмотря на духоту, мне не хотелось пить. И вдруг я поняла, что купила не потому, что пожалела старушку, а потому, что мне позарез нужно было что-то от нее, кусочек ее получить, потому что одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что в ней не надо искать крупицу бога, не нужно ее выдумывать и цепляться – она вся и есть бог. И когда она умрет, к ней прилетит самый белый голубь на свете и отнесет ее душу на седьмое небо. А голуби моих попутчиков рваные, грязные, вечно голодные, сколько ни сыпь им – клевать не перестанут, да и за душой опоздают…

К вечеру все мои гаджеты разрядились, а спать еще не хотелось. С болью чистюли-перфекциониста я отметила, что простыни моих соседей сползли с матрацев, да и сами матрацы норовили съехать с полок, плоские подушки задавлены были тяжелыми головами проживших целую жизнь людей.

Когда уже начали спускаться сумерки, состав наш вновь встал минут на двадцать, но не на станции, а просто на путях – мы пропускали скоростной поезд. Супруги, думая, что это полноценная остановка, отправились было подышать, но проводник их не выпустил, и мужчина, должно быть, упрашивал открыть дверь, чтобы, стоя в тамбуре, покурить. Минут пять их не было. За это время я успела стряхнуть простыни и без единой морщины натянуть их на матрац, взбить подушки и выбросить, наконец, готовый разорваться от мусора хиленькии пакет, вместо него повесить пустой. Сделав это, я вновь взобралась наверх и отвернулась к стене. Не знаю, то ли меня сильно раздражал неряшливый вид, то ли хотелось как-то позаботиться об этих тяжелых во всех смыслах людях, то ли мне было стыдно перед Богом за мое к ним раздражение, но интересно то, что, вернувшись, ни один из них не заметил перемену, не заметили они и отсутствия мусорного пакета. Как ни в чем не бывало уселись за стол и громко начали разговаривать, потому что собрались поесть.

И вдруг я поняла, что мои соседи раздражали не столько неряшливостью и неуважением к другим, а своей нелюбовью друг к другу, усталостью друг от друга и от жизни, своей старостью. Бывало, я боролась с собственной тихой злобой к людям, заставляла себя мгновенно переменить отношение – ведь любое раздражение от гордости. Почему я раздражаюсь на человека, злюсь на него? Почему он неугоден моему величеству? Потому что я ставлю себя выше него. Мудрость преподобного Амвросия Оптинского, как и мудрость многих других священнослужителей, сердцем не принимается, мало во мне Бога, мыслить по-христиански совершенно не умею, да и учиться не особо стремлюсь. С сожалением не раз отмечала в себе, что невыносимо далека от единственно верной истины, что в жизни меня волнуют только я, мое удобство, мое спокойствие, мое удовольствие. Смирением и не пахнет. И как Бог все еще терпит меня?

Засыпая, я размышляла о том, что моя соседка с серебристосерой макушкой и та воздушно-святая старушка, что продала семечки, – ровесницы, а вот от одной я не смогла и яблоко съесть, а от другой сгрызла семечки, думая, что они, прежде чем попасть ко мне в руки, согрели ее ноги.

В Ростове настоящее бабье лето, двадцать градусов тепла. Мои попутчики ехали дальше, но в Ростове, как и на других станциях, вышли на улицу. Мужчина закурил, женщина, заложив руки за спину, медленно прохаживалась. Когда я со своим огромным рюкзаком спускалась с поезда, мои попутчики вдруг с ужасом поняли, что я их покидаю, и оба, не сговариваясь, подошли ко мне и не то разочарованно, не то испуганно поглядели. Мужчина, вспомнив, что меня от курева тошнит, выбросил под поезд только что начатую сигарету.

– Уже уходишь?! – Мне показалось, они едва сдержались, чтоб не вцепиться в меня. – Ты так тихо сидела там наверху, – проскрипел мужчина. – Мы с женой даже и не поругались ни разу.

И я подумала, что, возможно, стала для них чем-то необъяснимым и прекрасным, как для меня та старушка с семечками.

– Хорошего отдыха, – сказала я.

И тут страшно расхохоталась женщина:

– Отдыха! Ха-ха-ха! Мы не отдыхать едем, сына хоронить! – она достала платок и промокнула выступившие от смеха слезы.

– Че сразу хоронить, может, это еще и не он! – огрызнулся муж.

Тем временем проводник велел всем вернуться в поезд.

– Не он, так отдохнем, а он, так похороним, че… Первый раз, что ли! Ну, зашлась, зашлась! Иди давай, а то в Ростове останешься!

И мужчина взобрался по ступеням и исчез в вагоне. Женщина от смеха все никак не могла ухватить поручень, а ухватив, не могла поднять ногу. Казалось, она покатится по платформе в истеричном своем смехе. Я сняла рюкзак, влезла в тамбур и оттуда ухватила мою попутчицу, а проводник толкал ее хохочущее тело снизу. Мы сумели втащить ее в поезд, я приняла на себя плотное тело неприятной мне женщины, но совершенно не почувствовала тяжести.

– Думаешь, он это?! – жадно спросила она.

И я увидела, что она не смеется, это она так плачет. Будто бы смеется, а на самом деле это плач у нее такой, не как у всех людей.

– Шесть лет уж ездим! Все не он!

Я спрыгнула, и поезд медленно поехал дальше.

2

В здании вокзала, у касс дальнего следования, как и было условлено, меня ожидал мой друг Вячеслав. Оказывается, центр Ростова – это холмистый уютный частный сектор, в одном крошечном домике и жил мой друг со своей матерью. К моему приезду она приготовила куриные ножки в кулинарном рукаве и потушила овощи. Господи, как же вкусно было все это после душа, после долгой полуголодной дороги! Невероятно теплая, светлая и просторная кухня, в которой каждая деталь выдает добрую красивую женщину, рукодельницу, хозяйку. А клочок земли, который принадлежал им в качестве сада, она засадила цветами, сделала беседку, в которой мы с Вячеславом вечером пили чай, укутавшись во флисовые пледы. Перед сном уложили рюкзаки и в девять легли спать. В четыре утра мы с трудом впихнули туристический скарб в небольшой багажник «акцента» и отправились в наше опасное путешествие.

К подножию Эльбруса, на высоту 2350 метров над уровнем моря мы прибыли в два часа дня. Поставили машину на стоянку и заселились в крошечную гостиницу на восемь номеров. Отрадно, что основной поток туристов схлынул, людей было мало. Любезная Танзиля, хозяйка гостиницы, приготовила для нас хычин – сухая лепешка, припорошенная тертым картофелем, с фаршем или сыром. Приятным сюрпризом стало то, что в неограниченном количестве проживающим полагается чай, заваренный на изумительных травах! Ну а настоящим чудом стало варенье из молодых шишек! Шишка, оказывается, внутри очень нежная, сладковато-хвойная, терпкая. Никогда бы не подумала, что у шишки, простой сосновой шишки, такое мягкое, вкусное нутро. И лишь старясь и ссыхаясь, она раскрывается своими чешуйками, и ею можно, к примеру, топить печь. Так или иначе, шишка служит человеку: пока она молода и зелена, ею можно лакомиться, как только она состарится, ею можно согреться. Нужно только не лениться, выйти и собрать – лес рядом. Молодые шишки заливают крутым кипятком и сутки отмачивают, тогда из них уходит горечь.

После обеда, оставив в номере термосы, рюкзаки на 20 литров и прочие необходимые для ночевки вещи, забросили за спину 80-литровые и прыгнули в кабину канатной дороги до конечной станции «Гара-Баши». Кабины закрытые, и в них тепло, поднимаемся медленно, наслаждаемся видами. Пока еще не слишком высоко, а потому зелено и нет снега. Пересаживаемся на станции «Мир» и ползем вверх дальше. На улице хоть и ветрено, а тепло.

Высота 3750 метров. Мой друг Вячеслав не любит приюты, потому мы разбили его палатку, спрятали в нее наши рюкзаки и спустились обратно в гостиницу. Пока еще комфорт: горячий душ, белые простыни. И сохраняется ощущение того, что ты на земле, хотя это уже приличная высота. Уснула я довольно быстро, уютно вытянувшись под одеялом.

Утром мы вновь съели по хычину, заправили горячим чаем термосы, захватили 20-литровые рюкзаки и отправились пешком к «Бочкам», на станцию «Гара-Баши». Кругом пока зелено, под ногами щебенка, скальник сухой, а потому нет ощущения, что приехали на чужбину, оторвались от земли. Не спеша шагаем в высь – такую незначительную для неба и такую ощутимую для человека. Шагаем в обычных треккинговых ботинках, подъем местами очень крутой, но идти радостно, не тяжело. В пути сделали два больших привала. Вячеслав заставлял горстями лопать аскорбиновую кислоту и пить аспирин, чтобы разжижать кровь, а также сосать сгущенку из мягких упаковок, лопать сникерсы, к концу путешествия мы их возненавидели! А ведь в 1992 году, когда по телевизору показывали рекламу этого батончика, я и не мечтала, что когда-нибудь попробую его. И родители мне его подарили на Новый год. Я неделю ходила вокруг, ласкала этот батончик и на людей в рекламе, которые его так смачно откусывали, смотрела как на равных. Потом открыла, пару дней только нюхала и (о, счастье!) откусила! Один, максимум два укуса в день. Дней через шесть сникерса не стало. Мне было восемь лет. И вот мне тридцать два, я на Эльбрусе, и суперкалорийный сникерс я бы променяла на простой кусок хлеба. У моих друзей своя история «первого сникерса», для нас, постперестроечных детей, этот батончик был чудом. Обертку от него я сохранила и завела себе конверт, куда складывала упаковки от разных шоколадок и жвачек, чтобы были доказательства перед одноклассниками – на переменах мы хвастались друг другу, кто что пробовал… Если бы мне сказали, что придет время, когда меня будут пытать этим Сникерсом… Но без него, по словам Вячеслава, тут, на высоте, не выжить. Не спорить с гидом, слушаться его, не пререкаться, не предлагать альтернативу – я обещала, а потому покорно «сникерснула», испила полуостывший сладкий чай, и мы пошагали дальше.

Неподалеку от «Бочек» сколотили еще один приют – вагончики-коробки, обшитые снаружи профнастилом, с двухэтажными нарами внутри. В них я и поселилась, а мой друг предпочел свою палатку. В приюте нет света, воды и тепла. Свет дают строго с 19:00 до 21:00, в это же время заряжают гаджеты, включают электрический обогреватель. Есть вагончик-кухня, очень приличный, с большими столами, лавками. Кастрюли, чайники – есть все, нет только воды. Воду добывают рано утром на склонах, когда ледник, отозвавшись на солнце, едва-едва подтекает, и нужно успеть набрать воды, пока еще не начали ездить ратраки, истекая не то маслом, не то бензином. Наши рюкзаки ломились от дошираков, роллтонов и тушенки. Вячеслав предупреждал, что аппетит на высоте неважный. Но в день прибытия в приюты «Бочки», несмотря на съеденные сникерсы, аппетит у нас был хороший. С удовольствием поужинали быстрорастворимыми пюрешками.

Уже лежа на нарах в плотно застегнутом мешке, я вспомнила о моих неприятных, несчастных попутчиках, что привычно ехали на очередное опознание трупа, который мог оказаться их сыном. Что-то подсказывало мне, что их сын жив и просто скрывается от своих родителей, не желает общаться и пытается быть счастливым в своей собственной жизни, да чувство вины тихо и верно сгрызает его. Но он уже выбрал жить без них… И стало пронзительно больно, за сына в первую очередь. Я представила, что им мог быть любой мужчина, например, тот, кто сдал мне койко-место в приюте, или мужик на станции «Мир», который пересаживал нас из одной кабины в другую.

3

Следующий день мы потратили на акклиматизацию, никуда не пошли, сидели, дышали, привыкали к высоте 3750 метров. Я отправилась на станцию, где застыли железные открытые кресла. Кажется, будто креселку не включали лет двадцать. Гляжу на горы, вижу Ушбу, гору, за которой начинается Грузия. «Ушба» с грузинского переводится как «шабаш ведьм», и вершина этой горы похожа на кошачью голову. Кошки, кстати, не выдерживают подобной высоты, потому их поблизости нет. А вот собаки – черная и белая дворняги – там ошиваются, в приюте их подкармливают. Мы тоже угощали псов сосисками и тушенкой.

Вдруг в середине дня неожиданно заработала креселка, я решила прокатиться. Ощущения иные, нежели в закрытой кабинке: скрипуче плывешь, никем и ничем не защищенная. Но чувство комфорта и безопасности есть – не один на один с природой – механизм все же, хоть и называют местные креселку «драндулеткой».

Надо сказать, что на «Бочках» зелени уже нет, а снега еще нет. Будто меж двумя мирами находишься… И какое-то ощущение потерянности… Я много путешествую, но впервые чувствовала, что нахожусь далеко от дома, вероятно, потому, что забралась высоко. Не отдавалась природе – скорее, опасалась ее. Голые горы, далекие полуснежные их вершины – все это великое и чужое для меня. Здесь ясно ощущается, как мала и как мало могу. Я в гостях у гор: скромна и сижу пред ними, пытаюсь услышать их мудрость. А также думаю о том, сколько людей они не отпустили, и ни один голубь не доберется до этой высоты… Но чтобы отогнать от себя тоску, мысленно возношусь выше, и вся планета становится шаром, и уже не так страшно, и горы не такие большие, и мы будто на равных…

Когда находишься вдали от дома и есть чувство тревоги, особенно хорошо воспринимается Новый завет, сердце открывается к смыслам, которые в нем сокрыты. Никогда на земле, даже в самые мощные минуты катарсиса, не была я так распахнута сердцем ко вселенскому добру. Уже не хочется просить о чем-то, а лишь благодарить. В уюте, псевдобезопасности обычных дней, сложно осознать свое собственное тихое счастье и быть благодарным за него. А в горах, от чувства опасности и близости с Богом, покойно на душе, светло, даже как-то медово, и молитвы о пустяках, которые так необходимы в обычной жизни, в горах кажутся неважными. А важен лишь сам человек и безграничные возможности его души.

Оглядываюсь на Эльбрус – белый, двугорбый. Наша цель – Западная вершина. Вспомнила рассказ Вячеслава про то, как замерзли и хорошо сохранились в снегах пятьдесят фрицев, которых нашли после 2000 года. Про девушку Ольгу Воронову – туристку, которая пошла с группой на штурм и умерла в палатке от отека легких, и много других людей, земная жизнь которых окончилась здесь. Случайным ли образом Эльбрус отбирает людей, с которыми не расстанется? Эльбрус оставляет их у себя из большой любви или, напротив, наказывает? И от знания того, что и я могу здесь остаться, а главное, что не я это решаю, моя молитва особенно горяча, но странно спокойна. И неожиданно для себя я вдруг искренне попросила у Бога помощи тем неприятным людям и их неизвестному сыну, которого, возможно, уже нет в живых. Как же несложно желать людям добра, когда ты в опасности, а потому один на один с Богом, и как же непросто сделать то же самое, когда рядом неприятный тебе человек!..

В семь вечера заревела трансформаторная будка – крошечные окошки вагончиков засветились, и стало уютнее. Мы вскипятили чайник и поужинали. Включили в вагончике печь-теплодуйку, воткнули телефоны. Не снимая верхней одежды, забрались в спальники. Снова приснился мне отец – очень несчастный, почему-то в инвалидной коляске, с голым торсом и зачесанными назад волосами. В моем сне отец был убит горем, даже и глаз на меня поднять не смог. Двенадцать лет назад он мне снился таким же несчастным, за пару дней до того, как меня увезли на скорой, я тогда чуть не умерла. В том давнем сне отец смотрел на меня, не моргая, и плакал черными слезами. И вот приснился теперь, на Эльбрусе. Будто тоже предупреждал, предчувствовал… До нашего восхождения оставалось два дня.

На четвертый день отправились к скалам Пастухова. Они находятся на высоте 4800 и названы так в честь Андрея Васильевича Пастухова, русского военного топографа и альпиниста, который в 1890 и 1896 годах совершил восхождение на Западную и Восточную вершины Эльбруса. В конце XIX века не было ни «кошек», ни прочего специального снаряжения, легких комбезов с флисовой подкладкой. Взбирались, я думаю, в тяжелом неповоротливом тулупе и обычной кожаной обуви с грубым мехом.

Когда шли к скалам Пастухова (главным образом, для того, чтобы подышать на новой высоте, понаблюдать, как будет вести себя организм), проходили мимо «Приюта одиннадцати», с которого нам и предстояло стартовать на следующий день, точнее, ночь. Снаружи приют выглядит как небольшой средневековый замок, но внутри это заюзанный, ушатанный сарай.

Он находится на высоте 4200, а название за ним закрепилось еще с 1904 года, когда на этом месте впервые разбили лагерь учитель и 10 гимназистов.

Возле приюта огромный валун с табличками – имена и фотографии тех, кто не вернулся. Памятник сгинувшим туристам и альпинистам, среди которых есть мастера спорта. Молодые парни и девушки и не очень молодые мужчины и женщины. Люди, которые любили высоту, опасность, горы. У каждого своя причина восхождения: кто-то чисто из спортивного интереса, кто-то из любопытства, кто-то искал здесь себя. Так или иначе, все, кто пришел сюда, «сменив уют на риск и непомерный труд», – это особая стихия людей. Я взобралась на тот валун вечной памяти, глядела в лица на табличках, считала, кому сколько лет. И пыталась представить, что это был за человек…

В тот день до скал Пастухова нам не суждено было добраться – поднялся сильный ветер, и нас окутало облако, видимость 3–4 метра. Спрятались за камни, сидим – дышим, привыкаем к новой высоте, и очень хочется вернуться – настолько холодно, неуютно. Вдруг из-за камня появились черная и белая дворняги. Я с радостью отдала одной из них свой батончик и выдавила на камень немного сгущенки. Пока спускались, собаки были рядом, вели себя так, будто мы их хозяева, то и дело дурачась друг с дружкой и грызясь.

4

Сидим возле вагончика у приюта «Бочки», треплем псов, то и дело смазываем лица солнцезащитным кремом и говорим про археологические экспедиции Вячеслава. Он рассказал, что однажды их группе довелось найти останки семьи из трех человек.

Три тысячи лет они пролежали под землей, вероятно, наспех похороненные. Три тысячи лет мужчина обнимал женщину, так их и нашли. Мужчина обнимал женщину, а ребенок лежал рядом. Что это были за люди, как жили, чем жили, на каком языке говорили, как любили друг друга, куда и зачем шли, от чего умерли? Во время переселения, должно быть… Я прошусь на раскопки, но Вячеслав говорит, что и условия, и люди там – не для девушки. После того как мы стояли на приюте без воды и теплых удобств, я, кажется, все выдержу. А люди на раскопках – обычные подрядчики (вроде строителей), некоторые не так давно освободились из мест не столь отдаленных. Но все хорошо знают свое дело, работают хорошо, чтобы потом хорошо (понятно, как) «отдохнуть». А у меня все же не вяжется, не складывается: обнаружить, потревожить мужчину и женщину, которые три тысячи лет пролежали в земле, а вечером выпивать, брататься, материться. Как противоречивы профессии, люди, ситуации! Слава признался, что если бы я сама не напросилась, ему едва ли пришло бы в голову пригласить меня на Эльбрус – слишком изнеженной и городской я кажусь…

В пятом часу вечера на «Бочки» поднялась веселая группа туристов. Они заняли один восьмиместный вагончик и угостили нас со Славой… хлебом! Буханкой белого! После дошиков хлеб – настоящее лакомство! Я взяла его и прижалась щекой к хрустящей корочке. Запах свел с ума! И я осознала человеческий труд, который за этим хлебом стоит. От агрономов до пекарей, водителя грузовика и продавца в магазине. Никогда еще хлеб не казался мне таким вкусным. Вдвоем мы быстро его прикончили, забросили за спину 20-литровые рюкзаки и выдвинулись к «Приюту одиннадцати».

Добрались к семи часам вечера. Смотритель приюта взял с нас по шестьсот рублей и отвел по скрипучей лестнице на второй этаж, в крошечную комнатку-чердак. На нарах лежали видавшие виды матрацы, на них мы бросили свои спальники. Но сна не было, хотя почти весь битком набитый людьми приют спал. Мы пили чай с лимоном в пустой кухне, разглядывали флаги, надписи на разных языках. Вся кухня исписана, обвешана. После чаепития Вячеслав отправился наверх дремать, а я вышла на улицу.

Небо было черно в ночи и звездами усыпано. Луна, почти полная и хладно-желтая, светила изо всех сил. Ледник на склоне блестел от ее света. И тишина, любимая моя тишина, которую я всегда ищу, в которой нежусь, не была мне здесь подругой: в сочетании с холодом и ночью казалась суровой всемогущей царицей, которая решает, где поставить запятую: «Казнить нельзя помиловать». Царица игралась с моей душой: я испытывала то восторг и эйфорию, то вдруг животный страх, что эта моя последняя ночь. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько маленькой, беспомощной, песчинкой в космосе. Моя любовь к одиночеству сменилась огромной любовью к людям. Отрадно было знать, что их тут, в приюте, много, и у всех нас одна цель – дойти до вершины и спуститься назад.

Чистое небо радовало. Ведь облако, если оно наползет на вершину, нужно будет переждать, потому что спускаться в плохой видимости опасно, люди чаще всего гибнут и пропадают без вести на спуске в условиях непогоды. А долго ждать – замерзнешь. Осознаю, что грешная земля осталась далеко внизу, и здесь, в неважных бытовых условиях, в условиях риска, я очень уязвима.

А люди в приюте начали потихоньку просыпаться. На втором этаже на огромных широких нарах спала, оказывается, большая группа иностранцев. В час ночи они дружно расселись за длинным столом и скоро хлебали какую-то похлебку. Ели в полной тишине, почти синхронно. И из тех, кто был в ту ночь в приюте, эта группа ушла первая. Армяне вскипятили три огромных чайника, заправили термосы, обули «кошки», привязались друг к другу страховкой, чем очень встревожили меня. Со второго этажа донесся незнакомый женский голос:

– Кому нужны перчатки, балаклавы – могу дать.

Не решилась, у страха глаза велики. И я была на волосок от того, чтобы остаться, не идти. Но Вячеслав так сказал:

– Ты будешь благодарна себе той, которая пошла, даже если страшно или сомневаешься.

Затянули потуже «кошки», включили налобные фонарики и отправились.

Выходить из приюта не страшно, потому что нас, штурмующих, было немало. Но вскоре каждая группа в своем темпе пошла, ощущение толпы исчезло, и стало тревожно. Смотришь на вершину, и кажется, что вот она, близко, за пару часов поднимемся. Тут, в горах, многое обманчиво. И даже горная болезнь у всех проявляется по-разному: от диареи до рвоты, от депрессии до эйфории. Склон кажется крутым настолько, что лучше не смотреть ни вверх, ни вниз, а лишь себе под ноги. Сосредоточиться на том, чтобы покрепче вонзить шипы «кошек» в лед. Но чтобы запомнить, а также в надежде победить свой страх, я, когда мы останавливаемся, чтобы перевести дух, оборачиваюсь и гляжу вниз. Склон подо мной крут и завораживает своей опасностью и спокойствием, и я тоже на некоторое время успокаиваюсь и карабкаюсь дальше. Вверху, внизу, справа и слева от нас шевелятся в ночи огоньки – это люди с налобными фонариками. Уютно, что они есть. Бредут, словно свергнутые звезды, будто их за что-то наказали и сбросили на землю, где им, после всемогущего бесконечно благодатного неба, не по сердцу. И хотят они обратно, и ползут, да тщетно… Не простят их, не примут назад. И светят они из последних сил, и пытаются взобраться, пока сияние их не угаснет…

Я очень захотела вернуться в поезд на свою верхнюю полку возле туалета и ехать, и ехать вместе с теми людьми. И я мгновенно полюбила их, таких непростых, некрасивых и неряшливых, я готова была бесконечно поправлять им простыни, взбивать подушки, выносить мусор и слушать тупые передачи из планшета, лишь бы жить! Я попросила прощения у Бога за свое недоброе отношение к пожилым несчастным супругам – моим попутчикам – и от страха за собственную жизнь принялась горячо молиться об их здравии и воссоединении с сыном. Ручьем текли слезы, ноги обмякли и почти не слушались, но я шла, вгрызаясь «кошками» и треккинговыми палками в лед, ветер все усиливался, дышать было тяжело. Пришлось отвернуться от ветра в правую сторону и подниматься боком.

Вспомнился валун с табличками. С кем Эльбрус не пожелает расстаться сегодня? И страшно так, что даже ноги не слушаются. И папа, что снился мне, вспомнился. Но я и пикнуть не посмела – обещала «выключить» в себе девочку и стать суровым мужиком – слово держу.

От искренней, пожалуй, самой горячей и чистой в моей жизни молитвы стало чуть легче. Наверное, такая возможна лишь в опасности на горе или глубоком горе. Я простила всех людей, которые нанесли мне когда-то мелкие обиды, и почувствовала, что меня простили тоже. Впервые осознала себя грешным человеком со слабой плотью, и это укрепило мой дух. Пока муравьиными шагами карабкалась по вершине Эльбруса, я испытала истинное раскаяние. Мне было стыдно за мои недобрые поступки, дурные мысли, за мою гордыню. Я попросила Бога дотронуться до моего сердца, чтоб пришел покой, чтобы хоть ноги слушались! И вдруг это случилось. Словно по щелчку я мгновенно почувствовала легкость души и тела. Словами нельзя описать благодарность, которую я в тот момент испытала. Теперь, когда не так страшно, можно спокойно идти в неизвестность, на жизнь или на смерть – неважно.

Помолилась обо всех, кто пошел в ту ночь на штурм. Совершенно искренне пожелала им долгой счастливой жизни. И так хорошо стало, и что-то очень похожее на христианскую любовь, любовь к ближнему, ко всему человечеству прокралось в мое сердце. Это чувство длилось недолго, но испытать его, эту абсолютную, такую несвойственную человеку душевную чистоту хоть на несколько мгновений – большое, ни с чем не сравнимое счастье.

Вот и скалы Пастухова. Остановились «сникерснуть». Ветер буквально сносит, но пока мы держимся на ногах, поднимаемся дальше. Вот мы у косой тропы. Здесь ветер дует уже со всех сторон, не отвернешься от него. Вдруг откуда-то из ночи появились две собаки. Путались под ногами, мешая идти. А когда мы остановились, чтобы перевести дух, одна из собак прыгнула на меня сзади, передние лапы на плечи положила. И стала скулить, жалобно, будто не желая пускать выше. Слава подумал пару минут и принял решение вернуться в приют. Мы начали спуск. Спускаться оказалось сложнее. Очень устали ноги, но это не помешало мне любоваться. Ночь сперва побелела, а вскоре нежно порозовело небо, проступили на свет божий горы, сине-серые, зелено-белые, холодные, чужие и прекрасные. А когда взошло солнце, я ощутила, что дико вымоталась и телом, и душой. Собака не пустила… спасла!.. Глупо и наивно так думать. Еще глупее – что она мой ангел-хранитель или действовала от имени папы… Но эти мысли, совершенно не свойственные взрослому человеку, греют меня.

Родилось в чистом небе, почти вровень с нами, волшебное облако. Оно было так близко и так прекрасно, что казалось, будто оно и солнце занимаются любовью. Мне всерьез подумалось, что Бог создал горы, как одну из возможностей сблизиться с человеком, дать ему этот шанс – познать совершенство и абсолютное добро. На Эльбрусе, на высоте 4800, недалеко от скал Пастухова, я впервые по-настоящему доверяла Богу, любила и была благодарна. Мой мощный катарсис случился на Эльбрусе. И я хочу всю жизнь ездить по миру, по разным горам-морям, искать места на земле, где сердце вновь откроется к прямому общению с Творцом, где стена греха будет максимально разрушена.

Спустились на канатке на 2350 к гостинице – резко потеряли высоту. И меня накрыло: усталостью, тупостью. Я была не я, мне казалось, что мной кто-то управляет. Передвигалась и говорила медленно, боролась с этим состоянием, умывалась холодной водой, щипала себя до синяков, но только когда мы, выехав на трассу, оказались на привычной земной высоте, я вновь стала собой и уснула на заднем сиденье Славиного «акцента».

5

Не зря землю называют грешной. Она лопается от греха. И вот я, в привычной жизни, в зоне комфорта, вновь желаю обладать людьми, особенно любимыми, вещами, быть хозяйкой всех ситуаций и искренне думать, что те, которые меня обидели, должны понести наказание и желательно на моих глазах. Слава богу, Эльбрус научил меня справляться со злом. Быть выше мелкого мира обид, мира странных, порой неверных мер и законов, неважных людей…

Чем выше от земли, тем меньше греха. На высоте, кстати, отключено либидо. Высота и располагает к высокому. Самый главный мой страх – в случае опасности уронить человеческое достоинство. Я люблю мою жизнь и учусь не бояться смерти. Почему люди не хотят уходить? Потому что им кажется, что они еще и не жили, не были счастливы, не испытали любовь. Незнание счастья не отпускает людей с земли, потому им и страшно умирать. Каков он, последний миг, каждый из нас познает, но никто никогда не расскажет.

Постараюсь быть счастливой и любящей изо всех своих душевных сил, даже когда предлагаемые обстоятельства к этому не располагают. И в следующий поход на Эльбрус, возможно, во мне не будет животного страха смерти и не придется молиться о покое на сердце, я просто буду взбираться по склону этого молчаливого, неподвижного вулкана, возможно, он посчитает, что я – готова, и примет меня на одной из своих вершин. И я точно знаю, что буду идти с чувством благодарности, ведь на Эльбрусе во мне пробудилось важное: здесь я простила сама, почувствовала себя прощенной и бесконечно любимой. Я испытала совершенство. Осознала, какая радость, когда страх покидает тебя, ты свободен, беззащитен и чист. Беззащитен и чист… Наверное, это и есть смирение, к которому так стремятся верующие люди. Эльбрус поделился со мной своей мудростью, благодаря которой можно еще очень долго оставаться хорошим человеком.

2017