Девятиэтажный из красного и белого кирпича дом. На двери единственного подъезда белой краской написано неприличное слово. Возле мусорных контейнеров – собачьи жестяные миски. Бывало, сильный ветер гонял их по двору, они звонко лязгали, вертясь на асфальте. Старик со второго этажа подбирал миски, чтобы налить псам похлебки.
От старика пахло псиной. Его свитер с оленями выцвел, лоснился от грязи и был такой растянутый, что фалдами ходил на его пузе. Собаки старика любили, жильцы дома – сторонились, дети прозвали дедом-вонючкой.
Он приучил собак не гавкать на бабулек, чтобы те не вызывали службу по отстрелу животных. Опасаясь потерять своих питомцев, дед-вонючка порой запирал их в квартире днем. Бывалые псы лежали тихо, но длинноногий молодняк звонко лаял в окно и рвался навстречу смерти. Один нетерпеливый пес однажды сиганул с балкона и с тех пор хромал.
Время от времени службу по отстрелу все же вызывали, некоторых дворняг убивали, но вскоре рождались новые – на потеху ребятне и на радость деду-вонючке. Когда у кутят открывались глаза, старик выносил их во двор. Мальчики, девочки сбегались и тискали щенков. Дед-вонючка беззубо и скрипуче смеялся потешным щенкам, а сердце его тихо пело от близости детей. Своих у него не было, почему – никто не знал. Квартира деда-вонючки была угловая; если смотреть на неприличное слово на двери подъезда, справа.
На другом конце дома (слева, если смотреть на дверь) на первом этаже коротала век баба Дуня. Пухлые щеки, короткие пальцы, маленькие глаза. И летом, и зимой носила она темно-синий шерстяной платок и часто глядела с балкона на улицу. Она привыкла к своему деревянному бараку, который много лет как снесли, и ей не нравилась ее нынешняя квартира в кирпичном доме. К ней на балкон прыгали коты, она их подкармливала. Кормушка для птиц висела возле термометра. Порой коты забавы ради ловили птиц, но не ели их. Баба Дуня котов бранила, гнала, заворачивала птицу в тряпицу и выходила хоронить. Домохозяйки первых-вторых этажей сушили белье на уличных веревках, несмотря на наличие собственных больших балконов. Белье – лишь повод посидеть на лавке. Охраняя его, точить лясы. Иногда женщины звали к себе бабу Дуню, но она к ним не шла.
А вдоль дома от балкона деда-вонючки до балкона бабы Дуни, от балкона бабы Дуни до балкона деда-вонючки бродил высокий человек. Бродил с раннего утра без еды-воды вдоль дома, не вокруг него, а туда-сюда. Не быстро, не медленно. А вечером, как стемнеет, девушка с темными волнистыми волосами уводила его домой.
Жили они над бабой Дуней, на втором этаже. Ляйсан умоляла отца приглядывать за матерью, кормить ее, хотя бы поить. Мать порой выходила на балкон в ночной рубашке и тоненько пела. К ней вызывали психиатрическую бригаду, но муж, которого признали вменяемым, подписывал отказ от госпитализации. Женщина заживо сохла, и голоса у нее почти не осталось.
Пять месяцев назад, весною, у них повесился сын. Он сделал это дома, когда вернулся из школы. Сперва собрал с балкона высохшее белье, аккуратно сложил его, затем срезал веревку, смастерил удавку. Губной помадой на зеркале написал: «Прости, я не хотел». Мальчику, звали его Ленар, было одиннадцать лет.
Его отец отвечал на вопросы ментов, беседовал с органами опеки, которые чуть было не отняли дочь, ибо ей шестнадцать… Мертвого сына свезли в родную деревню отца и похоронили рядом с бабкой и дедом.
Ночами мать бродила по квартире. Ползала, замерзала на полу, засыпала где попало. Утром муж находил ее и относил в кровать. Прежде чем уйти в школу, дочь пыталась покормить родителей. Но они не ели. Отец пил воду из крана, одевался и шел на улицу. Ляйсан уходила в школу, затем на занятия в художественный лицей и домой возвращалась только вечером.
Однажды она не увидела во дворе отца. Обошла дом, спросила у женщин, которые охраняли белье, они ответили, что сегодня он не выходил. Ляйсан расплакалась, думая, что обнаружит мертвых родителей, но все же поднялась в квартиру без посторонних.
В квартире было темно и слышалось шипение змеи. Ляйсан поняла: это рвется из матери ее голос – настолько она высохла. Хрипы резкие, жадные до жизни, казалось, женщина задыхается. Первым порывом дочери было тут же броситься матери на помощь… Но Ляйсан вдруг резко застыла на месте и через мгновение тихо села на пол в прихожей.
Долго хрипела, шипела мать. Вскоре стихла. Умерла ли она? Или все еще тихо дышит? Как сказать отцу, когда вернется? И вернется ли? Где бродит? Почему его сегодня не видели? Странное облегчение испытала Ляйсан от мысли, что потеряла обоих родителей, ибо с момента смерти брата они истерзали ее своим безумием. Решила: не притронется к матери, пока не вернется отец. Спустя какое-то время Ляйсан задремала.
Но вдруг она вздрогнула, и маленькое сердечко ее забилось – в глубине квартиры громко кашлянул отец. Он не мог пройти через Ляйсан, ведь она сидела возле входной двери, подпирая ее спиной. Выходит, отец все время был дома, вместе с матерью. Он кашлянул еще раз, и в следующую секунду они с женой зарыдали оба. Супруги орали, ревели, выли в темноте. Ляйсан хотела было броситься к ним, чтобы успокоить, но в их квартире так давно не звучали ее родители, что она зажала себе руками рот и будто бы впечатала себя в дверь. У матери возникли силы на грудные рыдания, у отца тоже. Их голоса слились в один, и в этом супружеском хоре через ужас и горе прорывалось уже нечто иное, похожее на песню, на жизнь и счастье.
Как только Ляйсан поняла эту песню, вскочила и выбежала вон. На лестнице она чуть не налетела на мужчину с девятого этажа, дядю Петю, – он спускался с дочерью, она у него боялась лифта.
– Простите… – пробубнила Ляйсан и пулей вылетела во двор.
Отец с дочерью вышли на улицу. В столь поздний час лавки были пусты, сплетницы, собрав свое белье, уже разошлись по квартирам. Ляйсан убежала во тьму, не разбирая дороги. Вдали послышался собачий лай – дед-вонючка спустил на ночь дворняг.
– Барсик! Барсик! – заблеяла девочка, ей было одиннадцать лет.
Ее отец шел рядом, но коснуться своей дочери не решался. Недели три назад Галя сварила бульон из куска мяса, который отец приготовил для копчения. Девочка накормила им собак деда-вонючки. Когда отец обнаружил пропажу, сильно отругал дочь, схватив за руку, выволок ее с кухни. Открыв дверь комнаты, швырнул дочь туда. Закрывая дверь, прищемил палец и сильно выматерился.
Галя долго лежала на полу, не двигаясь. Пару раз отец заглядывал в комнату. Когда он вошел в третий раз, дочь все еще лежала в прежней позе, спиной к двери. Петр Сергеевич подошел и слегка пошевелил Галю, почему-то ногой. Галя шумно содрогнулась, и глаза ее широко распахнулись. Девочке показалось, что отец пнул ее и пнул бы сильнее, но в последний момент сдержался. «Еще раз так сделаешь, прибью тебя к чертовой матери», – прорычал он.
За филе молочного поросенка он выложил кучу денег и планировал закоптить мясо на свой день рождения и подать к столу вместо колбасы. Когда отец вышел, Галя взобралась на подоконник, надавила одной рукой на раму, а второй принялась теребить пипочку шпингалета. Он почти бесшумно дернулся вверх, девочка тихо распахнула окно и осторожно села, свесив ноги. Теплый сентябрьский ветерок тут же принялся ласкать ее босые ножки.
Видимо, что-то почувствовав, Петр Сергеевич ворвался в комнату. Его дочь оттолкнулась было руками, но мужчина кинулся к подоконнику и чудом успел поймать своего ребенка…
С того дня отец провожал Галю в школу, встречал из школы, везде за нею ходил. Вот и теперь они вместе вышли искать кота. Девочка боялась, что собаки его разорвут или уже разорвали.
Петр Сергеевич видел, что Ляйсан, их соседка, выбежала расстроенная в осеннюю ночь, но не стал окликать ее. Он вообще опасался делать резкие движения и издавать громкие звуки. Его дочь после того мяса мало говорила, а если говорила, то очень тихо, шептала только. И из-за этого приносила плохие оценки, но отец не ругал ее и жене своей не позволял.
– Барсик! Барсик!..
Отец и дочь бродили по двору и звали. Постояли возле балкона бабы Дуни, надеясь, что Барсик приблудился к кошачьей кормушке, но и там его не было. Над балконом бабы Дуни появилась светящаяся оранжевая точка и плавно задвигалась в темноте. Запахло куревом.
– Ляйсан!!! – прорычал мужик на весь двор. – Мою дочь не видели?
– Она ушла, – ответила девочка с девятого этажа.
– Куда?!
– Куда-то туда, – показала рукой во тьму.
– Через дорогу, на ту сторону, что ли, пошла?
Галя пожала плечами и вновь побрела по двору.
– Барсик! Барсик!
– Ляйсан!!! – могучий, так долго томившейся в животе голос, наконец выбросился в воздух. – Ляйсан!!! Где ты?! – Мужчина закашлялся, затем смачно харкнул.
У Петра Сергеевича сжалось сердце от жалости к соседу. Ему тоже хотелось сына, но жена ему не рожала, была только дочь, которая из-за его грубости чуть не сиганула в окно. Он вдруг понял, как сильно обидел ее и какие все-таки девочки тонкие, нежные, ранимые создания, что их не то что трогать, голос повысить нельзя.
К его дочери подбежала дворняга и принялась доверчиво тыкаться в пах. Мужик со второго этажа подтянулся на руках, одним движением вытащил из проема ноги, спрыгнул на козырек крыши бабы Дуни, а с него на землю. Галина от неожиданности вскрикнула и отскочила.
– Здорово, – он звонко стряхнул руки и резко выбросил ладонь для рукопожатия.
– Добрый вечер, Бахрам, – поздоровался отец Гали.
– Ляйсан в школе сегодня была?
– Не знаю. Она же в десятом, а я в пятом, – ответила Галя.
– В пятом?.. Как Ленар?
Галина смутилась и прижалась к своему отцу.
– Мы в параллельных. Были…
– Ай, не галдите! Я сплю! – и баба Дуня захлопнула форточку.
Отец и дочь, воспользовавшись этим, заспешили прочь от балкона бабы Дуни, но Бахрам тоже пошел за ними. Галина звала в ночи кота, а отец Ляйсан – свою дочь. И чем громче выкрикивала девочка «Барсик!», тем истошнее орал он «Ляйсан!».
Галина не выдержала и резко развернулась к нему:
– Его обижали!
– Кого?.. – прошептал мужик, хотя и понял, о ком она.
– Ленара.
– Кто? – смиренно спросил он. – Другие мальчики? Они приходили проститься?
– Да…
Бахрам достал сигарету.
– Как мне жить? – спросил он так, будто интересовался, который час.
– Как-то надо, – тихо ответил сосед с девятого этажа и закурил тоже.
– А как надо!? – сверкнул полными горя и злобы глазищами.
Вдруг во тьме мяукнул кот и через мгновение выбежал к ним.
– Барсик! – задохнулась от радости девочка и взяла кота на руки. Кот тут же затарахтел на руках своей хозяйки.
Петр Сергеевич отбросил недокуренную сигарету, они с дочерью двинулись к подъезду, не простившись с Бахрамом.
– Эй! – рявкнул он им вслед.
Отец и дочь обернулись, мужчина зашагал к ним.
– Гуляка! Шастаешь по ночам! – улыбаясь, он потянул руки к животному.
Девочка не хотела давать своего любимца, но, боясь обидеть и без того несчастного человека, дала.
– Перс?
– Дворняга обыкновенная, – ответил Петр Сергеевич. – Галя нашла его в парке и принесла домой.
Человек со второго этажа с жадностью чесал кота за ухом.
– Хороший кот! На перса похож… Пушистый. Надо и нашей Ляйсан завести кого-нибудь. Кота или собаку.
Галя, почуяв неладное, шагнула было к отцу Ляйсан, чтобы забрать Барсика, как вдруг мужчина швырнул кота к ее ногам. Девочка истошно закричала: кот был мертв. Петр Сергеевич схватил убийцу за предплечье, замахнулся было, да опустил руку… И кинулся к своей дочери. Галя рыдала над своим питомцем, ее отец был совершенно растерян. Бахрам глядел на них, в свете фонаря глаза его особенно блестели тем влажным блеском, который больше характерен для женщин. Некоторое время Бахрам любовался страданием, которое причинил чужому ребенку, а вскоре дверь с неприличным словом громко хлопнула у мужика за спиной. Через некоторое время Галина успокоилась. Ее отец осторожно поднял кота и отнес в багажник машины.
– Спи, дочь. Забудь это. Что есть кот, когда вешаются дети? – отец сидел у постели дочери и тревожно гладил ее.
Галя отвернулась. Петр Сергеевич беспомощно уставился ей в спину и вдруг отметил, что его дочь перестает быть ребенком: волосы струились водопадом по плечам и подушке, чуть вставшее холмом бедро, изящная, абсолютно женская спина, а главное, тонкая, будто ручей, рука, из которой уже начала уходить детская припухлость.
Всю ночь отец размышлял над трагедией своего ребенка. Когда рассвело, мужик вышел на балкон и увидел одинокую фигуру на лавке. Он спустился к ней.
– Не ночевала дома?
Присел рядом, снял куртку и накрыл девочку.
– В каком ты классе?
– В десятом «Б»…
– В школу сегодня пойдешь?
– А можно не ходить?
– Твой отец дома? Он искал тебя ночью.
Ляйсан не отвечала, сидела, опустив взгляд на свои ботинки.
Чуть позже Галя и ее отец отправились в парк хоронить кота. Галина долго искала то самое дерево, под которым три года назад нашла котенка. Раньше ориентиром был заброшенный слон-фонтан, что стоял в самом центре парка. Если прислониться к дереву, слон виден был сбоку, его большое лопушиное ухо, из которого торчали стебли арматуры. Но слона снесли, а деревья казались одинаковыми. В конце концов Галя выбрала дерево. Пока мужчина копал яму, девочка держала завернутого в старую ситцевую занавеску кота и походила на юную мать с младенцем на руках.
На девятом этаже Петр Сергеевич объявил жене и дочери о переезде на другую квартиру.
– Мы же только ремонт доделали, – не соглашалась Ольга.
Галя нехотя ела суп, отец просматривал объявления.
– Как я буду добираться на работу?! Через весь город в душном автобусе? Или, может, ты мне машину отдашь?! Здесь я пешком хожу! Галя, а ты чего молчишь? Как же твои друзья? Школа? Ты хочешь все поменять? Привыкать к новым людям?
Петр Сергеевич резко стукнул кулаком по столу, Ольга вздрогнула и замолкла, а Галина даже не шелохнулась.
– Это решено, – прорычал мужик.
Через несколько минут, уже за чаем, Ольга, глядя в свою чашку, сказала:
– После стариков – меня не устроит, там будет вонять старостью, а это не выветривается. Первый и последний этажи меня не устроят тоже. На первом с подвала тянет, на последнем крыша течет. После алкашей – тоже не хочу. И чтобы никаких покойников! И главное – с хорошим ремонтом! Еще один бедлам я не выдержу!
Она встала из-за стола и вышла с кухни. Ночью допытывалась у мужа, почему он резко решил переехать. Умоляла, плакала, угрожала, даже била его. Варианты у нее были разные: бежит от любовницы, которая живет рядом, чтобы раз и навсегда порвать с ней; бежит к любовнице поближе, чтобы удобнее было встречаться… Но ни на секунду не возникло мысли, что вся затея – из-за их дочери.
Через пару дней Ольга стала выпытывать у Гали о внезапном решении отца. Галина ничего не рассказала.
– Пойдем прогуляемся, Барсика нашего поищем?
Тут девочка расплакалась и призналась матери, что Барсик умер.
– Собаки разорвали!.. – с ужасом прошептала женщина. – Я убью этого старикашку! Псарню во дворе развел!
Несколько минут спустя мать Галины уже вовсю барабанила в дверь деда-вонючки.
– Открывай, старый козел! Вы знаете, что нарушаете закон!? Нельзя держать в квартире столько собак! Они загрызли кота моей дочери! Мой ребенок теперь страдает! А все – из-за вас!
В тот же вечер Ольга вызвала службу по отстрелу, и рано утром, часа в четыре, а то и раньше, тишину двора нарушил пронзительный скулеж перепуганных псов. Дед-вонючка выбежал на балкон, затем во двор, кого смог – спас, остальных убили, в том числе беременную сучку, которая вот-вот должна была родить.
Чуть позже во двор вышел Бахрам, дед-вонючка принялся ходить за ним со слезами, жалуясь и негодуя. У деда так болело сердце, что не хватило ума понять, что он не кому-нибудь, а сироте-отцу плачется об убиенных собаках.
Деду-вонючке сочувствовал весь двор. Мужики разбили поляну на старых автомобильных покрышках, дали деду выпить. Он пил и плакал. Дети, которые один за другим вернулись из школы, побросали рюкзаки и, обнимая уцелевших собак, принялись возмущаться поступком матери Галины. А когда пришла сама Галина, ребята посмотрели так, что она поняла: у нее больше нет друзей. Последнее, что Галя услышала, заходя в подъезд: «Ау Пальмы, наверное, кутята еще жили какое-то время в животе, не сразу, наверное, умерли». – «Может, до сих пор еще живы, всего-то полдня прошло». – «Была бы она тут, мертвая, мы бы их достали и вырастили». – «А еще из собак мыло делают!»
С Ольгой не здоровались даже бабки, которые и сами нет-нет да вызывали службу по отстрелу. Но в этот раз все произошло как-то уж очень быстро и крайне жестоко.
– А они бы и без меня приехали! Не я, так кто-то другой бы вызвал, потому что это невозможно! Это опасно! Бабки вызывают тоже, однако их никто не ненавидит. Через неделю все всё забудут.
– Галя теперь одна, – сказал Петр Сергеевич.
– Ну и что? Мы ведь переезжаем! На новом месте будут новые друзья.
– Думаешь, так просто найти подходящее жилье? На год может растянуться!
– Год быстро пролетит.
– Для тебя. Но не для нее.
Женщина встала и принялась ходить ко комнате, бормоча: «Забудут, через неделю забудут, все наладится».
– Бабки сперва ворчат на собак дня три, деда ругают и только потом вызывают. Дед успевает попрятать самых любимых. А тут ты – разом, резко. Еще и беременную пристрелили.
– Что же тогда случилось с нашим котом? Под машину, что ли, попал?
– Его задушил Бахрам со второго этажа.
Мать Гали упорно звонила в квартиру, где жила Ляйсан. Через некоторое время ей открыли. Перед ней стояла худая обнаженная женщина с растрепанными волосами. В первое мгновение Ольга хотела убежать, но вдруг решительно вошла в квартиру.
– Эй! Есть кто дома?
В дверях ванной комнаты появилась Ляйсан, увидев, что мать без одежды, тут же набросила на нее отцовский банный халат.
– Простите, она не понимает, – туго перевязала поясом.
Дочь увела мать в кухню, усадила там на диван. Ольга стояла, растерянно озираясь.
– Что вы хотели? – спросила Ляйсан.
– Отец дома?
– Еще нет.
– Придет скоро?
– Не знаю.
Мать Гали села рядом с матерью Ляйсан.
– Я его подожду.
Ляйсан их оставила. Через некоторое время Ольга встала и принялась прибираться в кухне. Вымыла посуду. Обнаружила, что им нечего есть.
– Тебя ведь Софья зовут? Картошка у вас где?
Софья, эта заживо высохшая несчастная женщина, во все глаза глядела на соседку и, казалось, не понимала вопроса.
– Нету картошки? А крупы есть? Макароны?
Ольга полезла в холодильник, открыла морозилку, с трудом отодрала ото льда мосол. Поставила кипятить воду на бульон и присела на корточки возле Софьи.
– Где твой муж?! Ты знаешь, что он сделал?!
Ольге захотелось бежать отсюда со всех ног, на свой девятый этаж, прочь от этого чудовищного, безвыходного горя. Но она все же доварила бульон, нашла рис. Морковь накрошила в суп, лук.
– Твой муж сегодня придет? Он здесь живет?
Софья едва заметно кивнула. Ольга налила бульон в тарелку и села кормить соседку. Как ни странно, та послушно ела.
– Ты знаешь, что он сделал? – со слезами на глазах проговорила мать Галины. – Знаешь, что сделал твой муж?
Она дула на ложку и подносила ее к губам несчастной женщины. Так и докормила. А когда поставила на стол пустую тарелку, крепко обняла Софью и зарыдала ей в шею. Почуяла запах своей бабки и силой втянула его в себя. Еще раз… Бабка ходила в баню раз в неделю, ее тяжелые маслянистые волосы пахли чуть салом, чуть кожей, чуть луком с молоком. Так же пахло и от матери Ляйсан, и этот запах немного успокоил Ольгу. Она повела соседку в ванную, набрала воды, усадила ее туда и принялась взбивать пену на ее голове. Взобьет – смоет, взбивает вновь. До скрипа мыла. Вычистила уши, постригла ногти. Хотела снять цепочку с крестиком, чтоб хорошенько потереть тело, но Софья вцепилась в крестик, не дала снять.
– Над ним издеваются черти! – сказала она. – Буду умолять Бога, весь грех на себя возьму. Я нарочно не ем, хотя мне хочется! От тебя было так вкусно! Но я больше не буду. Сын простит, что я поела разочек…
Ольга попыталась успокоить Софью, но та слов не слышала, все говорила, говорила про ад, про бога, про чертей. И тут вернулся ее муж. Он нисколько не удивился наличию постороннего человека в их ванной. Ополоснул руки, вывел свою жену. Ольга прошла было за ними в кухню, чтобы поговорить с Бахрамом уже не столько про кота, а о психическом состоянии его жены и дочери… Но то, что она увидела, заставило ее застыть от ужаса и негодования: мужчина привычным жестом развернул к себе жену, задрал на ней халат и принялся насиловать. Софья продолжила беседовать с Ольгой:
– Он затеял нового сына. Но во мне так мало соков, крови, здоровья. Я больше не могу давать жизнь, – ее голос дребезжал от ритмичных толчков мужа.
Ольга в ужасе выбежала из их квартиры.
Двор был пуст. Хш-ш-ш, хш-ш-ш, возле балкона бабы Дуни дворничиха мела листья. Мать Галины зябко поежилась и пошла чуть вперед по тропке. Утренний воздух хотелось вдыхать, он был свеж и прохладен и будто бы освобождал голову от дурных мыслей. Она отдалялась от дома, в котором получила квартиру девять лет назад. Не верилось, что придется уехать из удобного места. Женщина дошла до дороги, развернулась, чтоб идти назад, и увидела окно своей квартиры на последнем этаже. Две босые ножки в окне, держащиеся за раму руки, распятые словно…
Несколько мгновений мать глядела на свою дочь. Тело Ольги, все ее вены и протоки наполнились кипятком, который тут же выбросился в окружающую среду. Дрогнули не только деревья, растущие рядом с нею – покачнулась вся Вселенная. Тело обмякло, но женщина продолжала крепко стоять на ногах. Она ясно увидела, что ее муж в столь ранний час – спит, что телефона у нее с собой нет – ведь она, разгневанная, побежала сводить счеты за кота…
– Галя!!! – заорала она. – Галечка-а-а! Не смей!
Сама земля дала ей этот крик, который поднялся по ногам, животу, груди и вырвался через горло. И Ольга принялась выкрикивать имя своей дочери, опасаясь утренней тишины. Матери казалось, если она будет орать, дочь не кинется.
Из окон, на балконах один за другим показались сонные люди. Женщина не двигалась с места, будто пустила корни. Она вспотела и раскраснелась от крика. Заголосили уцелевшие собаки, сбежались к орущей, лаяли, но наброситься на нее не смели. Дед-вонючка звал их со своего балкона, они не шли.
– Кто-нибудь! Постучите! Сто двадцать вторая квартира! Разбудите его!
Ей вновь показалось, будто девочка пошевелилась…
– Галя!!!
Но Галя вдруг резко исчезла с подоконника. Окно зазияло темной далекой дырой, в которой через несколько мгновений появился голый торс Петра Сергеевича. Ольга тут же рухнула и зарыдала в землю. Загребала грязные ломкие листья, зарывалась в них лицом, чуя запах осени, холодной земли, в которую рано или поздно ложатся все люди. Женщине хотелось разодрать землю голыми руками, добраться до самых недр ее, вытащить из-под земли всех детей, всех младенцев. Поставить их на ноги и заставить жить. А самой-то закопаться глубже, глубже!.. Листья хрустели в ее пальцах, цеплялись к волосам. К ней выбежали Бахрам и Софья, Бахрам поднял Ольгу, а Софья накрыла ее пледом.
И повели. Ольга глядела под ноги, еле волоча их. Только возле подъезда она подняла глаза: слово из трех букв. Принялась нашептывать его, как заклинание.
«Боюсь без Гали остаться. Боюсь, как сама потом доживать буду отпущенные мне года», – вот что поняла Ольга, пока стояла под душем. Ей сделалось противно от себя. Она вдруг рьяно принялась тереть себя мочалкой и впервые почувствовала стыд перед мужем и дочерью. Недостойна их. Они – чистые, а она…
После свадьбы муж привел жену к своим родителям. Она выдержала там почти три года и подала на развод. Помимо основной, муж устроился ночным охранником и снял для них квартиру, тем самым сохранил семью. Так они протянули еще пару лет. И вдруг однажды Ольгу осенило: работают рядом с нею мужчины, и она им нравится. К тому же она уже стала матерью и ей хотелось бытовой устроенности.
Ничего бы у них не было, если б ни ее решимость. А добиться всего – в первую очередь, крыши над головой, во вторую, неплохой зарплаты – она смогла лишь одним способом. Срам, бурлящий внизу живота, явился для нее не просто желанием, но самой жизнью. Не руками, не мозгами, а тем самым местом цеплялась она за жизнь. Не женское управляло ею, но животное: она вила гнездо, чтобы вскормить в нем свое дитя, потому что так надо.
И вскоре появилась у них собственная квартира. На съемной водились мыши, потому и этаж девятый – выше от земли, ближе к небу, чтоб ни один грызун не добрался. Ольга опасалась, что грызуны могут пролезть с чердака, но двухкомнатных квартир на хороших этажах не осталось – их уже распределили по другим сотрудникам. Оставался либо последний девятый этаж, либо квартиры поменьше. Так Ольга, работая, можно сказать, под землей (в подвале на складе), влетела в последнюю свободную двушку на последнем этаже. Первое время сотрудники дивились – ей по должности не положено. Возмущались. Но быстро все стихло: люди въезжали – начинали обустраиваться, обживаться, ремонт делать и про Ольгину квартиру забыли. Через какое-то время вторую часть дома заселили ветераны войны, вдовы погибших и малоимущие семьи.
Вода полилась холодная – значит, на кухне открыли кран. Впервые Ольга подумала: а каково живется ему, мужику, в квартире, которую сделала жена? И как сделала… Знал бы он… А может, знает?.. И с этим живет?..
Женщина вышла из душа, прошла в кухню.
– Какой-то проклятый дом… у одних ребенок – вешается, у других – из окна кидается. Сумасшедшие с собаками, кошками… Старухи эти вечные по лавкам. Сидят, сплетничают… Взгляд такой, хоть провались на месте. Давай, пока ищем, сдадим нашу квартиру, а сами снимем другую. Я больше здесь не выдержу.
Ольга сняла с головы полотенце, и волосы упали ей на лицо. Она долго сушила их феном. Почувствовала, как ноют и отказываются держать ноги. Она рухнула на кровать, прикрыла глаза и провалилась в черную тревожную дыру…
Вечером того же дня Петр Сергеевич стучался в квартиру на втором этаже. Открыл Бахрам. Он соседа не впустил, но и дверь перед ним не захлопнул.
– Спаси мою дочь.
– Верни мне сына.
Неожиданно Петр Сергеевич вмазал Бахраму так, что тот отлетел к зеркалу. Посыпались осколки. Отец Гали стремительно вошел и наступил отцу Ляйсан на грудь.
– Это тебе за кота. Мне на него плевать, но по твоей вине страдает моя дочь. Вставай, собирай вещи. Вы сегодня переезжаете на девятый этаж.
Из двери выглянула Ляйсан, прошла в кладовку, принесла совок и веник, поставила у стены и вновь скрылась в комнате. Оба проводили ее взглядом и вновь уставились друг на друга. Петр Сергеевич убрал ногу с груди соседа и принялся собирать большие осколки зеркала.
– Если мы уйдем к вам, моя жена сиганет. Это уж точно.
– Ее надо в клинику. Я могу помочь.
Отец Ляйсан усмехнулся, встал и попрыгал на месте, стряхивая с себя осколки.
– Не надо клинику. К лету она родит.
Он взял веник и совок и принялся сметать осколки с пола.
В дверях появились Галя с матерью. Рядом стояла дорожная сумка и чемодан на колесиках.
– У лифта коробка с учебниками. Принеси, пожалуйста, – обратилась Ольга к мужу.
Из спальни тут же вылетела исхудавшая женщина и бросилась на шею Галиной маме. Ляйсан увела Галину в свою комнату. Ольга хотела было разуться, но Софья так крепко слилась с нею, замерла, зажмурилась! Бахрам держал в руках большой зеркальный осколок, в котором Ольга увидела себя и женщину на себе. Она погладила ее по спине и тихо сказала мужикам:
– Вы живете на девятом. Мы с девочками – на втором.
Голые деревья и земля покорно ожидали снега. Кругом было грязно, уныло. В осенней сырости дед-вонючка и его питомцы невыносимо пахли мокрой псиной. Коты бабы Дуни все реже покидали ее балкон, вокруг которого в ожидании пищи щебетали воробьи и ворковали голуби. Домохозяйки перестали караулить во дворе чистое белье, все реже сидели на лавках.
Из школы Ляйсан и Галина обычно шли вместе. Жили они как сестры, в одной комнате. Ляйсан помогала Гале с уроками, учила ее готовить и рисовать. Порой они потихоньку выгуливали Софью. С обеих сторон держали ее под руки и бродили с нею по двору. Женщина глядела перед собой и улыбалась. Казалось, она возвращается к жизни, хотя психика ее была нездорова, и по любому поводу осиротевшая мать лила слезы и ждала, ждала свою подругу, которая придет с работы и строгим голосом велит ей умыться, причесаться, поужинать, жить. Сама она после смерти сына так и не вышла на работу. Ее ждали, даже домой приходили… И вскоре на ее место методиста в детском саду взяли другого человека.
Ольга хотела больше времени проводить с собственной дочерью, сблизиться с ней, но Галя мать свою сторонилась. Тогда женщина придумала совместно учить уроки: заставляла Софью вслух читать, например, параграф из учебника истории. Затем задавала вопросы, на которые по очереди отвечали то Галя, то Софья.
Обе девочки не желали подолгу общаться со своими матерями. Ляйсан устала от родителей и теперь, когда девятый этаж временно поселился у них на втором, и ее матерью занялась другая женщина, – девочка задышала, расцвела сердцем, и сон ее стал глубок. Они с Галей спали вместе. Ляйсан предлагала ей лечь на кровать Ленара, но Галя боялась и даже фотографию мальчика попросила из комнаты убрать.
Как только наступала ночь, мать, что потеряла сына, вновь принималась лить слезы.
– Думаешь, твой сын рад был бы видеть тебя такую? Как ты своими руками разрушаешь семью? Теряешь дочь! Я свою – потеряла. Она хотела сигануть из окна, а я даже не знаю почему! Нет, я знаю! Твой муж задушил кота у ней на глазах! Твой муж задушил! Она не хочет идти ко мне, закрывается в комнате с твоей дочерью, сидит там, меня и знать не желает! А я тут с тобой, с идиоткой, вожусь. Уговариваю тебя жить! А ты только тянешь и тянешь из меня, тянешь и тянешь! Ну представь, что твой сын в будущем много горя бы вам принес! Наркоманом бы стал, всю квартиру разворовал! Или маньяком-убийцей. А бог забрал его к себе, чтоб всего этого не случилось!
– Нет-нет-нет! – задыхалась Софья.
– Ты же по-хорошему не понимаешь! Тогда думай, что именно так и было бы!
На девятом этаже мужикам жилось спокойно. Они почти не общались друг с другом, Бахрам спал в комнате Гали. Питались мужики раздельно. Петром Сергеевичем было дано обещание – самому не ходить и во что бы то ни стало не пускать Бахрама на второй этаж.
Первые несколько дней Бахрам рвался назад, к себе на второй, полный безумного желания зачать нового ребенка, и Петру Сергеевичу приходилось удерживать его чуть ли не силой. Но вскоре отец Ляйсан присмирел и целыми днями тихо читал книги. За две недели не проронил ни слова, лишь подавал руку, приветствуя хозяина квартиры, когда тот возвращался с работы.
А однажды вечером нажарил котлет и купил много хлеба.
– Мне кажется порой, что он не умер, что мы нехорошо проверили…
– Ты что говоришь? Ведь приезжали, констатировали.
Петр Сергеевич дожевал котлету, встал из-за стола, открыл шкаф, достал оттуда бутылку коньяка.
Они выпили. Бахрам нарезал еще хлеба, хлеб щедро крошился. Мужики клали котлету меж двумя грубыми ломтями и жадно вкусывались в бутерброд. Чуть позже выпили еще. И еще. Отец Гали достал гитару и принялся плохо, но весело петь, отец Ляйсан, слушая, ронял слезы. И вдруг он, уже пьяный, расплакался так, что Петр испугался, не тронулся ли умом сосед. Мужик катался в истерике, рычал, стонал: «Улым! Ленар!» После похорон он только и делал, что бродил по двору, убивая себя мыслью, что не почувствовал, не вернулся в тот день пораньше. Ни одной слезы не проронил он со смерти сына, ни разу не напился даже…
Петр Сергеевич не посмел дотронуться до него, тихо отодвинулся в угол кухни вместе с гитарой и стулом, на котором сидел. Когда Бахрам немного успокоился, на кухне вновь бацнули струны. Они выпили еще и принялись орать матерные песни.
На следующий день отец Гали снял деньги, которые лежали на черный день, и мужики отправились в бордель. Темнокожая девушка извивалась перед ними на столе, Петр Сергеевич заплатил за то, чтобы его друг целых три часа провел с нею…
От нее Бахрам вышел помолодевшим, и в глазах его появился огонь.
– Я желаю строить дом, – заявил он. – У тебя есть деревня?
Рано утром они сели на электричку. Дачные участки печально стояли без хозяев. В некоторых домах окна были закрыты на зиму ставнями. Валялись под ногами гнилые, мертвые яблоки. Земля ждала, вожделела снега, устала лежать голой. Еле различим был тонкий стон ее, она звала небо, умоляя покрыть ее черную наготу. Земля желала стать невестой. И лежать невестой до самой весны.
Мужики вошли в студеный дом.
– Мы здесь лет пять не были.
– Кто жил?
– Мои родители. Но жена и мать не ладили, поэтому мы сюда редко приезжали. А в прошлом годуя их похоронил. Отца и мать.
Бахрам потоптался в комнатке, вышел и сел на крыльцо. Подумал вдруг, что земля напичкана людьми, каждый метр ее хоть раз да принял в себя человека или животное. И рождает плоды земля только поэтому: ложатся в нее одни, тлеют, ложатся другие… Люди питают ее. А дети и молодые – питают особо. Юностью, кровью своей, непрожитой жизнью.
– Продавать надо бы, пока дом совсем не развалился, да все руки не доходят заняться, – сказал Петр.
Бахрам заметил в углу веранды лопату, взял ее, отошел к забору и принялся вскапывать землю. Сердце его тут же возрадовалось.
Петр Сергеевич сходил в деревню, купил там мяса и молока, водки, картошки. А на лавке возле магазина нашел забытую кем-то изрядно потертую и вспухшую колоду карт, сунул себе в карман. Когда он вернулся, участок был уже на треть вскопан, а его друг сиял от усталости и голода. Они тут же выпили водки, мгновенно согрелись и повеселели. Откопали небольшую ямку, с трудом, но все же развели в ней костер, дождались углей и пожарили мясо.
Уже стемнело, а Петру Сергеевичу немалых усилий стоило уговорить друга поспешить на последнюю электричку. Хмельные, сытые, напитавшиеся сырой благодатью поздней осени, ехали мужики в полупустой электричке и весело резались в карты. А вернувшись домой глубокой ночью, они, словно дети, выпили густого деревенского молока и уснули каждый в своей постели.
Возвращаясь из школы, Ляйсан нашла на остановке влажную коробку с недавно родившимися котятами и принесла домой. Матери выставить их не посмели. Решили выходить и раздать в добрые руки. Котята были едва живы, жались друг к дружке, дрожали. Но довольно быстро ощутили тепло и запищали, требуя еды. Им нагрели молока, налили в блюдце, но котята сами пить не могли, бестолково тыкались, лезли лапами, разлили молоко. Тогда Ляйсан порылась в аптечке, нашла там шприцы и пипетки, все взяли по котенку (их как раз было четыре) и стали вливать в них молоко. После принялись ласкать их и придумывать им имена.
– Я своего назову Барсик, – сказала Галя, – в память о моем первом Барсике.
Так они разделили котят, у каждой женщины имелся теперь свой питомец. Пока девочки были в школе, а Ольга на работе, Софья выпускала котят порезвиться и любовалась ими. Сама не заметила, как однажды после подогрева молока котятам впервые за долгое время сварила рисовой каши и для девочек. Вышло вкусно, как раньше, при сыне. Не сожгла. А еще через пару дней она выбралась из своей пижамы, надела платье всем на радость.
Вечерами матери и дочери нянчили котят. Чистили им уши, выводили блох, общались, шутили, смеялись – так они и сближались. Галя уже разрешала матери приобнять себя, но первая к ней не шла. Ее мать надеялась, что им все же удастся сблизиться. И она впервые в жизни тосковала по мужу.
Но уговор есть уговор. Они условились, что пока не выпадет первый снег, даже если увидят друг друга во дворе, как чужие пройдут мимо. Супруги и не сталкивались. Лишь однажды Ольга, приближаясь к дому, увидела, как у подъезда муж ее роется в карманах, ища ключи. И, не найдя, звонит в квартиру. Дверь пронзительно пищит, он входит. Ей показалось, что пищит неприличное слово на двери и слово это – вся ее жизнь. В ту секунду она возненавидела себя до такой степени, что ей почудился зловонный запах, будто бы исходящий от нее. Ей не выбраться: время от времени к ней на склад будет спускаться тот, и, если не дать то, зачем он пришел, работы у нее больше не будет. А ее мужу не под силу прокормить семью, он за всю жизнь ни рубля не принял от студента. Не раз таскался на пересдачи, принципиальный…
Но не это сейчас беспокоило женщину. Она хотела ощутить тепло своего мужа. Прижаться к нему. Побыть с ним без Гали, вдвоем. И главное, сознаться в том, как предавала и предает их семью. Устала носить в себе похоть чужого мужика. Предоставлять ему свое тело. И очень хотелось ей быть избитой мужем за эту многолетнюю, такую собачью, никчемную связь. Ей казалось, что если муж ее простит и обнимет, она мгновенно очистится, как больная женщина исцелилась, едва коснувшись одежд Христа.
И она всем сердцем ждала снега, первого снега, чтобы прийти к мужу и признаться ему. И пусть бьет, на развод подает, квартиру сжигает, ее проклинает! Лишь бы стать чистой и обрести легкость в сердце. Софья казалась Ольге святой, ранимой, рядом с ней Ольга ощущала себя чудовищем. И единственное, что утешало ее в этой чужой квартире, – наблюдать, как с нею благодаря ее стараниям и ежевечернему общению возвращается к жизни женщина, что потеряла сына. Уже и каши варит, и котят смотрит, и платье надела, и с аппетитом ест. Спит пока тревожно, бредит, кричит, но если погладить ее по спине, успокаивается, порой даже улыбается во сне.
Приближался школьный праздник осени. Гале дали роль в спектакле, домашние учили с ней слова. Чувствуя скорую разлуку, все жительницы второго этажа уже не по комнатам разбредались, а собирались вечерами вместе, обычно на кухне. Софья шила для Гали костюм к спектаклю, Ольга стряпала что-то, старалась повкуснее и попраздничнее, Ляйсан читала за всех персонажей пьесы, Галя проговаривала свои слова, котята копошились здесь же, в тепле и любви. Это было тихое женское счастье, неповторимое, покойное, настоящее.
Квартира на девятом этаже поникла в осени да без женщин. В нее было грустно возвращаться и печально было в ней находиться. Пару раз Бахрам приводил туда дам, уставших от одиночества. Каждая из них хотела уснуть с ним рядом, а поутру накормить его вкусным завтраком, но он ночью вызывал им такси.
– Если еще раз бабу приведешь, комнатами поменяемся. Трахай ее в нашей спальне, а не у Гали в комнате, – разворчался Петр Сергеевич.
– Ай… – Бахрам с досадой махнул рукой. – Надо шлюху. Она хотя бы притворяется, что ей хорошо. – Он встал и добавил в чашку кипятка. – Или я разучился, к черту… А, плевать…
– Не те женщины.
– Точно.
Каждое утро он ездил на электричке на дачу, копал там землю, латал дом. Много старых гнилых досок оттуда вынес, прибрался на участке. Руки у него были что надо, он много лет пропадал в квартире, вместо того чтобы жить и работать на земле. С жадностью набросился он на дачу, которой у них никогда не было. К вечеру возвращался, долго стоял под горячим душем, отогреваясь… Затем они ужинали.
– Не пора по домам? Как считаешь? – спросил однажды Бахрам.
– Снега еще нет…
– А если он до января не выпадет? Помнишь, пару лет назад вроде. Декабрь, а ни снежинки и мороз минус двадцать. Мороз и голый асфальт.
Петру Сергеевичу нравилась унылая осенняя жизнь. Поздняя осень была его любимая пора. Он не любил ни солнца, ни лета, ни теплого ветра. А грязь, слякоть, дождь любил. Быть тихим, незаметным человеком. Не нести ни за кого ответственность. Ничего веселого в такой жизни нет, но именно такая жизнь была ему по душе. Жил бы один, занимался бы своей историей, ездил на конференции, и никакого утомляющего репетиторства! Его небольшой зарплаты ему бы хватало. Его женитьба не раз казалась ему ошибкой. От природы человек спокойный, он за годы супружеской жизни сделался нервным, нетерпимым, из-за куска мяса на родную дочь руку поднял! Пока жил без семьи, понял, что и сына-то он давно не хочет, а думал, что хотел, потому что мужики все, словно по цепной реакции, хотят сына.
Накануне школьного спектакля Галя заметно волновалась. Она померила костюм, все повторяла и повторяла слова роли, которые и без того знала хорошо. Ляйсан рисовала. Спать легли в половине десятого, чтобы Галя выспалась. Но ей не спалось. Она таращила глаза в темноту.
– Ляйсан, можно я на кровати Ленара полежу?
Ляйсан встала, они поменялись кроватями.
– Наконец-то я на своем месте! На той кровати у меня ноги не умещаются! – засмеялась Ляйсан.
А Галя плакала. Ляйсан это услышала, тут же включила бра:
– Вот увидишь, спектакль пройдет чудесно! Я сяду в первом ряду и, если что, – подскажу тебе!
Ляйсан перепрыгнула на кровать к Гале, принялась обнимать ее, гладить по волосам, но скоро почувствовала, что плачет девочка не из-за спектакля.
– Обещай, что не расскажешь! Обещай! – требовала Галя. – Обещай, что не прогонишь! И не перестанешь любить!
– Обещаю. Рассказывай.
– Выключи свет.
И Галя, дрожа от ужаса и чувства вины, которое заживо сгрызало ее, рассказала Ляйсан, почему ее брат повесился.
Он был хулиганом, заводным, дерзким, но в душе добрым, ранимым мальчиком. Никто не задирал его, он и сам за словом в карман не лез и запросто мог навалять. Ленар и Галя учились в параллельных классах, но физкультура была у них общая. Как-то раз их поставили дежурными, Ленара и Галину. Все ушли переодеваться, а дежурные собирали мячи, сняли и сложили волейбольную сетку. Когда закончили, в раздевалках уже никого не осталось, а физрук ушел обедать. Галя пошла переодеваться в раздевалку девочек. Когда она сняла спортивную форму, к ней вошел Ленар. Закричать Галя боялась, Ленар потрогал ее везде где хотел, даже в трусики к ней залез, рукой. И радостный выбежал вон, размахивая своим ранцем.
На следующий урок Галя не пошла. А дня через два, когда Ленар уж и позабыл, верно, о том поступке, Галя подошла к нему на улице: «Я все рассказала полиции. Они сняли с меня твои отпечатки. Скоро тебя посадят в тюрьму». На это он лишь рассмеялся: «Ври побольше!»
Мерзко было у Гали на душе. Она подолгу мылась, рассматривала себя в зеркало… Ей было больно, обидно, что ее изнасиловали, и это осталось безнаказанным. Девочка считала, что ее именно изнасиловали… И через несколько дней она подкараулила Ленара возле школьной футбольной площадки и убедительно соврала ему: «Утром я встретила во дворе твоего отца. Он сказал: “Я убью этого мальчишку!”» Ленар сошел с лица и сделался белее мела.
Впервые за долгое время Галя вприпрыжку шла из школы, а не плелась. Уже возле дома она встретила деда-вонючку, который спешил по своим делам, а за ним семенили собаки. Девочка чувствовала себя отмщенной и принялась резвиться с собаками.
А тем же вечером перепуганный мальчик повесился у себя дома, написав на зеркале «Прости, я не хотел».
– Скажи, я еще девочка? Или уже нет? Девочка или нет? Он меня изнасиловал?!
Ляйсан хотелось оттолкнуть эту бестолочь и прижать к себе своего брата! Но, чтобы не ранить и без того измученного ребенка, она сдержалась. В окно спальни заглядывал желтый уличный фонарь. Тень дерева чудовищем чернела на стене.
– Ты – девочка, девочка, успокойся. Ты – девочка. Он ничего с тобой не сделал. Ничего не сделал, просто потрогал. Это – не изнасилование. Он просто потрогал! Ты – девочка! Девочка, девочка… – повторяла Ляйсан в неистовстве и прижимала к себе Галю. – Ты – девочка, ты – девочка. А он – мальчик! Самый обычный, самый обычный мальчик! А ты девочка! Господи! Господи!!!
Ляйсан упала в подушку и горько заплакала.
– Ты девочка, а он мальчик, ты девочка, а он мальчик, всего-то! Господи! Господи! Какие вы глупые, глупые, несчастные дети! – Она посмотрела на Галю. – Ты не виновата. И он не виноват.
– А кто виноват?
У Ляйсан невыносимо болело сердце. Она вся состарилась этой ночью.
– А кому было его «прости»? Мне или вашему папе?
– Наверное, маме…
Утром чуть свет Ольга вскочила с постели и бросилась к окну. Но – нет, земля по-прежнему местами чернела, местами желтела влажно-грязной листвой.
– Ты хочешь домой? – Софья приподняла голову от подушки.
– Я хочу к мужу.
Женщина вновь легла в кровать.
– А ты к своему хочешь?
– Честно?..
– Понятно…
Некоторое время они лежали молча. Обе понимали, что и дальше жить женским царством, душа в душу, сердце в сердце, не выйдет.
– Не будем огорчаться. Ведь мы с Галей зачем пришли сюда?
– Чтобы она из окна не бросилась.
– И чтобы ты к жизни вернулась. Сколько бы мы у вас ни жили, мы с Галей ближе не станем… Главное, – Ольга приподнялась на локте и погладила Софью по макушке, – ты начала выздоравливать. Мы тебя из лап смерти вырвали.
Они обнялись и лежали так, пока не услышали в кухне возню – девочки проснулись. Нужно было накормить их завтраком и потискать на дорожку теплых котят. Вскоре девочки, упаковав костюм Гали в несколько пакетов, ушли в школу.
– Я слушала погоду – завтра обещали снег… – сообщила Софья. – Вот бы как пару лет назад. Весь декабрь – мороз, без снега, по сухому асфальту в валенках ходила, помню… А Галя пригласила на спектакль отца?
– Не знаю. Надеюсь, он не придет. Если я его там увижу, не выдержу, брошусь к нему и буду горько плакать у него на груди. Начало в два. Не опоздай.
Мать Ляйсан покормила котят, поменяла им подстилку и решила, что пора приучать их к туалету. Долго она с ними возилась, увидев, который час, стала торопливо собираться в школу. И только хотела было уйти, как в дверь позвонили.
Женщина замерла на месте. У всех были свои ключи… Софья осторожно подкралась и посмотрела в глазок. По ту сторону стоял ее муж. Женщина отпрянула от двери. Звонок раздался вновь.
Мелкая дрожь охватила тело от мысли, что муж коснется ее. Она вдруг с ужасом подумала, что, возможно, вновь беременна от этого человека. Мужчина принялся стучать в дверь. Женщина надела пальто, сапоги, схватила берет и прошла на балкон.
Чуть ниже зеленела крыша бабы Дуни, щедро усыпанная окурками, листьями и прочим мусором. Софья осторожно ступила на нее. Присела у самого края на корточки, оперлась рукой и спрыгнула на землю. Встала, отряхнула руки, огляделась и скоренько пошла в сторону школы.
Бахрам все еще стоял у двери своей квартиры. Терпения не осталось на ожидание снега, хотелось сейчас, сию секунду взять жену и съездить с ней на могилу сына. Увериться, что жена не обвиняет его в чрезмерной строгости с детьми. Если она ему откроет, он непременно вновь будет счастлив, обретет легкое сердце и сможет жить дальше. Он ждал ее у двери, звонил, стучал…
А его жена шагала и думала, что впервые в жизни вышла из дома через окно – так, как не подобает взрослой женщине. Впервые сбежала от мужа, потому что не желает, чтобы он касался ее. Она перебежала дорогу на красный, чего раньше никогда не делала, и ей хотелось еще творить глупости, пусть даже с угрозой для жизни.
Возле школьного гардероба двое опаздывающих пап, бренча автомобильными ключами, раздевались. «Скорее, уже начинается», – торопил охранник. Софья забежала в битком набитый зал и стала искать глазами свою подругу. Ольга, увидев ее, помахала, мать Ляйсан пробралась и села рядом. На сцену вышла директор школы и поприветствовала зрителей. Занавес пока был опущен. Подруги волновались за Галю, как она сыграет, не забудет ли слова, и в волнении, в духовной близости своей взялись за руки.
Вдруг сзади зашептали:
– Говорил же я: у Ляйсан мать баб любит, а отец – мужиков! Они с кем-то, с какой-то парой семейной, поменялись и живут!
– Врешь??
– Отвечаю! Вторая пара тоже чьи-то предки, из нашей школы.
– Охренеть…
Софья хотела было отнять руку, но Ольга крепко держала ее. Начался спектакль. Галина вместе с другими детьми передвигалась по сцене, произносила свои слова, время от времени включалась музыка. Когда все закончилось, обе женщины, как и другие зрители, встали и захлопали липкими от пота ладонями. Затылки горели, сердца бились, ноги едва держали. Мать Ляйсан почувствовала, как от деланной улыбки неприятно дрожат щеки.
Одевалась она задумчиво, долго стояла перед зеркалом, то влево берет надвинет, то вправо, а то и вовсе на лоб натянет. Мать Галины терпеливо ждала ее. Рядом галдели дети разных возрастов, носились туда-сюда. Софье казалось, будто голоса доносятся из-под земли и дети не то резвятся, не то взывают о помощи. Когда школьники разошлись по классам на чаепитие, в гулком холле сделалось зловеще-пустынно. Ольга взяла подругу за локоть и вывела из школы. Они немного постояли на крыльце, глубоко вдыхая осенний воздух. По-прежнему сырой, холодный, проникающий в глубины живого существа, добирающийся до самых костей. Ах, снег! Если бы выпал он, вокруг сделалось бы теплее и на душе полегчало бы… Небо плотно затянуло тучами, но они лишь закрывали солнце, не проливаясь ни снегом, ни дождем. Лишь сырость висела в воздухе, как чьи-то невыплаканные слезы.
Какое счастье – войти в сухой дом и сунуть ноги в теплые тапки! Котята перевернули коробку, в которой спали, разлили воду из миски, а сами резвились на кухне.
– Дети какие злые, а?
– Да…
– Почему, как считаешь?
– А что ты хочешь, если крокодила Гену объявили педофилом и запретили «Ну, погоди!», потому что волк курит.
– Педофилом???
– А ты не знала? «Голубой щенок» еще…
– Я отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь жить в таком мире! – Софья залезла ногами на диван и закрыла лицо руками.
Ольга вытерла мокрое пятно с пола.
– Будешь жить. Куда ты денешься! Выдай Ляйсан замуж за хорошего человека и только потом помирай.
– Самое страшное, что мы с моим сыном не встретимся, если я своей смертью умру. Я и хотела… руки на себя наложить, и к нему, в самое пекло… Мой муж так и не дал мне крестить сына! А я крещеная, понимаешь?
Некоторое время женщины молчали и ласкали котят.
– Бог его знает… Может, и нет там ничего… Совсем ничего нет, – выдохнула Софья.
– Что с твоей дочерью делать будем?! Одноклассники затравят ее из-за нас! Ты поди объясни им, почему мы вместе живем! Так заклюют, что она под поезд кинется!
Послышался глухой, тяжелый поворот ключа в замке. Через мгновение в квартиру вошла Галя. Обе женщины кинулись в прихожую.
– Ляйсан где? – спросила ее мать.
– Сказала, придет позже.
Матери переглянулись и вновь посмотрели на Галю.
– Доченька, ты была… великолепна!
– Правда?!
– Настоящая актриса! – Мать и дочь обнялись, и одежда Ольги намокла – куртка Гали была сырая.
Ольга мгновенно оказалась возле окна, но так как на улице было темно, снега она не увидела. Тогда она выключила свет, влезла на подоконник. Сердце поднялось к горлу и птицей забилось в нем – крупные белые хлопья кружили в воздухе, не торопясь лечь на землю. Дернула в бок ручку окна, распахнула его и засмеялась снегу. Вытянула руку, на которую сели и тут же исчезли несколько снежинок. Мать Гали губами подобрала капельки, оставшиеся на руке, захлопнула окно и кинулась в прихожую.
– Ляйсан, как же моя Ляйсан?!
Ольга, стараясь не глядеть на перепуганную Софью, прыгнула в сапоги, а когда потянулась к вешалке за пальто, подруга схватила ее за руку:
– Не уходи, прошу! – Но Ольгу это не тронуло.
– Галя! Доченька, поешь. Макароны на плите. А я скоро вернусь!
Выбежала на улицу! Подняться к себе на девятый этаж не решилась, хотя видела, что на кухне горит свет, а в комнате Гали включен торшер – свет слабый, мягкий, зеленый – цвета Галиных штор. Женщина глядела на свои окна. Как сильно хотела она домой, к мужу! Вернулся ли он? Или взял себе вечерников и до сих пор на работе? Возможно, у них в квартире тот, муж этой, убийца кота. Ольга хватала ртом снежинки и вдруг разом пожалела об идее спуститься ниже, дабы Галя не сиганула. А теперь она, да и муж ее, видимо, тоже, и Галя насквозь пропитались несчастливой историей чужой семьи, и это помешает им. Надо, надо было сдать квартиру и снять другую… Теперь вот еще и злые дети обвинили их в однополой связи… Про Ляйсан знают, узнают и про Галю – тогда точно скинется от позора, даже выяснять не станет… А, к черту все! Прижаться к мужу, родному! И пусть все катится. Чужие люди, чужие дети…
Первая радость от снега прошла, замерзли ноги, руки. И не только холод, а беспокойство сковало тело Ольги. Она вдруг уверилась в их расставании. Откуда знала? Чувствовала… Но надеялась… Гнала от себя дурные мысли, но они так и лезли в голову.
Она пока впускала к себе того после обеда. Не решалась порвать. Потому что привыкаешь и к грязи, и к собственной непорядочности, и страшно этого лишиться, пусть даже оно и не нужно и мешает жить, потому что кажется, что теряешь что-то важное: руку, ногу, голову. А дни, когда тот не приходил, были самые чистые, самые счастливые, звенели даже – настолько были прозрачны и легки. И после такого дня Ольга сияла, была полна какой-то необъяснимой доброты и одним своим видом, взглядом, прикосновением исцеляла свою подругу, сближалась с дочерью и засыпала с легким сердцем.
Чтобы согреться, мать Гали принялась ходить вдоль дома от балкона деда-вонючки до балкона бабы Дуни и обратно. Снег под ногами не хрустел – хлюпал. Он ненадолго задерживался на земле, таял в осенних лужах, становясь кашицей.
Вдруг она увидела на другом конце дома знакомую высокую фигуру. Ольга поспешила к ней. Так и есть: Бахрам. Женщина задрала голову – свет в ее квартире все еще горел. Значит!.. Муж дома! Все время был дома, видел первый снег из окна и ждал, ждал свою жену! А она бродила под окнами, вместо того чтобы взбежать к нему! Взлететь на девятый этаж! Еще совсем чуть-чуть, и она будет дома! Наконец, дома! Одни побудут, Галю позже заберут! Вдвоем! Как раньше, давным-давно! Она признается, а он – простит! Иначе – никак!
– Добрый вечер, – поздоровались с нею в ночи.
Она эхом повторила те же слова, но одними губами – голос тут же иссох, а тело сделалось горячим, как в то раннее утро, когда она стояла на улице одна в сухих листьях и увидела в окне Галю. Но тогда голос земля дала, а сейчас почва из-под ног ушла…
Женщина догадалась еще до того, как мужчина открыл рот.
– Ваш муж уехал в другой город, заведующим кафедрой. У них там филиал вуза открылся. Просил передать ключи.
Не слышала его голоса, прочитала по губам. Но тяжелой цепью лязгнули, невыносимо громко брякнули в мужских руках ключи.
Слабой рукой, которая еле слушалась, женщина повисла на теплой связке. Ключи от ее дома хранят едва уловимое тепло рук чужого мужика. Он сию минуту отправится к своей жене. А Ольга поднимется в свою похотью добытую пустую квартиру, в которой почему-то горит свет.
– Ключи.
Сквозь путы слухового тумана до нее добрались-таки слова.
– Что?..
– Мои ключи верните.
– Ключи? – вторила она.
– Жена не открывает.
– Не открывает?..
Ольга нащупала в кармане холодные железки – связку от квартиры на втором этаже. Сжала в кулаке. Хотела соврать, что их у нее нет, – раз у нее мужа нет, пусть и у той не будет! Та и сама не хотела, чтоб муж вернулся. Ей нравилось выздоравливать в женском царстве. А придет мужик и загубит все хорошее, затопчет, испоганит. А раз так – поделом. Не хотела? На тебе твоего же грубого, недоглядевшего за сыном мужа! И Ольга рывком вытащила кулак из кармана, раскрыла его. Ключи блеснули в свете фонаря. Мужчина их взял и быстро зашагал к подъезду.
Ольга только сейчас заметила, что снег больше не идет, осень сожрала первый робкий снег, который так ждала и земля, и женщина. Долго глядела она на неприличное слово на двери подъезда. Кто и когда его написал? И почему никто до сих пор не замазал… Люди сталкивались с ним лицом к лицу по вечерам, когда возвращались в свои дома, и оно глядело им в спину по утрам. И сейчас похабно, тремя толстыми буквами таращилось на женщину, посмеивалось, дразнило мякотью и смыслом.
Дверь распахнулась, выбежали собаки – выходит, время позднее, раз дед-вонючка спустил их на ночь. А вот и сам он бодренько вышел во двор, решил тоже подышать перед сном. Кажется, женщина никогда так глубоко, до самых костей не замерзала. Мысли путались… Филиал в другом городе… В каком? Это узнать можно… Где жить будет? Дадут, на улице не оставят. Сколько он там пробудет? Наладит работу и вернется? Или навсегда? Поехать к нему? Хотел бы – позвал… Надо забрать Галю, она сейчас там лишняя. Забрать и подняться к себе, на девятый…
«Сейчас, только еще немного похожу, еще чуток замерзну…» И она бродила вдоль дома от балкона бабы Дуни до балкона деда-вонючки и обратно и тихонечко подвывала.
У Петра Сергеевича была привычка все делать заранее. На вокзал он прибыл за два часа до поезда. Сел в зале ожидания, раскрыл книгу. Вскоре стало душно. Мужчина вышел на перрон подышать. Увидел снег, вспомнил о своей жене, об их уговоре. Немного пожалел о том, что ничего ей не сказал, сбежал, стало быть. Но решил не изводить себя чувством вины. От мысли, что Галя еще раз распахнет окно, бросило в жар. Вспомнился злосчастный кусок мяса, кот, убитый на глазах у ребенка. Жена его, какая-то совершенно нечуткая женщина, не тонкая и не ранимая. Может решить любой вопрос без его участия. Никогда не попросит о помощи. Твердо стоит на земле. Что же в ней его привлекло? Повелся на красивое тело? На певучий, сладковатый голос? Он спутал хитрость с умом, а жеманность с сексуальностью… С другой стороны, не так уж она и плоха, с такой, как говорится, можно жить… Но он-то и не жил будто. Выходит, не любил? И Галина родилась от нелюбви? А сам он – от большой ли любви родился?! Ох уж эти люди, рожденные от нелюбви, от маленькой любви, не от большой любви! Как же много, много их на белом свете!
До поезда еще уйма времени. Накануне отъезда мужчина не спал (он всегда так делал, когда собирался в дорогу, чтобы в поезде не мучиться от бессонницы) и чувствовал, как ноют коленные суставы. Первые снежинки кружились в воздухе еще ночью – он видел их из окна и опасался, что его жена тоже не спит, увидит снег и примчится чуть не в ночнушке на девятый этаж. Он чувствовал, что она жаждет встречи с ним, и ему не хотелось видеть, как больно ей будет проститься… Галю жаль… Как жаль доченьку! Она не заслужила подобного детства! Скорее всего, и ее жизнь пройдет уныло, тошнотворно спокойно, безо всяких всплесков. И она из страха одиночества или по недомыслию сойдется не с тем человеком и промучается с ним всю свою единственную жизнь…
Снег ласково и пушисто покрывал шпалы. Ветра почти не было. Время от времени женский голос объявлял электрички. Первый путь, вдоль которого бродил Петр Сергеевич, был пуст. Видимо, на него должны были подать состав, на котором мужчина собирался уехать. Он поднялся на переходной мост. И только оттуда, сверху, увидел, что на рельсах, там, где уже кончилась платформа, лежит какой-то человек.
Очень велико было желание сказать самому себе, что это, скорее, большой мешок с мусором, нежели человек, хотя отчетливо видны были длинные раскинутые ноги. Мужчина мгновенно сбежал с моста вниз и заметался по платформе, не зная, что делать: самому мчаться и оттаскивать или в полицию сообщить. Как назло, ни службы охраны, ни полицейских поблизости не было. Зато раздался пронзительный свист электропоезда. Отец Гали со всех ног поспешил туда, где заметил лежащего человека. Запыхался, давно не бегал. Каково же было его удивление, когда он обнаружил не вонючего привокзального бомжа, а крепко спящую женщину, к тому же, как ему показалось, прилично одетую. Рывком перетащил ее с рельсов. Испугавшись, она вскрикнула и проснулась. Увидев ее лицо, Петр Сергеевич остолбенел, но свист электропоезда привел его в чувство.
Из-за угла дома, со стороны балкона бабы Дуни, выползло ярко-желтое пятно, и через мгновение Ольгу ослепили фары. Она зажмурилась и окоченевшей рукой прикрыла глаза. Машина встала у подъезда и включила ближний свет. Задняя дверь открылась, и оттуда вывалилась… зареванная Ляйсан, а следом вышел…
Нет, это не могло быть правдой! Ведь ясно сказали – уехал открывать филиал! Заведующим кафедрой!.. Вылезает из машины, грубовато держит Ляйсан за локоть. Бог ты мой, да ведь девчонке совсем плохо!
Петр Сергеевич поднял было палец – позвонить в домофон…
– Ляйсан! – крикнула Ольга из глубины двора.
И мужчина, и девочка повернули головы в ее сторону. Женщина побежала к ним.
– Что с ней?!
Девочка была пьяна. Мать Гали вытаращилась на своего мужа.
– Хорошо, что ты здесь. Отведи ее, я на поезд опаздываю! – Он отпустил Ляйсан и хотел было прыгнуть в такси, чтобы вновь ехать на вокзал, но девочка вместе с его женой повалились спиной на букву «У» неприличного слова, Петр Сергеевич едва успел их поймать. Ляйсан страшно замычала:
– У-у-у-у-у-у-у-у!!! Убили! Брата моего-о-о убили-и-и!
Она согнулась пополам, ее вытошнило, Петр Сергеевич едва успел отпрыгнуть. Он с досадой взглянул на часы, закрыл дверь такси и вновь потянулся пальцем к домофону.
– Не надо к ним. Давай к нам. Ключи у меня в кармане достань.
Он открыл дверь, взглянул еще раз на таксиста, подошел к багажнику, вытащил из него большую сумку и вошел в подъезд. Его жена, придерживая Ляйсан за талию, ждала у лифта.
– Заведем ее домой, расскажешь, что случилось.
Мужчина тяжело вздохнул, взглянул на часы.
– У меня поезд…
Они вошли в квартиру. Ляйсан плакала. Отец Гали стащил с нее сапоги, а мать Гали побежала в ванную, наскоро ополоснув ее, заткнула слив и открыла кран на полную. Шумно полилась вода. Ляйсан раздели и погрузили в воду. Сперва девочка вырывалась, кричала, пока Ольга приводила ее в чувство холодным душем. Вскоре стихла и покорно сидела в пене. Ольга включила горячую. Она почувствовала, как ей самой становится тепло в закрытой ванной, как оттаивает все ее существо.
– Грейся пока. Тошнит?
Ляйсан мотнула головой. Ольга вышла. Ее муж сидел в кухне в верхней одежде.
– Я еще могу успеть на поезд, если постараюсь, – сказал он.
Мелкая дрожь охватила женщину. Она тронула чайник – едва теплый. Чиркнула спичку и зажгла огонь.
– Быть может, уедешь завтра? – старалась говорить спокойно и весело, но душу раздирала паника. Будь у нее веревки, она бы привязала мужа, не пустила ни в какой филиал.
– Завтра меня должны встретить.
– Позвони, перенеси. Чего рисковать? На вокзал мчаться, а если не успеешь, то снова домой через весь город… – от волнения и от попытки его скрыть ее голос срывался на высокие ноты, с головой ее выдавая.
Из ванной послышались рыдания.
– Ты где нашел ее?! Она уже была пьяная?
– Нет, это я ее напоил!
– Продали же! Ведь ей восемнадцати нет!
Мужчина встал, снял куртку, и сердце женщины радостно забилось: послушался, остается! Его решение явилось для нее таким большим счастьем, какого она давно, пожалуй, даже ни разу в жизни не испытывала.
– Галя где? – спросил он из прихожей.
– На втором этаже. Пусть там ночует. Не надо, чтобы Ляйсан в таком состоянии видели ее родители. Я предупрежу, что она у нас. Проспится, а завтра с утра спустится к себе.
– Убили брата-а-а-а… – глухой звук из ванной и тишина.
Ольга больше не могла сдержать себя, в одно мгновение пересекла кухню и прижалась к своему мужу. Он нерешительно, будто извиняясь, приобнял ее за талию. Не получилось тихо уехать, не избежать теперь слез когда-то любимой им женщины.
Вдруг послышалось бульканье воды. Супруги ринулись в ванную. Ляйсан покраснела и закашлялась.
– Ты что, утопиться в моей ванной надумала?! – Ольга была в ярости. – О матери подумала?!
Мужчина хотел выйти, но жена попросила его остаться и помочь сполоснуть Ляйсан и вывести ее. Через десять минут девочка уже сидела в кухне, прихлебывая чай и пытаясь понять, что имеет в виду мать Гали: «нынешнее поколение любит все опошлить», «люди забыли о простой дружбе, о нежности», «у нас и близко ничего подобного нет, и у ваших отцов тоже»… Этот не вполне ясный, взволнованный, даже, скорее, нервный монолог женщины немного отвлек ее от дум о нелепости гибели брата. А на фразе: «твоя мать не выживет, если и ты коньки отбросишь», Ляйсан булькнула чаем, потому что ей стало смешно. Она произнесла: «Коньки отбросишь», – и стала эти слова повторять. Поставила бокал на стол и залилась смехом. Муж и жена переглянулись.
– Как считаешь, она только пьяная или под действием…
– Я предлагал отвести ее домой. Мне не нравится, что она у нас. Я хочу видеть Галю.
Услышав это имя, Ляйсан мгновенно стихла и уставилась в одну точку. Как ни уговаривала ее женщина съесть что-нибудь, хотя бы чай допить, Ляйсан не реагировала. Тогда ее отвели в комнату Галины и уложили там. Ляйсан прикрыла глаза. Ей казалось, что она на карусели, девочка жалобно стонала, и рука ее цеплялась за край дивана. Убедившись, что гостья спит, Ольга укрыла ее и вышла.
Мужчина сидел в кресле, вертел в руке пульт. Телевизор был выключен. Жена стояла в дверях, не решаясь войти. Муж взглянул на нее, и она вовсе окаменела.
– Рано утром проходящий поезд. На пять пятнадцать я заказал такси. Я смогу увидеть Галю перед отъездом?
В одно мгновение Ольга оказалась у его ног. Он едва заметно вздрогнул (должно быть, от жалости), и она поняла, что все кончено. Что бы она ни сказала сейчас, что бы ни сделала, он с нею не останется. Женщина судорожно обняла его колени и осознала вдруг, что он не просто муж, а отец ее ребенка, девочки, которую она не сильно хотела, ею порой тяготилась, особенно когда Галя была младенцем. И имя-то дочери она выбрала назло свекрови, когда жила в ее доме. Не нравилось свекрови имя «Галина», сноха и назвала так дочь. После переезда Галя редко-редко ездила к бабушке со своим отцом. И мать не разрешала им там ночевать, боялась, что свекровь настроит Галю против нее или разбалует ей назло. А ведь свекровь, царство небесное, была обычная женщина, которая очень любила своего сына. И как же больно ей было видеть, что эта взбалмошная женщина не умеет любить! И сын, когда-то солнечный мальчик, теперь несчастлив, не светится, душа его не поет, и так будет до самой смерти…
– Прости меня, – сказал муж, и жена сильнее прижалась к нему, вся – один сплошной грех, вся – большая вина.
Открыться ему! Очиститься! Но слова не шли, голос колом встал в горле, задеревенел, рот не открывался. И не плакалось совсем. Странно горячо было в теле, и в то же время знобило.
Он в кресле, а она на полу у ног его. Сколько часов прошло? Минут? Дверной проем, словно чья-то пасть, чернел на противоположной стене. Снизу послышалась слабая ругань соседей, которая вскоре сменилась стонами страсти. Ольга подумала, что, если бы пол обрушился, она бы упала к ним, в чужую похоть, а ее муж остался бы парить в воздухе. Этот человек, который когда-то влюбился в нее и взял замуж, в котором она вскоре после свадьбы разочаровалась и которого мучила много лет (мстила!), казался ей теперь святым. И то, что она сидит у ног его и он не оттолкнул ее, вдруг дало женщине покой и надежду. Какое счастье, что этот тихий, скромный человек был в ее жизни! Любил ее!
Ольга попыталась оценить ситуацию с иной стороны: тяжелый момент, с дочкой чуть не случилась трагедия, а муж уезжает. Все ее женское существо уцепилось за эту соломинку, но выставить мужа мерзавцем, чтобы облегчить сердце, не вышло. Он был хорошим мужем и неплохим отцом. А его недобрые поступки – полностью ее вина.
Она заползла к нему, обвила руками шею и поцеловала дрожащими и мокрыми от слез губами. Он спокойно, слегка удивленно ответил на поцелуй. Ах, как ей хотелось второго шанса! Жить с мужем и дочерью, любить их всем сердцем! Как же ясно, до невыносимой боли в душе осознала Ольга свое заблуждение! Во всем, во всей жизни своей! Ее ломало, трясло от этого открытия, дрожь было не унять.
Муж потянулся за пледом, накрыл их обоих и положил свою теплую ладонь ей на голову. Его сердце билось в правое ухо жены. Она вдруг захотела быть беременной, чтобы внутри нее шевелилась, жила и росла частица этого мужчины. Попыталась вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью? Коснется ли он ее когда-нибудь? Будет ли она счастлива? Будет ли Галя с нею счастлива? Она к отцу всегда больше тянулась… Каково будет ей без него? Ведь дочка еще не знает, что папа бросает их… И жена тихо поведала мужу о своем предательстве. Каким местом получила эту квартиру. И что до сих пор, из страха потерять работу, эта поганая связь продолжается!.. Просить прощения было бессмысленно.
Он никак не отреагировал, сердце его все так же спокойно билось. Жена застыла, а спустя пару минут осторожно подняла голову: глаза мужа были крепко закрыты. Вскоре и ее склонило в сон. Но жаль забываться, хотелось осознавать, в последний раз чувствовать тепло и нежность мужа. Она ведь даже не знала, какой именно период в истории он изучает! Что именно преподает! Знала только, что историю…
На улице заорала сигнализация. Живя на втором, женщина успела привыкнуть к более громким звукам. Здесь, на девятом, едва слышалось, что происходит во дворе.
– Эй? Э-эй! – она слегка потормошила мужчину.
Он дернулся и мгновенно открыл глаза.
– А что с соседом-то? Как он себя чувствует?
– С каким соседом?! А, с ним-то… Да все вроде… хорошо! Нужно-то было напиться разок. И физический труд на земле.
Она исцеляет. Земля! Как же высоко взобрались они трое! Вот бы продать квартиру! И на девятом, и на втором! Купить дом с двумя входами, на две семьи и жить там! Ольга ведь полюбила и Ляйсан, и Софью, пока жила с ними. И рядом с ними осознала, что любит мужа. И мужики, должно быть, уже не чужие друг другу. Дом! Дом как в деревне! Ведь что второй, что девятый этажи так невыносимо далеки друг от друга и слишком высоко от матушки-земли – от Ленара и многих других детей, которые ложились в землю и медленно тлели в ней, помогая земле рождать плоды для живых, во благо живых людей. Им – живым – на долгую счастливую жизнь.
Женщина вдруг ясно представила это их общее счастье. И раздельно вроде бы, каждый со своей семьей, и в то же время вместе. «Хр-р-р», – тихо засопел муж, и жена его улыбнулась. Она осторожно сползла на пол.
– Сколько время?.. – вздрогнул он и широко распахнул глаза.
– Спи, спи. Рано еще. Ложись на диван. Я разбужу.
Он вытянул ноги и скрестил руки на груди. Она укрыла его пледом.
– Пойду приведу Галю.
– Угу.
Ольга накинула пальто и вышла, тихо прикрыв дверь. Медленно спустилась на второй этаж. Встала перед дверью. В квартире, где она жила больше месяца, все, должно быть, еще спали, но нужно было разбудить Галю, чтобы отец и дочь попрощались перед его дальней дорогой. Женщина вдруг обратила внимание, что в углу, возле батареи, валяется велосипедный насос, наверное, Ленара, ведь он был единственным ребенком на этаже. Ах, неужели, чтобы ей – взрослой женщине – понять простое и главное, один маленький мальчик должен был умереть?!
Она вдруг побежала по длинному коридору, в самый конец его. Остановилась у двери. Звонок не работал, и Ольга принялась неистово барабанить. Тут же послышался лай. Дверь приоткрылась, и тугой запах псины едва не сбил женщину с ног. Спросонья дед-вонючка растерянно хлопал глазами, одной рукой держался за дверную ручку, а позади него так и рвались защищать своего хозяина преданные дворняги.
– Виталий Петрович! Простите меня за тех собак! Пожалуйста, простите…