На Покровке есть старый кооперативный дом, который строился в тридцать каком-то году двадцатого века. Ремонта там с тех пор никто не делал: стены, пол – все было как прежде. И во всем доме царила та приятная атмосфера, присущая только старым зданиям. В таких домах особый уют, и их квартирам с толстыми стенами и высокими потолками прощается та бытовая неряшливость, которая в обычных квартирах смотрится тошнотворно. А в старых московских домах даже обычная мебель и техника выглядят иначе. И сами люди, современные люди в этой коммуналке, среди всех своих современных вещей кажутся случайными гостями.

Большая семья с маленькими детьми основательно разжилась по всей квартире. Они занимали все комнаты. В огромной кухне стоял холодильник, микроволновая печь, в прихожей на стене висели радиотелефон и модем wi-fi. Самую первую от кухни комнату занимала Зинаида Яковлевна. Вместе с нею жила женщина лет на пятьдесят моложе – Вера Васильевна. За небольшое после-смертное вознаграждение в размере стоимости комнаты в центре Москвы Вера Васильевна изо дня в день прибирала, стирала, готовила, напоминала о приеме лекарств.

В свои пятьдесят лет Вера Васильевна выглядела гораздо хуже Зинаиды Яковлевны. К тому же Вера Васильевна много курила и любила выпить. Вся ее жизнь сводилась от сигареты к сигарете. День идет по расписанию, в котором очень много перекуров. Стирает халат бабы Зины и подбадривает себя: вот, мол, достираю и перекурю. От этого больные руки ее работали быстрее. Этими же руками она стряпала для бабы Зины завтраки, обеды…

Баба Зина просыпалась, когда хотела. У нее, у москвички, не было стариковской привычки просыпаться чуть свет. Она спала до обеда, а то и дольше. Проснувшись, баба Зина надевала халат, совала ноги в мягкие тапки, хваталась за спинку стула и, толкая его перед собой, выбиралась на кухню… чистить собственные зубы! Очень долго стоит баба Зина у раковины, старательно работает щеткой, и до меня доносится мятный запах «бленд-а-мет». Баба Зина ждет, пока согреется чайник.

– Представляете, сегодня ночью приехал мой американский любовник, залез ко мне в окно, и мы всю ночь занимались с ним любовью, – она говорит это, и глаза ее от смущения опускаются вниз. – Вы когда-нибудь занимались любовью?

Я пью кофе и курю.

– С американками нет, – отвечаю я.

– А я боялась, что Вера проснется, так неудобно было…

– А где же ваш американец? – нарочно спрашиваю я.

– Как где? – баба Зина растерялась. – Убежал уже. Ему здесь долго нельзя. У него там, за океаном, семья, дети. Он всю жизнь меня одну любил, а мне так и не позволили выйти за него. Он там женился, в Америке. А ко мне нет-нет да приедет.

В молодости у Зинаиды Яковлевны был роман с каким-то американцем. Скорее всего, ничего особенного – приезжал, наверное, раз в год с какой-нибудь делегацией. Баба Зина никогда не была замужем. Но из ночи в ночь она занималась любовью то с австрийцем, то с ныне покойным Валерием Ильичом – директором банка, где она проработала всю жизнь, – то с американцем…

Чайник вскипает, и баба Зина, удобно усадив его на стул, увозит в комнату. Она всегда пьет чай в своей комнате. Там два окна, сервант, шифоньер, тумба – все ласково пахнет началом XX века. Зеркало от времени сползло вниз, мое отражение искажается. Я представляю, как Зинаида Яковлевна лет восемьдесят назад собиралась перед ним на работу: надевала платье, прицепляла к нему белый воротничок. Очень нелепо среди всех этих вещей смотрится маленький цветной телевизор Philips и чашка THE BOSS, да и я сам в своей одежде и с ноутбуком.

Постель не заправлена. И Вера Васильевна уехала в свою семью на другой конец Москвы… Баба Зина хочет напоить меня чаем. Я только выпил кофе, в голодном желудке плещется черная, неласковая жидкость, вызывая легкий приступ тошноты. Но я все равно пью чай вместе с хозяйкой из чашки, которая пережила не одну войну. Из нее пили люди, рожденные по меньшей мере в тысяча восемьсот восьмидесятом году… Это единственная чашка из всего сервиза, что уцелела. У бабы Зины большая темная кружка THE BOSS.

Баба Зина не была сумасшедшей. Она прекрасно помнила все события своей жизни, помнила по именам людей, с которыми не только тесно общалась и дружила, но и просто сталкивалась раз или два. Однажды она меня поразила. Вышла на кухню после просмотра новостей и говорит:

– По телевизору сказали, в интернет опять какой-то вирус запустили. Банки могут встать. Раньше у нас в банке надо было на калькуляторе уметь считать, а сейчас у всех компьютеры…

Родилась в тысяча девятьсот первом году. Приехала в Москву, когда даже метро не начали строить. Ходит в сто шесть лет, чистит зубы и заказывает женщине из собеса только самые свежие продукты. Имеет социальную карту москвича, по которой езжу я по своим делам. Таким образом, баба Зина всегда со мной, в моем кошельке. Благодаря ей в метро загорается зеленый свет, в троллейбусе – зеленая стрелка, а в аптеке мои таблетки от головы стоят на три процента дешевле.

Зинаида Яковлевна рассказывает мне истории о своей жизни. Около часа мы сидим с ней за круглым столом, покрытым старой «раненой» клеенкой. Сквозь волосатые порезы виднеется дерево. Вскоре Зинаида Яковлевна, извинившись, берет пульт, щурится, ища нужную кнопку, и включает телевизор:

– Сейчас сериал начнется, – отворачивается к телевизору.

Этот пульт Philips в ее стошестилетней руке!

Дочь Веры Васильевны, Ксюша, – весьма приятная девушка, с пышным бюстом и соблазнительными ногами, иногда в свой обеденный перерыв приходила на Покровку проведать мать. Они обычно пили чай на кухне, и у меня каждый раз появлялись срочные кухонные дела, однажды я уже ничего не мог придумать и стал чистить картошку и при этом откровенно разглядывал Ксюшу, и ей это нравилось. Однажды она явилась не одна – в руке у нее была клетка с попугаем. Попугая, разумеется, звали Кеша. Ксюша собралась в отпуск со своим парнем и приглядывать за Кешей попросила мать. Клетку с Кешей поставили на подоконник.

На следующее утро я проснулся от голоса бабы Зины. Посмотрел в свой телефон – пятнадцать минут седьмого. Из раскрытого окна слышалось чириканье.

– При Сталине жизнь была очень тяжелая. Ночью учишься, днем работаешь, устаешь очень. Было два брата, очень болела за братьев. Один был комсомольцем, боялись за него. Очень нравилось в Ленинграде. Одну двоюродную сестру Сталин арестовал. Ни за что. Высылали из Москвы куда-то к черту на рога. Сестру отвели в тюрьму, тюрьма была битком набита людьми. Ее послали на Дальний Восток, она скончалась по дороге. Упала, сломала себе ногу, не лечили. Очень много хороших людей погибло. Ни за что. Потом стали издеваться над второй сестрой. Она кончила вуз, устроиться не могла на работу… Да не чирикай ты! Ты же не слышишь, что я говорю!

Кеша продолжал чирикать, Зинаида Яковлевна ласково пожурила его и возобновила свой рассказ:

– Нравится тебе, Кеша, здесь? Нравится! У нас хорошо, воздух хороший, двор закрытый. Скоро выбегут, выбегут мелочевки на улицу, и будет шумно. А все ж хорошо! Это дом кооперативный. Раньше был порядок – кооперативный дом должен был отдать какую-то часть милиции… У нас была чудесная квартира. Одна семья занимала комнату Натальи Юрьевны и там, где Маша с Сашей. А какая была чистота, порядок! А я приезжала с работы в час, в два ночи. Переманивали в штатное управление. Я заявила начальству, что не могу каждый день стоять у банка и ждать, пока пройдет такси. Работала на Неглинке. Мама говорила, бросай работу, вот люди работают в других местах, приходят вовремя, не переживаешь за них. Но мне не хотелось уходить, там такая публика была интеллигентная!

Каждое утро Кеша будил бабу Зину, и она рассказывала ему о своей жизни. Однажды я вернулся раньше, не было и шести часов. Жара стояла невероятная, но в старой толстокожей квартире можно было как-то спастись. Я позвонил в дверь. На самом деле, нужно поставить рядом с квартирой журнальный столик с какой-нибудь литературой: пока ждешь, можно почитать. В большой квартире все тихо надеются друг на друга. Звонок повторяется. Начинаются шевеления, и с третьего раза кто-нибудь да выйдет. Я мог бы перечитать «Войну и мир». Наконец, с другой стороны послышалось знакомое шарканье. «Что, больше открыть некому?» – подумал я.

Баба Зина долго возилась с замком, я, как мог, консультировал ее. Она так и не справилась со старым замком. Мне пришлось снова выйти на улицу и влезть в окно довольно высокого первого этажа. В кухонные окна я не смог забраться. Следующие два окна – в комнату бабы Зины. Я влез на крышу дворницкой, а оттуда, подтянувшись на руках, в комнату.

Вышел в прихожую. На полу была разбросана обувь – детская, взрослая – вперемешку. Какая-то собака, которой раньше не было, догрызала мои кеды. Их было уже не спасти, потому я не стал портить животному удовольствие, вытягивая из зубов останки спортивной обуви. Из кухни торчали ноги. Одна была обута в тапок, другая – босая, по заржавевшей пятке ползала муха. Пахнет… Нехорошо пахнет…

– Что здесь было? – спрашиваю я у бабы Зины.

Баба Зина не ответила и пошаркала в свою комнату. Ноги в коридоре принадлежали Вере Васильевне. Оставшаяся ее часть лежала на полу, в кухне, рядом с темной лужицей. Возле окна стояли бутылки. На столе скатерть из окурков, пепла и жженых спичек. Вера Васильевна, приоткрыла один глаз, увидела меня и заулыбалась. Она попыталась поднять голову, но ей это не удалось, голова громко стукнулась об пол. Раздался невнятный то ли стон, то ли кашель. Незнакомая собака, устав от кед, вбежала в кухню и залилась лаем.

Я зашел к бабе Зине:

– Зинаида Яковлевна, что отмечали-то они? Или так, без повода?

– Надо ее разбудить. И уложить на кровать, – баба Зина показывает туда, где спит Вера.

– Попытаемся.

Вроде небольшая Вера Васильевна в размякшем, забродившем состоянии оказалась просто неподъемной. Мне удалось лишь оттащить ее от луча солнца в тень.

– Вера, имейте совесть, встаньте! Найдите в себе силы дойти до кровати! Если придет кто – стыдно же! – Баба Зина пытается приподнять ее за локоть.

– Уйдите лучше, Зинаида Яковлевна! Видеть вас не могу! – кричит Вера и, заметив меня, снова улыбается полубеззубой улыбкой.

– Вы без поясницы останетесь, не трогайте ее, пусть лежит тогда! – говорит мне Зинаида Яковлевна.

Мне удалось усадить Веру, прислонив ее к газовой плите. Вера не видит бабу Зину, она думает, что мы в кухне одни.

– Ух! Как я ее ненавижу! Из-за шестнадцати метров мучаюсь! Десять лет уже будет! – Пошел первый рвотный рефлекс. Я брезгливо подаю кастрюлю с остатками пищи. Но туда попадает только один смачный желтый плевок. – Зачем я здесь живу? С образиной это старой, а? Окрошку ей сделала, так она говорит, что не мелко порезала колбасу!

– Вера, вы можете разговаривать, так дойдите уж до кровати!

Вера поворачивает голову, видит бабу Зину и, нисколько не растерявшись, продолжает:

– Скажите, что вам еще-то надо? Это она не жрет, то не жрет… Для кого здоровье-то бережешь? Думаешь, еще сто лет проживешь? Колбасу я не так порезала! А ты мне покажи, как надо! Приготовишь ей, полдня потратишь, а она не жрет!

Бабе Зине не обидны эти слова. Она ставит свой чайник на плиту, садится на стул и ждет. Собака возится с мусорным ведром. Достает оттуда памперс и с удовольствием жует его.

– Дай мне сигареты, – просит Вера. Я даю, прикуриваю. Сигарета еле держится в больных пьяных руках. Сигарета дешевая, вонючая…

Я отношу чайник в комнату. На подоконнике раскрытая клетка, в ней пусто.

– Смотрите, Зинаида Яковлевна, попугай улетел… – говорю и зачем-то выглядываю во двор, обшаривая его глазами.

– И хорошо, я бы тоже улетела. Ничего, проспится, сходит на птичий рынок и купит похожего, чтобы дочь не расстраивать.

Зинаида Яковлевна подошла к зеркалу – пока она пыталась поднять свою сиделку, седые волосы ее растрепались. Я взглянул на ее отражение и попытался представить, какая была баба Зина в молодости. И тут же вообразил себя глубоким стариком. Стало неуютно, я бы не пожелал себе долгих лет…

Вера так и провела на кухне остаток дня. Она то спала, то просыпалась. Все время ворчала и ругалась на бабу Зину. То и дело слышалось: «гадина», «образина», «тварь»…

Глубокой ночью явился муж Веры Васильевны – большой человек с абсолютно плоскими ступнями, которые в сочетании с высоким ростом и бородой дарят ему схожесть со снежным человеком. Он курит такие же вонючие сигареты, как и его жена. Он привносит в квартиру свой запах, и запах этот родной тому, что уже есть. Позавчерашний перегар, лук, табак… Одной рукой снежный человек поднимает Веру, волочет до комнаты, бросает на кровать.

– Здрасьте, баб Зин, – говорит муж.

Отодвигает стол к стене, ставит раскладушку. Делает добрый глоток из бутылки, подмигивает бабе Зине.

– Чтоб спалось крепче! – заваливается на раскладушку. Под его весом она провисает почти до пола.

– Коля… Коля, там Яковлевне надо это… Разогреть че-нибудь…

– Завтра сама покормишь. Баба Зин, ты есть хочешь?

Баба Зина отворачивается к стене.

– Видишь, она уж спит давно! Не гунди.

Вскоре в полутемной комнате, будто ругаясь друг с другом, храпят два человека. Баба Зина лежит в своей кровати, около двери, до подбородка укрытая одеялом.

Утром сквозь сон баба Зина слышит, как проснулась Вера, как она ходит и стонет от головной боли:

– Коля, давай с раскладушкой в кладовку. Живо!

Недовольный муж Веры мычит во сне, не желая просыпаться.

– Коля, твою мать, в кладовку, живо! – и Вера стаскивает с него одеяло.

Коля, взяв под мышку раскладушку, идет через весь коридор в темную кладовку. В кладовке, размером с добрую комнату, только без окон, до потолка стоят коробки, на веревках развешано белье. Коля жадно вытирает лицо, руки, подмышки стираной влажной простыней. Затем отодвигает ее в сторону и ставит раскладушку.

– Вера, пожрать че-нить дай!

На столе творог, перемешанный со сметаной. Горячий чайник стоит на можжевеловой деревяшке. Она приятно пахнет. Вместо порезанной клеенки – новая, цветастая. За столом, поддерживая голову, сидит Вера Васильевна.

– Доброе утро, Вера. Как вы себя чувствуете?

– Плохо… Как будто заново родилась.

Вера берет пластмассовый «унитаз» и несет выливать. В туалете утоляет жажду вчерашняя собака. Увидев Веру, смутившись будто, уносит ноги.

Баба Зина за столом, посыпает творог сахаром. Она не знает, что дверь их комнаты открыта, а я в коридоре, все вижу, все слышу.

– А гость-то наш уже уехал, что ли? Вера, если не трудно, сходите узнайте. Поговорить с ним хочу.

У Веры были свои планы на меня:

– Милый, выручи, а? Ты уж прости за вчерашнее, не обижайся. Вчера бабы Зины день рождения отмечали… Недоглядела я за пташкой. Ксюша приедет – ругаться будет… Помнишь, он такой маленький был, зеленый такой весь… Я тебе потом деньги отдам.

Вечером в клетке был новый Кеша. Я купил бабе Зине комплект постельного белья и новую ночнушку.

– Вот, Зинаида Яковлевна, с днем рождения!

– И вам крепкого здоровья и долгих лет жизни! Вера, смотрите, что мне подарили!

– Давайте постелю вам, на новом будете спать. Может, сны какие хорошие увидите. – Вера застилает бабе Зине постель. – У меня, между прочим, тоже для вас подарок есть. На той неделе еще купила, только отдать забыла. – Вера достает новые тапочки. – А я еще и торт покупала. Будем, что ли, чай пить?

Сообразили стол, и вскоре вокруг него сидели баба Зина, Вера Васильевна, соседи и их дети. Пока я ездил за попугаем, квартира преобразилась, почистилась. Стоял мягкий запах летнего вечера. Со стола то и дело перепадали собаке кожурки от колбасы, косточки. Между прутьями прикрепили кусок сыра для нового Кеши. Вера тихонько доставала из межгрудья свой маленький бутыль и отпивала из него.

Когда все пошли курить, Зинаида Яковлевна задержала меня, прикрыла дверь, достала из-за пазухи лист бумаги. Я развернул. Это было написанное от руки завещание. Баба Зина завещала свою комнату мне.

– Сходи к нотариусу, пусть заверит. Или когда Вера уедет, сюда пригласим. Или скажи, что хочешь меня в театр свозить, а сами поедем. Только прямо к подъезду пусть приедут, а то ведь я по улице не дойду.

Гуляли до поздней ночи. Я пил и не пьянел, курил и не накуривался. Вера Васильевна попросила сходить за сигаретами и купить пива наутро. Я отправился в круглосуточный магазин. Пока шел по Покровке, мимо в сторону Садового кольца проехал троллейбус. Прямо у моих ног прошмыгнула крыса. На остановке молодая пара выясняла отношения, а чуть подальше кто-то блевал. Чудная была летняя ночь!

Окна как всегда открыты. Скорее всего, на новом постельном белье Зинаида Яковлевна снова будет заниматься любовью. Надеюсь, новая ночнушка понравится ее очередному любовнику… В ту ночь у меня перебывало столько человек, сколько не было у бабы Зины за всю жизнь! В мое окно верхом на живом огурце влетела Вера Васильевна, соблазняла меня, и, кажется, я ей поддался. В это время огурец сгрыз мои кеды… Муж Веры уговаривал меня выпить с ним, Ксюша тоже была вроде, и вроде она не совсем дружелюбно была настроена… И еще много, много людей…

Рано утром, совершенно изможденный, я пошел в туалет. Листок, лежащий в кармане шорт, жег правую ногу. На кухне лилась вода, и я понял, что очень хочу пить. Около газовой плиты стоял снежный человек с грустным лицом. За спиной у него торчали локти Веры – она делала мужу укол. Потом Коля закурил, массируя свободной рукой ягодицу. Вера принялась мыть посуду.

– Открывай пиво, не стесняйся! – бодро сказала Вера Васильевна.

– Не, я просто воды хочу.

Зажмурившись, прямо из крана я пил воду, пил долго, я уже давно напился, но все равно пил. Открыл глаза и увидел грязную тарелку. Пена на ней образовывала много мелких разноцветных шариков.

Я вытер рукой рот, отошел к окошку и тоже закурил. Вера с мужем говорили о даче, что надо бы съездить полить помидоры, огурцы и собрать смородину.

– Ты в этом году смородину через мясорубку сделай, – сказал Вере муж. – Баба Зина твою пятиминутку не слишком жаловала. Ох, болит, зараза, надо сетку из йода сделать.

Я посмотрел на них. На секунду мне показалось, что я их сын, а баба Зина моя прабабка.

2007