Из засаленного толстого рукава огромной, почти уже деревянной телогрейки – из беззубой пасти будто – появился тощенький белый кулачок и робко постучал в дверь. Открыли не сразу. Из-за закрытой двери слышалась слабая возня, и неясно было, люди это возятся или уже нет. Наконец в дверной щели высоко наверху появился длинный острый нос и глухо спросил:

– Чего тебе?

– Дядь Федь! Мама за вами послала. Яму рыть. Ау самой сил нет.

Дверь открылась шире, высокий худой мужик громко шмыгнул и размашисто утер нос жилистой рукой. Девочка съежилась будто от испуга и еще больше исчезла в телогрейке, как черепаха в панцире.

– Я вам хлеба немного принесла. Только разок укусила… Два раза, – и протянула темный почти уже черствый кусок хлеба. – Нам лопату на два часа только дали. Дядя Захар сами знаете какой… Не вернем если, осерчает. Лом у нас тоже есть.

Но дверь захлопнулась. Девочка так и осталась стоять с протянутой рукой, в которой был хлеб. Ребенок растерялся было, как дверь тут же открылась вновь, но уже не мужчина, а женщина, тоже высокая и худая, стояла на пороге. Она была туго перевязана большой не то шалью, не то пледом, кое-где поеденным молью… Секунду девочка и женщина друг на друга глядели, а потом женщина сказала:

– Проходи.

И девочка вошла, все еще держа хлеб на вытянутой руке.

– Замерзла?

– Совсем нет. Вот хлеб.

И женщина приняла хлеб и посмотрела так, будто это была не пища, но какой-то иной товар, вроде шкатулки. Метнулась было вглубь квартиры, но остановила себя.

– А что, соседи ваши умерли?

– Да.

– Все-все? И Никитична?

– Во вторник ушла на дежурство и не возвращалась пока.

Старушку Никитичну дети любили. Жила она в дальней комнате, второй от туалета. Женщина была низенькая, медлительная, какая-то теплая даже в лютую зиму. Голодно, а рядом с нею будто и сыто.

– Проходи, Верочка, – пригласила женщина.

И завела ее в комнату, усадила за подоконник, который был вместо стола, потому что стол они с мужем давно пустили на дрова.

– Вот тебе кипяток. Грейся. И хлеб свой съешь.

– Мамарассердится, узнав, чтоя… – ау самой глаза загорелись.

– Мы не скажем ей.

– Обманывать нехорошо…

– Скажем, что поделились с тобой.

Тогда девочка высунула руку из рукава, взяла хлеб и вонзилась в него зубами. Отпила из стакана горячую воду и едва заметно улыбнулась от подступающего блаженства. Вошел мужчина с довольно хорошим детским пальтишком серого цвета в руках.

– На-ка, примерь, – мрачно скомандовал он.

Женщина встрепенулась было, но мужчина грозно глянул на нее, и она вновь села и зажала рот рукой.

Девочка, почуяв неладное, положила хлеб на стол, рядом со стаканом, и послушно исполнила: сняла телогрейку, поставила ее на пол, и телогрейка осталась стоять, словно инвалид безногий и безголовый… Надела пальто. Мужчина телогрейку примерил, она оказалась ему мала, и тогда он бросил ее женщине со словами «Тебе в самый раз будет». Затем схватил со стола тот самый хлеб, который не доела девочка, и запихал себе в рот.

– Тетя Катя, а что, Лидочка померла? – тихо спросила Вера.

Женщина хотела было ответить, но смолчала и, вздохнув, вышла в прихожую, Вера за ней. Из глубины квартиры, похоже, что из комнаты Никитичны, послышался слабый детский кашель, затем еле различимый стон.

– Тогда зачем же вы мне ее пальтишко отдали? – спросила Вера и пожалела вдруг о своем вопросе, испугавшись, что пальто заберут обратно.

– С новым годом тя!.. – буркнул мужчина.

Женщина размотала и сняла с себя шаль ли, плед, хотела мужчине голову завязать, но он отмахнулся. Тогда женщина хотела было укутать Веру, но засомневалась – и так уже пальто отдали. Дочкино, почти новое.

– Верочка, ты в нем просто прелесть как хороша! Оно тебе даже больше к лицу, чем Лидочке, – произнесла женщина и взглянула на своего мужа.

А он резким движением открыл дверь и вышел. Через секунду послышались его торопливые шаги по лестнице. Вера побежала следом.

Стремительно опускалась темень, и мороз крепчал. Мужчина шел, широко шагая, уверенно и быстро, будто был сыт и полон сил.

– Дядь Федя, погодите, – звала Вера, но он лишь бросил, не оборачиваясь: «Не отставай».

Они двигались каким-то чересчур темным, коротким, как сказал Федор, путем, Вере неизвестным. Вскоре подошли к дому, где жила девочка со своей матерью. Федор почему-то остановился возле другой парадной, соседнего дома:

– Скажи матери, что тут я. Пусть выходит. Лопату, лом возьмите.

Федор уже начал замерзать, а Вера с матерью все не выходили. Тогда он сам поднялся к ним. Дверь была открыта. В конце темного коридора плясал теплый свет. Он прошел и увидел, что Верочка греется у буржуйки.

– Ты матери сказала, что я пришел?

И тут Федор увидел в дальнем темном углу комнаты, куда почти и свет от печки не доходил, груду тряпья, а в ней лицо Наташеньки, Вериной матери, которую он любил давней крепкой любовью, не то телом своим, не то сердцем.

– Укуталась как могла, – произнесла она, будто оправдываясь перед ним, Федором. – Я подумала, что, может, его еще можно отогреть.

– Мама, а ты тут, возле печки, попробуй, – подала голос Вера. – Может, наш Васька еще и проснется.

Наталья застыла на мгновение, будто ругая себя, негодуя, как ей, взрослой женщине, не пришла в голову сия простая мысль, дернулась было, готовая вскочить, да грузное тряпье не позволило. Тогда она принялась торопливо его разбрасывать от себя. И появилась вскоре мадонна с младенцем, только мадонна была совсем не кровь с молоком, а темная, очень тощая и безгрудая. И младенец ее был мертв. Точнее, это был не младенец, а маленький мальчик двух лет от роду.

От мысли, что ребенка еще можно согреть, его мать засветилась, решительно подошла к буржуйке, отпихнула от нее дочь, будто мешающую мебель, и прижала мертвого голенького мальчика к печке.

– Давай, Василий, открой глаза! Просыпайся! – умоляла она. – Верочка, доченька, помоги разбудить!

Вера и Федор встретились глазами. Запах возник в комнате, и Наталья оторвала ребенка от печки и принялась дуть ему на спину, на ягодички и ласково целовать.

– Все, все, уже не больно, милый. Прости, прости.

И за поцелуями сама не заметила, как попыталась откусить от сына хоть кусочек. И когда она это поняла, в ужасе отбросила ребенка, отскочила от него и закричала. Вера закрыла уши. Федор не кинулся успокаивать Наташу, подошел к груде тряпья, нашел ткань поплотнее и аккуратно завернул в нее Василия.

– Идем, – сказал он, – Вера, лопату бери. Ната, ты лом возьми. А я Васю понесу.

И они втроем отправились закапывать ребенка в землю. Каким-то хитрым путем шагали, Федор не хотел, чтобы люди их видели. По пути им попался старец, но он плелся, глядя себе под ноги, и вроде даже не заметил их. Наташа, когда поняла, что идут они не на кладбище, забеспокоилась, и Федор, почувствовав это, пояснил:

– Кладбище далеко. А сил у нас совсем мало.

– А куда? – спросила она слабым голосом.

– На пустырь.

– На пустырь?! Как собаку?! – запричитала Наталья. – Прошу, давай до кладбища! Сын с отцом лежать должен…

Федор резко остановился. И Наталья застыла, уставившись в его темную спину. Ей хотелось коснуться его, она ждала, что он обернется на нее, но спустя мгновение мужчина зашагал дальше, будто даже быстрее прежнего. Наталье показалось, что он крепче прижал к себе ребенка. И без того слабая женщина еще больше ослабла, у ней ныли кости, она еле передвигала ноги, и ей было странно, что она не плачет. Наверное, в крике том, в комнате у печи, горе из нее и вылетело. И лишь Верочка как-то беззаботно шла и думала, какое красивое на ней пальто, совсем почти новое, и как в нем тепло и удобно, и как оно ей нравится.

…Был такой же январь. На Новый год собрались у Натальи и ее мужа – он был тогда еще жив. Катя, Федорова жена, дежурила, и Федор пришел с дочерью Лидочкой. Они с Верочкой играли, а взрослые праздновали Новый год. Федор откровенно спаивал Наташиного мужа, а когда тот уснул, Федор и Наташа отправились на чердак, который уже несколько лет служил им любовным пристанищем. В феврале 1941-го Наташа обнаружила свою беременность и сообщила мужу. Отреагировал он спокойно, женщина даже смутилась, тогда муж поспешил улыбнуться, обнял ее со словами: «Вот и хорошо». И пошел к своему другу – выпить за хорошую новость. А в июне началась война, но срок был уже такой, что аборт делать поздно. А через пару недель после блокады родился Вася. А еще через четыре месяца Наташин муж, отец Верочки, пропал. Сначала просто ждали, думали – вернется. Потом решили, что сгинул на пути домой. Искали. Не нашли. Подумали даже, что люди голодные добрались до него… К стыду своему Наталья будто даже обрадовалась, потому что к мужу чувствовала благодарность за все, что он делал, и огромное чувство вины, что не любила его ни дня в своей жизни, но хлебными карточками его пользовалась еще долго. Чтобы не сойти с ума, она убедила себя, что муж ее, в отличие от Федора, ушел на фронт. Раз вечером Федор пришел к своей Наташеньке. Они дождались, когда Верочка и Вася уснут, и отправились на чердак. Там и нашли его, мужа Наташиного… Повесился он. Федор с Наташей на тот чердак больше не ходили, друг друга не касались, а встречались лишь за тем, чтоб поделиться чем-то нужным для жизни: дровами, карточками, едой. И в глаза друг другу почти не глядели.

Долго боролся Федор с мерзлой землей, долбил ее ломом, Наталья сидела в сугробе, прижимая к себе окоченевшего сына, а Вера, отойдя в сторону, затеяла в снегу какую-то тихую игру и радовалась всем сердцем, что у нее теперь есть пальто. Она будто бы даже забыла о пище, и казалось девочке, что она сытая, совсем сытая, какою она бывала давным-давно, до блокады. Вскоре Федор взял лопату и вырыл яму.

– Дядя Федя, я пойду лопату отнесу. Дядя Захар ругаться будет, и так задержали.

– Переживет твой дядя… – огрызнулся Федор. – Домой пойдем, занесем.

– На меня он несильно кричать будет. А на вас сильно, – не унималась Вера. В новом пальто она почувствовала себя человеком и настаивала на своем. – Еще кто помрет если, он не даст лопаты.

Федор задумался на секунду и принялся рыть еще одну яму. Сил у него совсем почти не осталось, и яма получилась кривая и не очень глубокая, но длиннее, чем для Васи. Примерно, как если бы для Веры.

– Кому это? – спросила Наталья.

– Пригодится. Со дня на день, – ответил Федор. – А закопать я и без лопаты сумею.

Мужчина еще раз проверил, хорошо ли завернут ребенок, хорошо ли перевязан, и бережно уложил его в яму. Закопал тоже как-то ласково, словно одеяльцем накрыл… Вера, будто тоже поняв, наконец, что брат ее умер, жалась к матери.

Когда закончил, Федор отошел к столбу и отсчитал шаги.

– Двадцать один. Твоих… шагов тридцать будет. Если захочешь прийти там, помянуть или еще что.

Обратно шли – Вера, волоча лопату, впереди, Федор и Наталья чуть сзади. Дошли до дяди Захара, и Вера вошла к нему, чтобы отдать лопату. Бывшие любовники услышали, как скрипучим, прокуренным голосом старый Захар нахваливает Веру и ее пальтишко и вроде чем-то угощает ее, потому они не торопили, чтобы Вера скорее вышла. Стояли мужчина и женщина в темном углу двора, и Федор отчаянно поцеловал свою любимую, на которой почему-то не женился. Наталья тут же поплыла, как это бывало от его рук. Федор добрался до самого теплого ее места. Она вся вспыхнула сначала от ужаса, а очень скоро от облегчения и почувствовала себя впервые за долгое время живой…

Федор вытащил руку, поднес ее к носу и глубоко вдохнул.

– Это ведь мой сын? – спросил он.

– Твой.

Вышла Верочка, она улыбалась.

– Дядя Захар совсем не ругал меня за лопату. С Новым годом поздравил.

Федор проводил их. Возле дома Наташа сказала ему:

– Лидочку… Если надо будет… помочь – зовите.

Они помолчали немного. Федор ломом стучал по льду зачем-то.

– Она у вас совсем плохая, да? А Катя как?

Мужчина не ответил. И перед тем, как войти в парадную, Наталья добавила, сама себе удивившись, что говорит безо всякой виноватости:

– Федь, одежку Лидочки я бы вязла, когда она… Для Веры. Не сжигайте, ладно? Что сжечь, я вам дам. У меня еще и книги есть, и тряпки разные, стол мужа тоже целый пока. А одежку мне отдай. Я Веру одевать буду. Пальтишко серенькое уж больно к лицу ей, спасибо вам за него. Ведь она не больная пока, и ей жить надо.

Не смущаясь дочери, Наташа порывисто обняла своего запретного возлюбленного и скрылась в парадной. А Федор, будто вспомнив что-то важное, скоро зашагал домой. В квартиру он ворвался, и тут же от сердца отлегло, потому что услышал кашель. Кинулся в комнату Никитичны, где лежала его дочь.

– Лида! Ты до скольки считать умеешь? До тысячи можешь?

– Могу, – ответила Лида.

– Тогда считай. Не останавливайся, поняла? И не гони.

Мужчина поставил на огонь воду в большой кастрюле и выбежал из дома. У Захара было не заперто.

– Дядь Захар, я щас! – он схватил лопату.

Федор помчался к пустырю и боялся, что рухнет и встать уж не сможет, но сумел добежать и принялся отчаянно махать лопатой…

– До скольких досчитала?! – крикнул он, вбежав в квартиру.

А в ответ тишина. Холод пробежал по спине, Федор пошатнулся, но успел ухватиться за стену. По ней он и приблизился к комнате, в которой лежала дочь. С постели смотрели два огромных глаза, и костлявый указательный пальчик показал на Катю, которая, сидя на полу у тахты, задремала рядом с дочерью.

– Девятьсот тридцать один, – ответила девочка.

И наступили самые страшные, самые ужасные два часа в жизни Федора, именно два часа он провел на кухне, умоляя свой разум не оставить его теперь, в эту минуту.

Глубокой ночью, почти уже на рассвете, Федор отпаивал дочь горячим бульоном, Лида даже заплакала, все спрашивала, не сон ли. Вся она наполнялась жизнью, наливалась румянцем. Мать ее, Катерина, с ужасом и благодарностью глядела на своего мужа, сама долго не решалась поесть, а потом поела и расплакалась. Какая-то возня слышалась на площадке, может, соседи запах учуяли. Но Федор хорошо запер дверь.

– А дальше что? Завтра что? – тихо спросила его жена.

Вскоре сытая Лида уснула. Ее родители сидели рядом с ней и друг с другом, а потом один за другим задремали тоже, хотя за окном уже было светло.

Первое о чем подумал Федор, когда проснулся: я поступил верно. Впервые в жизни.

В кухне едва уловимо пахло мясом. Федор хотел отнести и Наташе с Верочкой, накормить хотя бы Верочку, но раздумал. Не потому что, Наталья догадается, а чтобы его дочери больше досталось. Он взял Верину телогрейку и лопату, которую вчера так и не отдал Захару… Захар и правда был бойкий мужик, громогласный, Федор помнил его еще ребенком, вся детвора боялась его, но голод истощил Захара тоже, и он лишь кивнул, когда Федор вернул ему лопату, понимая, для чего ее брали.

Некоторое время стоял перед дверью Натальи, не решаясь стучать. Потом постучал. Дверь открыла Верочка. Видно было, что она только что проснулась. На ней все еще надето серенькое пальтишко Лиды, которое Федор так опрометчиво отдал, он ведь и не надеялся, что его дочь будет жить.

– Я тебе твою телогрейку обратно принес, – сказал он так ласково, как мог, и принялся расстегивать пуговки на сером пальто.

Верочка так и уставилась на Федора. И мать ее тоже уставилась, Федор взглянул на Наталью и тут же отвел глаза – так беспомощна была она в то мгновение!..

– А знаешь почему я его Васей назвала? Потому что мы с тобой на Васильевском острове познакомились.

И Федор понял: она догадалась, что он натворил…

Бросив короткое «до свидания», мужчина быстро сбежал по лестнице вниз. Нет больше ни Наташи, ни Васи. Есть только Лида, дочь его. И мать ее, Катерина.

На лестнице он опомнился, взбежал обратно наверх, кинулся к Верочке, прижал ее к себе, как родную.

– Тебе нравится это пальто, Вера? Тогда твое оно, носи! Носи, пока не износишь!

Он обнимал Веру, будто это была его Лида, поглядывал на Наташу, а сам понимал, что имел право на вчерашний поступок, самый кошмарный, который ему приходилось совершать. Он думал раньше, что желать жену друга, врать в глаза ему – самое страшное в жизни его, и хуже этого быть уже не может. Но он ошибался, страшное было впереди.

Федор шел домой и впервые за долгое время улыбался оттого, что вновь поступил верно, что пальтишко серенькое назад не забрал. Да и телогрейку им оставил. В чем же будет ходить его Лидочка? Ничего, он что-нибудь придумает. Придумал же как от смерти спасти, а одежку-то достанет. А там, глядишь, и блокаду прорвут.

2019