Если бы кригскомиссара Уорвика кто-то спросил, есть ли жизнь на Марсе, он бы ответил, что на Марсе жизни нет. Потому что разве это жизнь? Это жалкое прозябание. И это при том, что он, Тед Уорвик, был далеко не последним человеком в иерархии Марса, а если быть предельно точным – он был четвертым. Старше кригскомиссара Адмиралтейства Дэвидсона, своего тезки, заведовавшего марсианским флотом, старше главного казначея фискомиссара Цирцеи Адамс, старше многих других – военных, чиновников, предпринимателей…
Выше его в марсианском обществе был только Триумвират – три главнейших марсианских оберкомиссара: Фишер, Гольдстейн и Кушнир. Кушнир контролировал финансы Марса и куцую торговлю с Земной Сферой. Гольдстейн подмял под себя энергетику, а Фишер…
А Фишер владел секретом жизни и смерти – ни больше ни меньше. В его власти было как продлить чью-то жизнь до невозможных пределов, так и моментально оборвать ее. К сожалению, последнее распространялось только на его подданных-изгоев, иначе Марсу не нужно было бы вести безнадежную гонку вооружений с Земной Сферой, намного более сильной, чем бедный Марс. Кроме того, все запасы воды, все гидропонные плантации, все немногочисленные шахты, добывающие полезные ископаемые, – все это было тоже в руках у Фишера. Равно как здравоохранение и аугментика. Фишер мог бы стать единоличным диктатором Марса, но не удержал в своих цепких руках энергетику и финансы. Впрочем, Кушнир был мегалоялен к Фишеру.
Чего не скажешь о шефе Уорвика, оберкомиссаре Гольдстейне. Нельсон Гольдстейн по сравнению с Фишером и Кушниром был молод и полон амбиций. Он мечтал вырвать у Фишера его секрет, обрести могущество и сделать то, что Фишеру не удалось – стать единоличным диктатором Марса.
В своих расчетах он доверял Уорвику и видел в нем союзника. Гольдстейн не скупился на щедрые посулы. «Когда мы возьмем власть, у нас будет все. У вас будет все, Уорвик! Я очень ценю наше сотрудничество…»
Еще бы он его не ценил! Уорвик был его силой, его страхом, его возмездием. Цитадель Сидония на одноименном плато, резиденция Кригскомиссариата Безопасности, была известна всему Марсу – и внушала страх всем, от полюса до полюса. Да и сама сгорбленная, тяжеловесная фигура кригскомиссара заставляла любого марсианина дрожать, как иудина осина. Страх был вторым именем Уорвика…
…а ведь было время, когда он сам боялся. Уорвик помнил об этом, он вспоминал об этом всякий раз, когда просыпался, и всякий раз, когда засыпал. Он вспоминал об этом, когда подъезжал или подлетал к своей Цитадели, когда бродил по ее пыльным коридорам (пыль – это извечный бич Марса; пыль была повсюду, и укрыться от нее было невозможно нигде, кроме…), а тем более – когда спускался в Каньон, ныне полностью скрытый от любопытных глаз внутри Цитадели.
Первое, что делает марсианин, проснувшись, это надевает шлем-череп. А, нет, сначала он сметает пыль – с одеяла, со стола у кровати и с самого шлема. Потом отсоединяет дыхательные катетеры и быстро, пока уровень кислорода в крови не упал, надевает шлем-череп. Эта конструкция действительно напоминает череп, но не человеческий, а птичий. Внутри длинного клюва находятся мощный насос и фильтр-обогатитель; только благодаря им в атмосфере Марса еще можно как-то дышать. В воздухе очень мало кислорода и очень много углерода и других газов, в том числе опасных для человеческих легких.
Потом те, кто победнее, кое-как перелезают в экзоскелет. Уорвику этого делать было не нужно, экзоскелет в него был имплантирован. Правда, вечная пыль проникает даже в его металлические суставы, торчащие из-под кожи наружу, так что иногда то одна, то другая конечность Уорвика начинает «заедать», несмотря даже на то, что робот-техник тщательно очищает от пыли сочленения и смазывает суставы экзоскелета каждый вечер. После этого – кабина личной гигиены, ультразвуковой душ, тестирование имплантатов и их наладка. Потом завтрак, чаще всего уже на ходу.
Те, кто переселился сюда с Земли (их осталось около полутысячи из тех нескольких тысяч, что прибыли вместе с Фишером), устраивают из приема пищи какую-то церемонию: едят за столом, еду кладут на специальные приборы и поглощают с помощью специальных приборов. Но Уорвик родился уже на Марсе, он всего этого не понимал. Зачем? Зачем герметизировать комнату, насыщать воздух дорогим кислородом, защищать силовым полем от пыли стол с пищей? Пустая трата времени и денег! Можно прикрутить тюбик с питательным составом к пищевому катетеру и есть, если можно так сказать, прямо на ходу. Как он обычно и делал – у кригскомиссара Марса лишнего времени не было никогда.
С помощью коммуникационного имплантата, вживленного вместе с сурдокомпьютером прямо в кору его головного мозга, Уорвик получал доклады круглосуточно, даже во сне, потому, кстати, он всегда помнил, что ему снилось – его мозг продолжал работать даже тогда, когда полумеханическое тело Уорвика спало. Проснувшись, он начинал работу, еще не встав с кровати, решая те вопросы, которые не требовали его личного присутствия. Более серьезные проблемы, если они не были чересчур срочными, он оставлял на потом, предпочитая лично контролировать их выполнение.
«Человек слаб, – говорил его отец, – человек ленив, безответственен и необязателен. Человека надо держать в ежовых рукавицах. Хорошо, когда человек сам себя держит в ежовых рукавицах, но так бывает редко. Те, кто имеет власть над собой, не только имеют право на власть. Они обязаны властвовать».
В то утро, однако, все дела пришлось отодвинуть на задний план. К счастью, это было несложно, ведь Уорвик, по сути, заведовал возмездием, а медленное возмездие страшнее, чем немедленное, если жертва знает, что оно неотвратимо. Отложить дела пришлось потому, что поступил вызов от Гольдстейна. И Уорвик не мог его проигнорировать. Не потому, что боялся гнева Гольдстейна – вовсе нет. Оберкомиссар зависел от кригскомиссара куда больше, чем он думал. Фигурально выражаясь, Уорвик в любой момент мог вырвать дыхательные трубки из шлема-черепа Гольдстейна и наблюдать, как тот умирает, задыхаясь, но…
Зачем? Убрать Гольдстейна означало взять на себя ту часть работы, которую тот выполнял. С Гольдстейном Уорвик мог не беспокоиться о снабжении себя, своих людей, своей структуры – все это обеспечивала корпорация Гольдстейна. А если его убрать – придется заниматься всем этим самому, да еще и в состоянии глухой обороны от Фишера и Кушнира, которые, конечно же, захотят прибрать к рукам его империю. У Фишера есть своя служба безопасности, плюс ему подчиняются флот и армия. Кушнир также содержит силовую структуру, и весьма жестокую. Он даже прибрал под свое крыло каких-то земных изгоев, полумистических воинов‐одиночек из странного народа – японцев. Люди Уорвика пару раз сталкивались с этими синоби-но-мото и не всегда удачно для себя.
Пока во главе Оберкомиссариата энергетики и промышленности сидел Гольдстейн, риск прямой конфронтации с другими оберкомиссариатами был невелик. Члены Триумвирата, конечно, держали друг друга на мушке, но никто не спешил спускать курок.
Набросив поверх комбинезона силовой плащ, способный противостоять почти любому ручному оружию, кроме крафтового, которое встречается редко и стоит дорого, Уорвик вышел на взлетную площадку. Атмосферные полеты на Марсе – штука опасная ввиду разреженности атмосферы и постоянных пылевых бурь, но другого способа добраться от Сидонии до резиденции Гольдстейна в превращенном в крепость гигантском кратере Аргир, кроме как по воздуху, не было. Марсолет ждал его на катапульте, экипаж замер по стойке «смирно». Уорвик мысленно сверился со временем: между Сидонией и Аргиром разница ровно в час, он прибудет как раз к завтраку. При мысли о завтраке кригскомиссар поморщился – в знак особого расположения Гольдстейн мог пригласить его на трапезу, а Уорвик не особо жаловал лишенные практического смысла обряды. Гольдстейн тоже родился на Марсе, как и Уорвик, но всеми силами старался показать себя одним из избранных, таких как Фишер и его земные приближенные.
А это предполагало необходимость следовать бессмысленным на Марсе земным традициям вроде поглощения пищи в особом порядке. И самое противное, что Гольдстейн искренне полагал, что, приглашая за стол Уорвика, он оказывает тому великую милость.
На миг мир вокруг померк, так обычно бывало, когда магнитная катапульта разгоняла марсолет для взлета, но сейчас дело было не только в этом. Она дала о себе знать. Она была рядом всегда, но редко позволяла заметить себя. Она внушала ему свои мысли, но редко снисходила до того, чтобы позволять ему почувствовать это.
«Ты правильно мыслишь, Уорвик. Вы оказались здесь не случайно, вы не изгои; Нергал принял вас для того, чтобы, очистившись от всего человеческого, вы стали моим племенем, стали достойны принять в себя нашу сущность».
Он оцепенел, невидящими глазами глядя на проносящиеся внизу равнины Марса – лишь кое-где среди барханов возвышались чахлые, низкорослые заросли убогих растений, адаптированных для местных условий, но лишь с горем пополам научившихся здесь выживать. Он не видел всего этого: перед его внутренним взором вновь появилась высокая лестница, ведущая к проему в массиве скалы, и два Лика, охраняющих этот проем. Одно из лиц было человеческим, второе – гуманоидным с чертами пресмыкающегося. А в проеме между ними клубилась тьма, и он знал, что эта тьма пропитана страхом, как губка уксусом.
Даже спустя много лет он все равно чувствовал этот страх. Потому что страх – это ее второе имя. За все нужно платить. Он подарил ей свой страх, и за это получил часть ее божественного могущества.
– Мы пересекли долину Нергал, – сообщил пилот марсолета.
Уорвик вздрогнул, его взгляд сфокусировался. Внизу змеился огромный, многокилометровый разлом, он был похож и непохож на тот, в котором Уорвик познал самый большой свой страх и обрел свою главную силу. Его отец нашел это место – очень давно, еще до его рождения, но он так и не отважился войти в липкую тьму, пропитанную страхом. А вот Тед решился… наверно, это был пубертатный бунт. Его отец хотел сделать из болезненного, слабого Теда человека без страха. Почему? Может, потому, что он сам однажды прикоснулся к настоящему страху и не нашел в себе силы пойти дальше?
А Тед нашел – вопреки мнению отца. Тот всегда был им недоволен. Всегда видел в нем одни недостатки. Но Тед узнал тайну своего отца – то, что он, предыдущий кригскомиссар Марса, тщательно скрывал за высокими стенами Цитадели Сидония. В очередной раз смертельно разругавшись с Уорвиком-старшим, Тед сказал, что докажет ему свою крутизну. Докажет, что он бесстрашнее, докажет тем, что не отступит там, где отступил его отец.
Тем не менее он едва не повернул назад на пороге проема, за которым тьму, казалось, можно было потрогать руками, под насмешливыми взглядами человека и рептилоида. Едва не повернул, но не повернул и, сжавшись от страха в точку внутри себя, шагнул через порог.
То, что он считал страхом до этого шага, оказалось лишь легкой разминкой!
Он пропустил посадку и сидел в салоне марсолета долгие пять минут, прежде чем, очнувшись, встать и покинуть салон. Никто из экипажа не решался потревожить Теда Уорвика по прозвищу Василиск. Уорвика не просто боялись – он буквально вселял ужас. Ходили слухи, что Уорвик может убить кивком головы, и это было правдой, более того – в отличие от Фишера, эта способность Уорвика распространялась на всех, а не только на марсиан. На кремации отца (еще один бесполезный земной ритуал – Уорвик совершенно не понимал, зачем собираться во время рутинной процедуры утилизации человеческих останков) Уорвик встретился со всемогущим Фишером. Ее дар уже был с ним, и Уорвик решил проверить, распространяется ли его действие на того, кто сам повелевал жизнью и смертью…
И понял – распространяется! Религии на Марсе не было, по крайней мере официально. Неофициально жители Марса считали богом Фишера. Человека, прожившего, не изменившись, три века, человека, который способен остановить старение любого и даже повернуть процесс вспять, просто дав пригубить своей крови; человека, который, улыбаясь, может убить вас или заставить мучиться от одной из десятков тысяч болезней. Для марсиан Фишер был богом.
А Уорвик мог бы убить этого бога. Он мог сам, без чьей-либо помощи, кроме той, что дала ему она, убить весь Триумвират! Он мог стать тем, кем так мечтал стать Гольдстейн – единоличным диктатором планеты их изгнания. Мог… но на то не было ее воли. У нее были другие планы, более того, она даже испытывала к Фишеру некую симпатию. Потому Уорвик старательно делал вид, что находится над схваткой, не давая Фишеру с Кушниром расправиться с Гольдстейном, но и не позволяя тому расправиться с ними. Не сейчас.
К большому удовлетворению, андроид-камергер Гольдстейна повел его не в приемный зал, где сервировали завтрак Гольдстейну и его гостям, а в кабинет оберкомиссара. Значит, разговор пойдет исключительно о делах. Другого это, наверно, насторожило бы, но Уорвик был спокоен, как дохлый марсианский варан (легендарное животное, которого, правда, никто не видел ни живым, ни дохлым).
К кабинету Гольдстейна вел длинный пыльный коридор с большими окнами, закрытыми силовым полем. Но вездесущая пыль проникала и сквозь это поле, иначе наличие ее в коридоре объяснить было невозможно. Всю дорогу до кабинета Уорвик старался держаться подальше от своего спутника – он не любил андроидов, но принимал их как необходимое зло. Население Марса было слишком маленьким и слишком болезненным, чтобы можно было обойтись без синтетических людей, но оттого, что они были необходимы, симпатичнее в глазах Уорвика они не становились. К тому же она не любила андроидов…
Кабинет Гольдстейна был просторным и чистым, удивительно чистым для Марса. Центральную часть его занимал огромный мультимедийный рабочий стол, за которым было панорамное окно. Из окна открывался вид на «сад камней» – пустое пространство, по которому были хаотично разбросаны каменные глыбы причудливых очертаний. Вдали виднелась отвесная стена кратера, над которой грозно возвышались боевые башни, державшие под прицелом все, вплоть до высокой планетарной орбиты.
За столом, в удобном кресле, восседал хозяин кабинета. Шлема-черепа на нем не было – атмосфера в кабинете поддерживалась парой огромных стационарных фильтров, скрытых в стенах. По мнению Уорвика, это было блажью не просто бесполезной, но и опасной: если живешь на Марсе, не стоит привыкать к земному комфорту. Тем не менее он отстегнул свои дыхательные катетеры, едва двери за ним закрылись, – общаться без них было удобнее. Свист воздуха в катетерах раздражал не только Уорвика – именно благодаря ему возник знаменитый марсианский свистяще-шипящий акцент.
Над столом перед Гольдстейном вращался голографический образ планеты. Планета была Уорвику незнакома, но он и не был знатоком астрономии. Справа и слева от голограммы висели голографические таблицы с графиками и столбцами цифр – очевидно, описание параметров планетарной орбиты. Пока Уорвик преодолевал расстояние между столом и дверью, он вскользь ознакомился с этими параметрами… и понял, что такой орбиты у планеты быть не может – по определению.
– По вашему приказанию прибыл, – сообщил он, почтительно склоняя голову. Гольдстейн рассеянно кивнул, но кресла для Уорвика вызывать не стал, зато пара крохотных домашних роботов, поднявшись по ногам гостя до колен, занялась очисткой его суставов, что по меркам Марса было весьма значительным проявлением гостеприимства.
– Я выслал вам доклад о текущей обстановке, – сказал Уорвик, разглядывая сосредоточенное лицо своего шефа и по его выражению пытаясь угадать, какой дьявол марсианской преисподней заставил шефа вызвать его к себе. У Гольдстейна была непропорционально большая голова (не настолько, конечно, чтобы быть уродством, но и привлекательности ему это не добавляло), высокий лоб с залысинами, водянистые глаза непонятного оттенка – не то серые, не то зеленые, да еще и чуть навыкате, что порой придавало его лицу какое-то безумное выражение. Он носил бороду и усы – вещь на Марсе практически неслыханная, поскольку подбородок должен был быть чистым, ведь на нем находились шунты дыхательных и питательных катетеров и карманы, скрывавшие автономные фильтры. Впрочем, аугментика Гольдстейна была дорогой и намного более совершенной, чем у Уорвика, и ему не нужны были внешние слоты для подключения дыхательных аппаратов или фильтров – все это было биомеханически встроено в него еще в раннем детстве.
– Я с ним ознакомился, – ответил Гольдстейн, не глядя на Уорвика. – Вы, как всегда, на высоте. Но я пригласил вас вовсе не за тем, чтобы обсуждать текущие дела в нашей юдоли скорби и гнева. Есть вещи поважнее.
«Поважнее безопасности? – мысленно удивился Уорвик. – Да если бы не моя рутина, ты давно был бы трупом. Фишер и Кушнир сожрали бы тебя со всеми потрохами…»
– Как вам известно, – не отрываясь от созерцания странной планеты, продолжил Гольдстейн, – в последнее время наши… друзья из Триумвирата не особо активничают. Прямо говоря – не вставляют нам палки в колеса.
– Ну почему же, – начал было Уорвик, но Гольдстейн его перебил:
– Мелкие инциденты не в счет. Понятно, что, если в баре сойдутся ваши бойцы и ребята Фишера или Кушнира, добром это не кончится. Но каких-то системных действий не было уже давно, согласитесь.
Уорвик подумал и кивнул. Гольдстейн был прав. Уорвик признавал, что в плане стратегического видения обстановки Гольдстейн круче него на порядок. Еще одна причина, по которой не стоит его уничтожать… по крайней мере пока.
– Я предположил было войну между Фишером и Кушниром, – продолжил Гольдстейн, – тем более что после последней войны отношения между ними были натянутыми. Кушнир отговаривал Фишера от этой авантюры, рассказывая ему о том, что с финансами еще после первой войны беда (что, в общем-то, правда), но Фишер по непонятным причинам уперся рогом и решил развязать войну, да еще и обвинил Кушнира в том, что тот защищает свой земной бизнес. Кушнир это проглотил, но он не из тех, кто терпеливо сносит такое.
Гольдстейн стукнул кулаком по столу так, что висящая над ним голограмма подернулась рябью. Уорвик удивился – подобных проявлений чувств за его шефом раньше не замечалось.
– Чертов старый землянин! Если бы не его непримиримая позиция… «мы должны вернуться на Землю победителями, мы должны взять обратно ту власть, что они отняли у нас…» Его смерть погулять отпустила, а ему все неймется! Тоже мне, победитель! Земля вышвырнула его, как шкодливого котенка, а вместе с ним – и всех нас. Ладно стигмы, но вот мой отец виноват был только в том, что жил в Норфолке и не хотел умирать.
Уорвик кивнул. То, что сейчас озвучил Гольдстейн, нет-нет да и всплывало в разговорах людей, хотя речь шла о событиях двухвековой давности, итогом которых стало изгнание «стигм» – тайной организации Фишера и его самого, а с ним – и тех, кто был с ними связан, тех, кто во время страшной эпидемии, организованной, по слухам, самим Фишером, принял из его рук какое-то чудесное средство, благодаря чему этим людям и удалось выжить.
И Земля за это вышвырнула их на негостеприимный Марс – всех до единого – просто потому, что они не хотели умирать! Разве это справедливо? Наверно, нет. Но Уорвик вообще не верил ни в какую справедливость. Solum fortis superesse, выживает сильнейший, а не тот, кто прав.
Подумав об этом, Уорвик невольно улыбнулся: ну да, ну да. Вот именно что – сильнейшим приходится выживать на этой пыльной планете. Марс нуждается в людях, но тысячи младенцев ежегодно убивают потому, что никакая аугментика не поможет им жить самостоятельно в этих жутких условиях. Когда-то у Уорвика была жена. Она родила ему пятерых уродов, которых пришлось убить. Шестой ребенок умер в ее утробе, убив заодно и ее.
– Чему вы улыбаетесь? – разозлился Гольдстейн. – Что смешного в моих словах?!
Уорвик почувствовал легкий приступ паники – ему так и не удалось полностью избавиться от бессмысленного бытового страха, например перед тем же Гольдстейном. Но он почти сразу успокоился – он был не один. Она придет, она всегда чувствует запах его страха, чувствует его, даже если он далеко от Марса, где-нибудь в поясе астероидов или среди лун Юпитера или Сатурна…
И она пришла:
«Не расходуй страх понапрасну! Ты не хозяин ему. Твой страх – моя собственность. Скажи этому ничтожеству, что знаешь, к чему он клонит. Говори – и твои слова будут моими словами!»
И на смену страху пришло спокойствие, полное, абсолютное спокойствие. Она была с ним. Она никогда не оставит его.
– Я знаю, к чему вы клоните, – сказал он, и Гольдстейн удивленно уставился на него. – Лучшие люди Фишера и Кушнира отправились в неизвестном вам направлении. Это беспокоит вас, но напрасно.
– Напрасно?! – Кажется, Гольдстейн разозлился, но это больше не пугало Уорвика. – Ты меня даже не выслушал! Дело в том, что я, я сам, без твоей помощи, хотя именно ты должен этим заниматься, узнал…
– …секрет Полишинеля, – перебил его Уорвик. Раньше он никогда не смел говорить с Гольдстейном в таком тоне, но тут он каким-то шестым чувством понял, что это особый момент. Ставки высоки как никогда, и победит тот, кто лучше блефует, но в рукаве Уорвика был козырь козырей. Абсолютный козырь. – …который висит над вашим столом в виде голограммы.
– Может, ты еще знаешь, что это? – прошипел Гольдстейн.
– Это фи… – на мгновение Уорвик замялся – она вспоминала то, что для нее было маловажным, но имело решающее значение для них с Гольдстейном, – …зическое тело, планета, вращающаяся вокруг нашей звезды, но известная немногим, потому что ее орбита скорее напоминает орбиту кометы. Ее называют Энигма; двести лет назад этой планетой заинтересовался один человек…
– Потрясающе, – холодно сказал Гольдстейн, – может, ты еще и имя этого человека сумеешь назвать? Не говоря уж о том, чтобы объяснить, почему это так важно для Фишера.
– Человека звали Лев Ройзельман, – сообщил Уорвик. – Безумный гений, чей интеллектуальный потенциал намного превосходил обычный, человеческий. Он был одержим идеей превращения людей в полубогов и на этой почве сошелся с Фишером. С тем самым Фишером, который живет уже три века и умеет убивать щелчком пальцев. Дважды два равно четыре – могущество Фишера явно связано с экспериментами Ройзельмана. Если мы найдем Ройзельмана, то мы найдем ключик к Фишеру и его бессмертию.
– Насколько я понимаю, – задумчиво сказал Гольдстейн, – этот Ройзельман уже два века как мертв. Однако то, что он интересовался этой планетой, объясняет многое. Значит, им не сама планета нужна, а…
– Ройзельман, – закончил его мысль Уорвик. – И пусть вас не смущает то, что он якобы давным-давно умер. Для Ройзельмана одурачить смерть было вполне посильной задачей.
– Все это замечательно, – Гольдстейн машинально пригладил бороду, – вот только мне кажется, что Фишер тянет пустышку. Мне удалось добыть информацию об этой планете, идя по следам запросов Фишера. В этом файле довольно много об Энигме, есть даже расчет ее орбиты… но эта орбита пуста. Либо планета далеко от нас, в апогелии, который у нее находится черт-те где за поясом Койпера, либо…
– …либо вы не можете ее обнаружить, – догадался Уорвик. – Не смотрите на меня так ошарашенно. Энигма – необычная планета. Я понимаю логику Фишера: он хочет пройти по следам Ройзельмана. Скорее всего, к нему попали какие-то данные о том, где искать эти следы на Земле, и он отправил своих людей на поиски. Вероятно, вы хотели бы, чтобы я бросил свои команды по их следам?
Гольдстейн кивнул.
– Не буду, – сказал Уорвик. – Не потому, что решил не подчиняться вашим приказам, просто у меня есть идея получше: мы опередим их. Пока они ищут путь к Энигме через Землю, мы стартуем туда с Марса.
– И куда же мы стартуем? – скептически ухмыльнулся Гольдстейн. – Я же вам говорю – ни одна станция, следящая за космосом, не обнаружила присутствия этой планеты…
– И не обнаружит, – кивнул Уорвик. – Иначе на нее уже организовали бы экскурсии. Однако есть некто, кто может определить пути небесных тел, скрытых от нашего взора.
– И кто же это? – заинтересовался Гольдстейн.
Уорвик пожал плечами:
– Не могу сказать. Да и какая разница? Завтра в это же время я покажу вам текущее место Энигмы на ее орбите. А потом отправлюсь туда с самыми лучшими из своих людей и попытаюсь договориться с Львом Ройзельманом о сотрудничестве.
– А вы уверены, что он до сих пор жив? – удивился Гольдстейн.
– Нет, – ответил Уорвик. – Он мертв. Но, как говорится в одной очень старой книге, то, что мертво, умереть не может.
Она ждала его, и более того: она была им довольна. Он понял это по отсутствию тягучей атмосферы страха, обычно встречавшей его еще на пороге. Но ему все равно было страшно: он знал, куда шел, а главное – к кому он шел. Его страх заменял ему благоговение. Ей нравился страх.
За порогом был коридор, вырезанный в этой скале еще до того, как были построены стены Ура и пирамиды Гизы. Стены коридора были такими ровными, что по ним можно было проверять точность лазерного уровня, и такими гладкими, что не чувствовалась даже текстура камня – словно ведешь рукой по толстому стеклу. Очень долго коридор был пустым и абсолютно темным, но ему не нужен был свет, чтобы здесь ориентироваться. Он знал это место так, как человек знает свое тело.
Затем стало светлее – свет исходил от флуоресцентных наростов, похожих одновременно на земные грибы и на нечто, чему место только в кошмарах. Эти растения едва заметно шевелились в такт движению Уорвика. Он знал, что их слизь может разъедать даже графен, даже кислотоупорные материалы. Эта слизь была аналогом желудочного сока – он растворял самую неподатливую органику, и светящиеся твари поглощали получившуюся смесь.
Флуоресцентные наросты образовывали на стенах причудливые, болезненные узоры. Вскоре между ними стали появляться глубокие ниши, наполненные чем-то напоминающим совершенно прозрачный лед. И внутри этих «ледяных» глыб застыли человеческие фигуры. Мужчины, женщины, дети; разных рас, в одеянии разных эпох, в том числе таких, о которых не имеет представления современная история. Особняком были люди в военной форме, в летных костюмах, в скафандрах с маркировкой давно ушедших в историю стран – СССР, США, КНР…
У некоторых было оружие – совершенно бесполезное здесь; другие были безоружны. Объединяло этих людей одно – жуткая гримаса нечеловеческого страха на лицах. Словно они в последний миг увидели нечто невыносимо кошмарное. Словно они, вмурованные в глыбы льда, который не был льдом, внезапно поняли весь ужас своего положения.
Словно они были живы внутри камня…
…и это было так! Все эти люди были живой коллекцией его госпожи. Многие из них могли бы умереть много веков или даже тысячелетий назад, но ее сила оставила им жизнь – ради их мучений. Ради их страха.
Он и сам мог бы пополнить ее коллекцию, но что-то в нем удержало ее голод, хотя голод аннкуна, наверно, самая неукротимая сила во Вселенной. Она предложила ему выбор, и он выбрал – слишком наглядной была демонстрация ее силы.
Обычно его встречали гончие его госпожи – существа, сами по себе способные довести человека до смерти от страха. Невозможно было даже определить их число, не говоря уж о том, чтобы понять, как выглядят эти существа – они постоянно менялись, как оживший ночной кошмар. Правда, по сравнению с той, что их направляла, они были лишь безобидными собачками. Нельзя сказать, что Уорвик привык к их обществу, но во всяком случае они не пугали его как раньше. Но сегодня он был избавлен даже от их присутствия.
Долгий коридор вывел его в большой круглый зал со сводчатым потолком, терявшимся во тьме. Зал уступами спускался вниз, к круглой площадке, в центре которой стоял прямоугольник из монолита, который, казалось, был изваян из самой глубокой космической тьмы. На ощупь этот камень казался живым, и Уорвик остерегался касаться его, хотя и не мог сказать почему.
Он спустился на арену и, вопреки своему страху, прикоснулся к теплой, как плоть, поверхности черного камня. По залу пролетел тихий шелест, словно вздох бесплотных душ тех, кто принял здесь самую мучительную из возможных смертей.
– Госпожа… – Она читала его мысли, она знала его, пожалуй, лучше, чем он знал сам себя, но он всегда обращался к ней вслух. – Вам известно мое затруднение…
Ответ пришел как мысль – чужая мысль, холодной гадюкой заползающая в его разум:
– Ты пообещал больше, чем можешь исполнить. Ты понадеялся на меня, на мою помощь – а если я откажусь помочь?
– Мне придется убить Гольдстейна, – ответил он не задумываясь. Общаясь с госпожой, нельзя обдумывать ответы. Она не любит этого.
– Ты переоцениваешь себя, Уорвик. – Ему показалось, что она смеется. Он не был уверен, что она умеет смеяться, но иногда ему казалось, что он слышит ее леденящий, нечеловеческий смех. – Ты такой же прах, как и Гольдстейн, и шансы на победу в вашем с ним противостоянии не определены. Но довольно игр: я помогу тебе, потому что это входит в мои планы. Более того – именно от меня Гольдстейн узнал об Энигме… как и ты.
– Почему? – спросил он.
– Потому что Энигма больше чем планета, – ответила госпожа. – Ты поймешь это, когда прибудешь туда. День Человечества кончается, должна наступить ночь, а жить в ночи дано не всякому. Радуйся – тьма избрала тебя.
– Я так вам благодарен… – начал он и вновь почувствовал ее смех.
– Мне не нужна твоя благодарность. Между мной и тобой пропасть, непреодолимая для тебя. Ты называешь меня богиней и правильно делаешь – для тебя я действительно богиня. Однако порой боги снисходят к смертным ради своих целей. Этот момент для тебя наступил. Ложись на камень.
– Мне снять одежду? – спросил он, неуверенно опираясь на темную глыбу. Теперь он точно понял, что она смеется, и по пустому залу вновь пронесся странный звук, похожий на вздохи бесплотных душ – только чуть более громкий и отчаянный, чем раньше.
– Ты решил совокупиться с богиней? Я тысячелетия не устаю поражаться наглости вашей расы! Если бы ты знал, что я такое, твой жалкий белковый мозг закипел бы и лопнул.
Уорвик послушно забрался на камень и лег на него – лицом вверх.
– Закрой глаза, – велела его госпожа. – Я не хочу, чтобы ты умер от страха, увидев меня. Все эти годы я готовила тебя как свой избранный сосуд. Ты стал совершенен, чтобы соединиться со своей богиней…
Он закрыл глаза и открыл рот. Ему хотелось спросить, как это произойдет, но не успел – на мгновение у него перехватило дыхание, и он почувствовал, как внутрь него вливается нечто плотное, вязкое, мешающее говорить. Оно заполняло его легкие, проникало через альвеолы легких в капилляры, насыщая его кровь, пропитывая все его тело, и…
Это было больно, невыносимо больно, словно он живьем нырнул в соляную кислоту. Боль пронизывала его тело, он чувствовал каждый свой орган, каждый самый тонкий кровеносный сосуд, каждое нервное окончание…
Уорвик стиснул зубы и постарался не стонать – напрасно. Через минуту он орал в голос, и эхо повторяло его рев боли, в котором не было ничего человеческого. Но адская боль не помешала ему понять, что произошло.
Его богиня вселилась в него, слилась с ним. Сквозь неистовую боль он чувствовал ее могущество, и теперь это могущество жило в нем.
Это была великая честь для Теда Уорвика.