Я положил себе за правило не отказывать в беседе никому, ибо если разговор хорош, я могу почерпнуть из него что-нибудь для себя, а если плох — могу принести пользу собеседнику.

Срок договора с итальянцем истекал в октябре 1995-го, что совпадало с отъездом Марины в Женеву по служебным делам. Это совпадение должно было послужить удовлетворению моих мерзейших чаяний.

Согласно подлому плану, аккуратно пятого октября я должен был с помпой въехать на Арбат под гром литавр и прожить там в одиночестве две недели. Две недели без родителей и жены — можешь ли Ты это себе представить? (Можешь). Марина не высказала ничего против — она даже обрадовалась тому, что к ее приезду я создам некоторый уют. Она написала список поручений на четыре листа (продукты, обувные щетки, клозетная бумага и проч.) и улетела с легким сердцем, не зная, что бетховенская «судьба» уже стучалась в ее двери.

Однако Мироздание упрямилось моему падению. Потомок гордых латинян наотрез отказывался съезжать с квартиры, мотивируя свое нежелание отсутствием Марины. Мы-то понимаем, что он был просто ничтожный аферист и пройдоха. Душа моя столь алкала порочной свободы, что я тут же нашел столь же остроумный, сколь и смелый выход из положения. Я предложил презренному католику (через его переводчицу — сожительницу, блядь и студентку института культуры) наивный уговор — дескать, мол, я всего-навсего завезу кое-какие вещички, полагаясь на то, что он вряд ли покорыстуется ничтожным скарбом бедняка, а затем оставлю Анджело (и блядь его, студентку института культуры) дожидаться приезда квартировладелицы. Но не в простосердечии сказал я эти слова. Следующим же днем я, холодильник, мама и дальний родственник — мудак и мастер на все руки — прибыли в оккупированное жилище. Напрасно итальянец заламывал руки, призывал мадонну, сулил щедрые по итальянским понятиям дары, напрасно его сожительница трогательно плакала, тряся плечом над бокалом мартини — все было вотще. Я был жесток и неумолим, поддерживаемый угрюмым молчанием родственника и дружелюбной воркотней мамы, которая, повязав дырявый передник, хлопотала в кухне у мартена. Итальянец удалился под позорные смешки и медичку свою — сучку, видать, еще ту — забрал с собой. Ввечеру, когда я ужинал боевыми трофеями, иностранец пришел журить меня, пользуясь тремя полурусскими словами, и мы бранились еще с полчаса.

— Анджело, — говорил Анджело, — нет палская. Анждело репарирен апартамент. Анджело, — он ожесточенно хлопнул себя по голому темени (я верно истолковал это как глагол «думать»), — Марина нет палская. Анджело, — (хлопок по лысине), — Марина, — он обрисовал в воздухе контуры женского тела, — Марина, — (он гневно погрозил кулаком), — нет цивилизационен. Анджело репарирен, — он показал мозолистые руки честного труженика, — нет палская. Анджело телефон полицай, — ему явно недоставало жестов для модальных глаголов, — Анджело нет телефон полицай. Марина, — он панорамно обвел взглядом кухню, — квартира. Ты, — он ткнул в меня черным ногтем, — нет Марина. Полицай ты ариведерчи.

Я холодно закурил. Анджело горестно вздохнул и продолжил:

— Москва палская.

Он посмотрел в окно на Арбат. Чирикали воробьи. Девочка играла в классы, шаркая битой по асфальту. Ах, это была не Италия. Это был мрачный северный город, куда Анджело приехал заработать денег для своей фамилии, для чернявых детишек, для Джульетты или Лукреции — ведь у него, наверное, была жена. Какая же палская показалась ему Москва, грязная и недружелюбная столица моей многострадальной Родины.

— Париж, Бейджин, — сказал Анджело, — цивилизационен. Бомбей цивилизационен. Гонконг, — добавил он с эмфазой, — цивилизационен. Москва нет цивилизационен.

Я стряхнул пепел в мою пепельницу. В общем-то, я с симпатией и пониманием отнесся к его словам. Но мне тоже было что сказать.

— Бомбей, — помолвил я, взвешивая каждый слог, — цивилизационен. Пекин, — сказал я, утяжеляя тембр, — цивилизационен? — Я злобно сощурился. — Однако, — продолжил я и пожалел, что сказал «однако», — Анджело пиццерия нет Бомбей. Анджело пиццерия нет Гонконг. Нет Париж, нет Коста-Рика, Анджело пиццерия Москва, Арбат. Перке?

Что-то я все-таки мог сказать по-итальянски. Я затушил сигарету и встал грозно и мощно.

— Анджело репарирен апартамент? — спросил я глумливо, — Анджело, — я хлопнул себя по лбу, воспроизводя глагол «знать», — цивилицационен? Италия, считаешь ты, цивилизационен. А Россия, — я показал рукой в сторону окна, стало быть, нет. А унитазная раковина — цивилизационен? Унитаз нет Италия, унитаз — Россия. И ванна — Россия. И обои наклеены — нет цивилизационен. Это Анджело их сам, своими золотыми ручками приклеивал, и это видно, Анджело. Ну-ка, иди сюда.

Я завел его в клозет.

— Цивилизационен? — спросил я его, не скрывая иронии. Я пнул линолеум — он не был приклеен. Я дернул створку антресолей — она повисла на одной петле. — Цивилизационен? — спросил я с ненавистью, — Палская, Анджело. Палская.

Я написал на бумажке: «$1500».

— Где? — спросил я с прищуром, и Анджело стало неуютно от моего взгляда. Он постоял еще некоторое время, махнул рукой, издал какой-то диковинный звук, по всей видимости, соответствующий в итальянском наречии нашему «эх». И вышел вон. Так закончилось жительство Анджело на Арбате, и что с ним было дальше мне неведомо, да и вряд ли интересно. А моя жизнь только начиналась.

Я прилег и поглядел на потолок. Он был схож со старым мрамором — желтый, в прожилках. Итальянская сожительница мне поясняла, что белить его дело бросовое, это она знала от мастеров.

Вечерело.

30 марта 1997. Мы с Тобой сидели в кафешке подле училища, пили немного пива на мои педагогические деньги. Ты рассказывал об актерских Твоих талантах. Я вторил Тебе, мы расстались — Ты был грустен, а я в тоске. Почему-то, кажется бесконечно важным дописать эту повестушку, чтобы в последний раз, в последний раз Тебя порадовать. Я еще вот о чем думаю, друг мой. Ну, добрался я до скрытых ресурсов моей души. Расскажу Тебе сейчас про Робертину — я ведь давно обещался. Кстати, мне вовсе не хочется о ней писать — Ты прочитаешь — поймешь, почему. А дальше что? Что дальше? Что я буду дальше Тебе рассказывать? О чем мы будем говорить за пивом в садике? Что, не страшно, скажешь? Мы не оттого потеряем друг друга, что найдем лучшее, а оттого, что найдем новое.

Ну так вот, я решился писать про Робертину.