К вечеру того дня мы с удивлением обнаружили наш плот и каноэ в кустах чуть поодаль от того места, где причалили накануне.

– Повезло, – заметил Гек.

– Пересядемте-ка лучше в нашу лодку, – сказал я.

– Зачем?

– Ну, во-первых, она не краденая. Наше каноэ никто не будет искать.

– И то правда.

Гек взглянул на мой мешок.

– Пойдемте, – сказал я.

– По-моему, мы приближаемся к Огайо.

– Все могет быть.

Отплыли мы уже в сумерках, я в каноэ, Гек на плоту. Мы были сухие, и это было прекрасно. Тумана в ту ночь не было, облаков всего ничего. Над нами висели звезды.

– Смотрите какие звезды, – сказал я.

– Ага, – откликнулся Гек и спросил с любопытством: – Как думаешь, человеку под силу их все сосчитать?

– Мне так уж точно нет.

– У меня к тебе вопрос, Джим.

– Какой?

– У тебя ведь нету фамилии, да?

– Енто и есть ваш вопрос?

– Нет, – ответил Гек. – Вопрос у меня такой: если бы ты мог выбрать себе фамилию, какую бы взял?

– Хороший вопрос. Могете, когда хочете.

– Как вообще рабу взять себе фамилию, если ее у него нету?

– Я так думаю, выбрать, и вся недолга.

– Наверняка это труднее. Иначе бы люди каждый день назывались по-разному.

– Как знать, может, они и называются, – заметил я. – Я слыхал, индейцам дают имена лишь когда люди хоть что-то о них узнают. Навроде “Проворный олень”, “Желтая рука”, “Быстрая стрела” или “Убегающий от медведя”.

– Это всё настоящие имена?

– Я их выдумал только что.

– А мне нравится. Я назвался бы “Ястребиный глаз”. А ты, Джим?

Я разглядывал небо, заметил падающую звезду.

– Голайтли, – произнес я.

– Что?

– Я б так назвался. Голайтли.

– Джим Голайтли, – повторил Гек. – Красиво.

– Джеймс Голайтли.

Я вел нас вниз по реке. Гек, дрожа, уснул на плоту. Я было задремал, но меня разбудил дикий шум пирушки на пароходе. Я посмотрел на освещенную палубу, кишащую людьми. Они меня не только не видели, но и не могли видеть. По какой-то причине эта мысль показалась мне забавной, и я захихикал, но спохватился и замолчал. Мой смех не разбудил Гека. Потому что его и не было. Наш плот и каноэ каким-то образом расцепились. Меня охватил испуг: вдруг плот не годится для плавания по реке?

– Гек! – позвал я, сперва тихонько, потом погромче. – Гек! – Я прокричал во все горло.

Безмолвная пустота реки сама по себе глотала все звуки, которые я издавал, а уж из-за музыки, смеха и плеска огромного колеса парохода Геку точно меня нипочем не услышать.

Я высматривал тени, скользящие по воде или в воде, вслушивался, не раздастся ли хоть какой-нибудь звук, вглядывался, не возмутилась ли где вода, но все тщетно. Мы разделились, и я, как ни тревожился за паренька, все же думал: возможно, не так уж это и плохо.

Чуть погодя – глубокую черную реку освещала только луна – я не иначе как чудом заметил Гека, стоящего на коленях на плоту. Гек так отчаянно крутил головой, что я догадался: он в панике ищет меня. Я направил каноэ к нему, а сам улегся на спину, откинулся на сиденье и притворился спящим. Я услышал, как Гек связывает наши суденышки, и сделал вид, будто проснулся.

– Гек, вы живы! – радостно сказал я.

– Жив, разумеется, как иначе?

– Ну, пологем, утоп.

– Каким же это манером?

Я смекнул, что он замышляет проказу.

– Каким же манером я утону, если ты вот он, здесь, со мною? – настаивал Гек.

– Но ведь мы с вами чуточку были поврозь.

– О чем ты, Джим? Ты же все время спал. Я наблюдал за тобой.

– Нет, сэр, мы с вами были поврозь, вы да я. Прошел ентот здоровеющий пароход, ан глядь, ни вас, ни плота и нету.

– Так ведь не было никакого парохода.

– Еще как был.

– Нет, Джим, ты все это время спал.

– Нет, – возразил я. – Я, конечно, соснул, но то было опосля.

– Тебе все это приснилось, – настаивал паренек.

Очень уж ему нравилось меня морочить.

– А ить было совсем как взаправду. И люди на пароходе – неужто их тоже не было?

– Нет, Джим.

– Божечки, боже, боже, – сказал я. – И жуткий же сон.

Гек расхохотался. Указывал на меня и покатывался со смеху.

– Это что ж получается, вы меня провели? – спросил я.

Гек веселился, а я и не возражал. Если белые время от времени посмеются над бедным рабом, жить становится проще.

– Я тебя разыграл, – сказал Гек.

Я притворился обиженным. Белые обожают чувствовать себя виноватыми.

– Прости меня, Джим. Я думал, это смешно, – сказал Гек.

– Да уж, смешно, Гек, еще как смешно. – Я чуть оттопырил нижнюю губу: эту мину я строю только для белых.

– Я не хотел тебя обидеть.

Тут бы мне устыдиться из-за того, что я играю чувствами паренька, который по малолетству не в состоянии сообразить, чем дурно его поведение, но я решил, что не стану. Если рабу вдруг подвернется выбор, он его не упустит.

Мы плыли по течению, стараясь держаться подальше от прочих лодок.

– Джим, ты же принадлежишь мисс Уотсон, верно? То есть ты ее собственность, верно?

– Верно, – сказал я.

– То есть на деле я тебя у нее украл.

– Но вы ведь не то чтоб меня скрали, так? Мы же с вами вроде как вместе пустились в бега.

– Но ведь я не вернул ей тебя, так?

– Не.

– То есть это навроде кражи, верно? Если я уведу с обочины мула и я знаю, чей он, разве это не кража?

– Я ить не мул.

Мы плыли дальше.

– Но разве я не делаю ничего дурного? – обеспокоенно уточнил Гек. – Откуда мне знать, как поступить хорошо?

– Я вот чего думаю. Ежели нужен закон, чтобы понять, что хорошо, а что нет, ежели вам нужно объяснять, как поступать хорошо, значит, навряд ли вы поступаете хорошо. И ежели вам нужен какой ни то Бог, чтобы Он говорил, как правильно, как неправильно, вы никогда ничего не поймете.

– Но закон говорит…

– Хороший поступок не касается до закона. По закону я раб.

Мы плыли дальше в молчании еще более глубоком.

– Вы только послушайте, – сказал я Геку.

– Что?

– Слушайте.

– Я ничего не слышу.

– Это оно, Гек. Это река разговаривает сама с собою.

– И что она говорит? – спросил мальчик.

– Она-то знает, а нам поди догадай. – Я посмотрел вдаль. – Вот еще голос.

Гек закрыл глаза и прислушался.

– Не слышу.

– Это Огайо, Гек. Она рассказывает старушке Миссисипи о свободе. Я раздобуду работу, скоплю деньжат, вернуся и выкуплю моих Сэди и Лиззи.

– И тогда они будут принадлежать тебе? – спросил Гек.

– Нет, но они и не будут принадлежать кому еще. Они вообще никому не будут принадлежать. Они будут свободные.