Его первый пациент был в деревне, в одном из бунгало в конце дороги. Он отправился пешком – это всего минут десять. Дул ветер, и довольно резкий, но без снега. Он надел теплое пальто, кожаные перчатки, шарф. Сапоги, решил, не нужны, сгодятся ботинки на толстой подошве. Взял сумку и в путь (вот я иду по деревне, сельский врач). Когда шел мимо магазина, ему помахала тень миссис Кейс, и он помахал в ответ. Именно она позвонила ему насчет мистера Эрла. Сосед мистера Эрла забеспокоился и сказал об этом в магазине. Передавать такую информацию кому следует считалось одной из задач миссис Кейс. Кому следует – обычно значило либо Эрику, либо констеблю Хиллу. Иногда она давала знать пастору.

Бунгало были новые, явно послевоенной постройки. Они стояли полукругом вдоль петли, которой оканчивалась дорога (если тебе надо было дальше, ты шел через пустырь по тропинке, выводившей на бристольское шоссе). Каждый дом был оштукатурен с каменной крошкой, перед ним – маленькая лужайка, и еще одна сзади, только и места, что сесть и уставиться на сохнущее белье. Тут не услышишь играющих детей. Муниципальная собственность, почти все жильцы – люди на пенсии, некоторые очень старые.

Мистер Эрл жил в доме номер три. Эрик позвонил в дверь. Никто не открыл, и он заглянул в окно гостиной. Занавески были полузадернуты, свет в комнате не горел, но он увидел мистера Эрла в одном из двух кресел. Постучал по стеклу. Мистер Эрл медленно поднял голову. Он сумрачно кивнул, но не сделал попытки встать. Эрик двинулся вокруг дома. Бывшему фермеру садик с единственной чайной розой, с кустом черной смородины и сараем-пристройкой, должно быть, кажется недоразумением. Задняя дверь не была заперта. Она вела прямо на кухню. Он подал голос:

– Мистер Эрл, это доктор Парри!

Кухня была в мерзком состоянии. Он прошел в гостиную. Там стояла стужа. Он раздвинул занавески.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Что вы тут делаете? – встревоженно спросил мистер Эрл. Показалось, он успел забыть про лицо в окне.

– Один ваш сосед подумал, что вам, может быть, плохо.

– Мне не плохо.

– Да?

На нем была пижама, поверх пижамной куртки – рубчатый джемпер с заплатами на локтях. Левая ступня была обута в шлепанец, но правая – голая. Эрик снял пальто и повесил на спинку другого кресла. Опустился на одно колено.

– Можно я гляну?

Он мог, если надо, надрезать штанину ножницами, но ткань висела свободно, и он сумел поднять ее, не задевая ногу. Голень спереди и с наружного бока была блестящая, ярко-розовая и в пузырях.

– Заснул, как балбес, перед камином, – объяснил мистер Эрл.

– Перед этим? – спросил Эрик, кивком показывая на двухстержневой электрообогреватель с выдернутым штепселем, стоящий по другую сторону от маленького очага.

– Да, он самый, – сказал мистер Эрл.

– Когда это случилось?

Фермер пожал плечами.

На кухне Эрик поставил чайник. Вынул из раковины тарелки и кастрюлю. Снял пиджак, закатал рукава рубашки. Вымыл руки, вытер чистым платком. (Айрин следила, чтобы в верхнем ящике всегда был запас; он, заключая брак, видел в этом одно из его ожидаемых преимуществ.) Потом вернулся в гостиную.

– В больницу вы бы поехали?

– Никакой больницы, – отрезал мистер Эрл. – Попадешь – не выйдешь.

– Я ждал, что вы так ответите, – сказал Эрик. – Сильно болит?

Мистер Эрл состроил гримасу. Его боль – его дело.

Эрик открыл сумку. Вынул пинцет и ножницы, стерилизовал их на кухне кипятком, вернулся и начал обрабатывать ожог, удаляя омертвевшую кожу и часть пузырей. Действовал быстро. Два-три раза старый фермер дернулся, Эрик просил прощения. Он старался понять, в каком мистер Эрл состоянии. Он, ясное дело, чрезвычайно крепкий человек. У многих в таком возрасте, с таким ожогом, в таком холоде развилась бы гипотермия. Опасность, конечно, представляла инфекция, но признаков ее почти не было. Не холод ли помог? Он промыл поврежденный участок водой с йодом. Забинтовал ногу марлей, наложил сетчатый бандаж. Измерил давление. Пониженное, но не катастрофически. В сумке у него была склянка с жидкостью из дома Питера Герни. Либо это, либо аспирин. От аспирина, подумал, толку будет немного. После небольших уговоров («Вы же не хотите, чтобы я вызвал скорую, правда?») мистер Эрл глотнул из чайной ложки. Несколько миллилитров, не больше.

На кухне Эрик заварил чай, затем поискал в шкафчиках, что тут имеется съестного. Нашел банку запеченной фасоли, банку мозгового горошка, банку пудинга с говядиной и почками. Разогрел половину пудинга и выложил в миску. Посидел с мистером Эрлом, пока он ел.

– Как сейчас себя чувствуете?

– Ничего, хужее бывало.

– По-маленькому хотите?

Да, он хотел. Эрик принес пустую молочную бутылку, и мистер Эрл налил ее до половины. Несчастный сморщенный фаллос…

– А теперь давайте в постель.

Чтобы довести его коротеньким коридором до спальни, понадобилось десять минут. Комната была голая – ничего на стенах, никаких фотографий на комоде. Никаких детей, никакой жены. Очень это горько – быть до такой степени одному? Предстоит ли ему, Эрику, это узнать? В спальне стояла высокая старомодная кровать, она естественней смотрелась бы в старом фермерском доме, чем в современном бунгало. Эрик стал искать чистую пижаму, выдвигая ящики комода. Нашел. Куртка – ладно, но штаны надо поменять. Он с этим справился, хоть и был послан к чертовой матери. Упрятал фермера в постель, что стоило обоим немалых усилий. Задернул занавески, оставив несколько дюймов, чтобы на большие красные ладони мистера Эрла легла полоска белого дня.

– Часов в пять придет патронажная сестра, – сказал он. – Миссис Драйздейл, она вам понравится. Сделает перевязку и даст вам еще раз поесть. Не надо ее стесняться. Я зайду завтра утром.

Он собрал свою сумку, надел пиджак и пальто и вышел наружу. Не следовало ли все-таки настоять на больнице? В каком состоянии у него сердце? Так или иначе, человек на седьмом десятке, разумеется, вправе отказаться от лечения. Если умрет в своей постели, что из этого? Он сделал для него все возможное. По всему миру сегодня умрут, может быть, сто тысяч человек, так что фермер не отправится в путь в одиночку.

Пока он шел по дороге, начал падать снег – большие хлопья, гонимые ветром. Хороший снегопад сейчас – и дороги очень быстро опять станут непроезжими; но не успел он дойти до магазина, как снег перестал. Он вошел внутрь и заговорил с миссис Кейс. Попросил ее собрать небольшую коробку для мистера Эрла – то, что, она знает, он любит и что легко готовить.

– Запишите это на мой счет, – сказал он.

Она утвердительно качнула головой.

– Очень хорошо, доктор.

Никакого «счета» у него тут не было. Миссис Кейс этого не одобряла – могло вести к неприятным ситуациям, – но для доктора, так и быть, сделает исключение. Мужчин она считала мало что понимающими, а мужчин важных, образованных – понимающими меньше всех.

Она достала из-под прилавка картонную коробку.

– А как миссис Парри? – спросила она.

Он кивнул. Он изучал вереницу консервных банок на полке в глубине магазина. Вчера вечером, когда он уже пил третью или четвертую порцию, позвонил отец Айрин. С ней все в порядке. Ей, как Эрик и думал, не повезло с поездом. Какие у нее планы, он не спросил и ему не сообщили, и только после разговора он осознал, что ему так толком и не известно, где она. Вроде бы не у родителей, если он не упустил чего-то, а упустить он мог. Разговор окончился серией замешательств; каждый из двоих выкладывал свое молчание, словно карту в игре. Впредь, по всей вероятности, ничего из этого они поминать между собой не будут.

– Жива-здорова, – ответил он миссис Кейс. Взял банку острого индийского супа маллигатони.

– И это тоже на мой счет, хорошо?

Когда она первый раз проснулась, комната была не комната, а пейзаж, рассветное озеро с туманом над водой. У письменного стола перед пишущей машинкой сидел ее отец в красном кардигане, который она ему связала (на это ушли месяцы). Он курил, смотрел не столько на нее, сколько на дверь, или, может быть, вообще не смотрел ни на что толком. Думал, вспоминал. Зачем он пришел? За ней? Она знала, что это не сон, потому что чувствовала запах его сигареты.

– Папа?

Он повернулся к ней и улыбнулся.

– Возвращение человека-невидимки, – сказал он.

Когда проснулась второй раз, в комнате было светло, униформа на двери уже не висела, и другая половина постели была холодная. Она лежала укрытая до подбородка и смотрела на афишу фильма «День, когда загорелась Земля».

НЕВЕРОЯТНОЕ сбывается. НЕВОЗМОЖНОЕ становится фактом. НЕМЫСЛИМОЕ осуществляется. Этот фильм делает тебя очевидцем самых поразительных событий завтрашнего дня!

Там были кадры из фильма: напряженный разговор мужчин, толпа, жадная в оставшиеся часы до любых удовольствий, Эдвард Джадд в главной мужской роли, наклонившийся поцеловать Джанет Манро.

Спустила ноги с кровати. На ней была ее комбинация. В комнате стоял холод, впрочем, не такой, как на ферме. Она чувствовала себя и ужасно, и хорошо, в голове и муть была, и ясность. Опустила взгляд на розы своих колен. Один план – она вынесла его из сна в явь – был такой: вернуться на ферму и проглотить все таблетки, какие найдутся, запить любым питьем, какое есть (сидром?). Но во сне ящик для белья был набит таблетками; наяву она знала, что их не хватит. Чтобы надежно, надо самое меньшее двадцать штук секонала, примерно две тысячи миллиграммов (откуда она знает дозу? от кого-то, с кем танцевала в клубе?). Если проглотить все, что есть, добавить полпузырька аспирина из ванной и где-нибудь спрятаться – в яблочной комнате, в сарае, – то, может быть, и получится, но, скорее всего, найдут, откачают все из желудка и отправят домой. Или пошлют к отцу? Как легко это себе представить! Первый день в отделении.

Она встала, покачнулась, выправилась и подошла к окну. Под ним была плоская крыша ванной этажом ниже. Приложив усилие, сумела поднять скользящую раму. Высунулась наружу, смахнула рукой намерзшую корку с пятнышками сажи, зачерпнула обеими ладонями более чистый снег и прижала к лицу, не отпускала, пока не стало больно.

– Если делать, то как следует, – сказала она, обращаясь к отпечатку своего лица в горстях. – Не наполовину.

Выбросила снег обратно на крышу и закрыла окно. Надела махровый халат и пошла искать свое платье. Оно висело в кухне на спинке стула. Было сухое. От гиннесса на ткани осталось еле заметное облачко. Принесла платье в комнату Глории. Одевшись, села за пишущую машинку. В нее был вставлен чистый лист бумаги. Она смотрела на него, потом подняла руки над клавишами и начала печатать. В лучшие дни в «Городе и графстве» у нее выходило шестьдесят слов в минуту. Печатала с минуту, не больше. Читать, что получилось, не стала.

Вынула из сумочки фото коровы в цветочном венке и вставила под раму зеркала около открытки с голубыми холмами. Вот ради чего, подумалось, она сюда явилась. Привет, пока, привет, пока.

Начинало подташнивать. Она пошла на кухню съесть что-нибудь. Нашла коробку крекеров «Риц», сжевала три, выпила кружку воды из-под крана и вышла на улицу. Только дойдя до Брансуик-сквер, поняла, что забыла у Глории свою кроличью шапку, хотя чем больше она об этом думала, тем вероятнее казалось, что оставила ее в «Пау-вау». Почему-то это ее рассмешило. «Беги, кролик, беги, кролик, беги, беги, беги!»[72] Пожилая женщина, идя навстречу, поджала губы и бросила на нее быстрый взгляд, где чудилось что-то птичье.

Пересекла вереницы угрюмого транспорта, дошла по Юнион-стрит до арок разбомбленной церкви Святого Петра. В кафе около рынка заказала сэндвич с сосиской и кофе со вспененным молоком. Когда принесли, выпила кофе, но сэндвич оставила нетронутым под сложенной салфеткой. Она сидела на табуретке у окна. На кухне звучало радио – военный оркестр. Марш из «Разрушителей плотин»? Она зажгла сигарету, развернула платок, где покоилась, как в гнезде, последняя таблетка нембутала, посмотрела на нее, подумала и завернула обратно. Этим утром голосов не было. Попробовала их нащупать, но место, где они обретались, было выскоблено и немо. Они что, все свое дело сделали? Подготовили почву для чего-то нового? Не об этом ли приходил сообщить отец? Она оглядела кафе – в нем сидело еще четверо-пятеро. В какую минуту просишь помощи у чужого человека? И у которого из чужих? У того, кто больше смахивает на тебя? Или меньше?

В конце Корн-стрит была телефонная будка. Рита прошла через рынок. В будке стояли двое, парень и девушка, очень юные. Казалось, они поют в трубку. Выйдя, обошли ее каждый со своей стороны, чуть невежливо, но ей не было обидно. Девушка оставила в будке запах духов – что-то необычное, новое, слегка дымное, чем ей самой в ее возрасте душиться поздно. Она нашла в сумочке номер, записанный на автобусном билете. Подняла трубку, опустила монетки в щель и набрала номер. Когда миссис Болт ответила, она спросила, нельзя ли соединить ее с доктором Миклосом, но миссис Болт продолжала говорить, как будто настоящую миссис Болт заменили какой-то имитацией. Несколько секунд молчания, а затем снова: «Двенадцатого января, в субботу, врач на вызовах – доктор Парри». Голос продиктовал его номер. «Тринадцатого января, в воскресенье, врач на вызовах – доктор Миклос…»

Прослушала это еще раз, а затем позвонила доктору Парри. Была мысль попросить к телефону Айрин, но, когда он взял трубку, она не смогла ничего сказать вообще.

– Алло… Алло?

Его дыхание, ее. Она повесила трубку, вышла из будки и направилась к старому мосту, перекинутому через гавань. На середине моста подошла к перилам. Внизу вода замерзла намертво. Баржи с дымящимися трубами стояли схваченные льдом (впрочем, они всегда, как ни посмотришь, стоят на месте). Две серебристые чайки вышли было на середину льда, но затем со злобными криками резко взлетели. Накатывали конькобежцы, трое со стороны Редклиффа, руки у каждого сведены за спиной, согнутые тела таранят воздух. Не походило на гонки, но двигались они быстро, враскачку, вровень, плечо к плечу, долго скользили после толчка, лица смазаны, нечетки, замутнены холодом и скоростью. Вдруг она услышала звон коньков – будто бренчат шпоры! Пронеслись под мостом, и она содрогнулась, внезапный трепет падения, схватила с судорожным вздохом перила и почувствовала, как по животу остро полоснула тень их езды. Еще с минуту стояла там прикованная, лицо белело, как странный цветок, руки в перчатках не отпускали железо перил. Потом, словно уже ранена, словно уже течет кровь, прошла остаток моста. Вокруг нее город жил своей деловой жизнью, день развертывался как большой прейскурант. Даже иные из маленьких темных церквей были выставлены на продажу. Их кости напитала река, и они слишком много всего повидали.

Пришли скауты. У них были салазки, которые они переделали в сани с сиденьем и местом для ног. Ни волчьих, ни медвежьих шкур – но имелись одеяла, кусок клеенки, красная подушка из скаутской хижины. Их вожаку было семнадцать. Ясные зеленые глаза, лицо будущего кардинала, или любимого всеми командующего элитным полком, или просто хорошего человека. Он представился как Орландо. Говоря, он краснел. Айрин и воспитательница пришли от него в восторг.

Детей по-быстрому запихнули в пальто. Сани подтянули к переднему крыльцу. Пятеро мальчиков, держа постромки, ждали ее и Орландо. Воспитательница (без пальто) стояла на крыльце, ветер, налетая порывами, сдувал с ее груди пепел. Она крепко обняла Айрин.

– Будете нас помнить, будете, золотце?

Айрин вдыхала ее запах. Чужое тело, комья и тяжи, ужасающая мягкость… зверь из сновидения, которого надо умилостивить песнями и молчанием, злая колдунья, обернувшаяся немолодой женщиной с плохими сосудами и с неким неизбывным горем, на которое ты вольна не глядеть. Айрин уселась в сани. Ее укрыли одеялами и клеенкой. Она укутала голову платком. Помогая ей, Орландо старался смотреть в сторону, мог лишь мельком скользнуть по ней взглядом зеленых глаз. Потом отошел и, взявшись за постромку, стал шестым везущим. Трое справа, трое слева. Налегли, сани дернуло, нос саней слегка приподнялся, и они пришли в движение.

– До свидания, золотце! – крикнула воспитательница. – До свидания!

Дети громко прощались и махали ей, их взгляды расходились веером, как будто отправлялась в путь дюжина саней, иные по воздуху.

Пересекли лужайку, проехали под крыльями кедра. Спаниель скакал следом, пока его не позвали. Где-то очень далеко прозвонил колокол. Была середина дня. Стеклянистый перемежающийся солнечный свет, быстро летящие снежные облака. Мальчики прилежно тянули сани, большей частью молча, хотя изредка Орландо вслух задавал направление или указывал на препятствие. Шли бодрым шагом. Кое-где бежали трусцой, вероятно, удовольствия ради. Им, подумала она, приятно, что они оказались нужны. Двигались по снежной целине. Если кто-нибудь оступался, другие дружелюбно подтрунивали. Кругом была открытая местность. Невысокие меловые холмы, темные полосы леса, усыпанного снегом. Ей хотелось спросить, далеко ли ехать. Но им пришлось бы остановиться и обратить на нее внимание, а потом снова трогаться в путь. Да и какая разница – далеко или нет? Ей некуда было спешить. Она знала, что означает то письмо, хоть и не сказала матери об этом твердо. Какие тут могли быть сомнения? Она возвращалась в неудачу и к тем унылым оправданиям, что неудача породит. Она видела их двоих, себя и Эрика, по разные стороны кухонного стола, вглядывающихся во мрак самих себя, чтобы сказать то, что не имеет уже особого значения. Это, думала она, неизбежно. Так бывает у людей – у людей в их положении. И что-то постыдное тут вдобавок: вляпаться в то, о чем раньше они подумали бы презрительно или с содроганием, как о болезни, не обсуждаемой за столом, о болезни, которая может постигнуть других, но уж никак не нас…

Один полоз наехал на что-то скрытое под снегом, и сани покачнулись, как гребная лодка, затем выправились и двинулись дальше. Один чейн – это двадцать два ярда. Снег есть вода, снежные фигуры – водные фигуры. Они везли ее, ее верные мальчики, словно она была императрица, властительница чего-то и ныне значимого. До чего же это странно, подумала она и откинулась на спинку, положив ладони на жаркий живот и вбирая в себя мгновение как дар.

Он поговорил по телефону с патронажной сестрой. Было два звонка от пациентов. Потом кто-то позвонил из автомата, позвонил и молчал, хотя явно был на проводе. Подумал – может быть, Айрин? Это выбило его из колеи, опять внушило неуверенность.

Он съел свой экзотический суп (чем, собственно, маллигатони отличается от томатного? да ничем практически). День загустел. Он курил. Налил себе и выпил на два пальца виски из бутылки, которую купил в магазинчике около амбулатории (в окно соседней аптеки ему помахал Тилли). Ощущения накатывали и уходили. То он был сам не свой от желания, от потребности прижаться губами к жаркому телу – не так уж важно, чьему – и уничтожиться. То, полминуты спустя, являлась мысль об отце, а потом о мистере Эрле, а потом отголосок сновидения этой ночью, где Айрин, необъятно беременная, стояла в детской и хохотала как сумасшедшая. Уйма скверных снов последнее время, и порой думалось – уж не хочет ли он на самом деле, больше всего остального, просто освободиться от них и от того, откуда они растут, обрести не только покой, но и невинность?

В гараже с третьего раза машина завелась. Дал ей несколько минут холостого хода, после этого сдвинул рычаг у колена, чтобы изменить подвеску. Машина приподнялась. Невольно улыбаешься, когда это происходит: умная техника. Вышел открыть ворота гаража, а затем медленно стал выезжать на свет, глядя, как свет перемещается вверх по капоту, словно счищая темноту. Двинулся по дороге на второй передаче. Перед выездом на главную крутой подъем, и он обеспокоился из-за тормозов, будут ли держать, но машина справилась, машина надежная. Проехал в сторону Бристоля одноэтажный автобус, почти пустой. Он вырулил на главную. Там на вид довольно чисто, но он решил не разгоняться выше тридцати. Незачем испытывать судьбу.

Впереди возник темный силуэт, который оказался всадником – вернее, когда он приблизился, всадницей. Он дал широкий вираж. Обычно они поднимают хлыстик в знак признательности – но не эта. Поглядев в зеркальце, он увидел, что это девица, которая была у него в гостях, пришла со Стрэнгами. Не красавица, даже не миловидная, но лицо запоминающееся. Сисси? Касси? Сидела с идеально прямой спиной. Явно ездит верхом большую часть жизни. Горе лисице, за которой она погонится.

Не у них ли Фрэнк, интересно? Судя по всему, он очень много времени проводит сейчас у Стрэнгов – преданный оруженосец и вероятный наследник бизнеса, флиртующий с унылой женой, угождающий старику. Элисон говорила, что он всегда, отправляясь к ним, надевает шейный платок, потому что у Эдварда Стрэнга к этим платкам слабость. Ей пришлось показать Эрику, как их повязывают, потому что он понятия не имел.

Проехал амбулаторию, проехал разбросанные там и сям дома (здесь и не деревня, и не город), дальше снова между полей. Пока все нормально. Снег не шел. Земля была укутана, погружена в сновидения под волнистой белизной. Теперь по обе стороны тянулся лес. Вниз под гору до поворота. Боковую дорогу не расчищали, но лунного цвета снег был на ней утрамбован, и кто-то посыпал его мелким красноватым гравием. Перед поворотом на первую подъездную он снизил скорость до пешеходной, увидел багажник машины Элисон, проехал дальше и крадучись свернул на вторую; остановился на своем обычном месте напротив белых металлических ворот гаража.

Большой дом выглядел запертым на зиму, он словно ждал появления теплым майским утром некой жизнерадостной семьи. Он заглушил мотор, вышел и встал, прислушался. Порыв ветра принес звук сирены из карьера. Его всегда удивляло, что после сирены никогда не бывает слышно взрыва и не чувствуется сотрясения воздуха или почвы. Он не мог этого объяснить. Часто замечал за собой, что ждет сотрясения.

Пошел в обход дома. Снег был местами расчищен, и в том, что осталось, виднелись следы сапог, ведущие в разные стороны. Бассейн не прикрыли, хотя, пожалуй, стоило бы. Снег лежал в нем неравномерно. Шале-раздевалка смотрелось игрушкой, сувениром из Швейцарии. Он поднялся по ступенькам к стеклянной задней двери и наклонился, вгляделся. Комната не была освещена, дорогая мебель плавала в полумраке. Он постучал, выждал, постучал еще раз. Через десять лет, подумал, или через пять ничто из этого ни малейшего значения не будет иметь, нам и вспомнить-то будет трудно. Он попробовал открыть; было не заперто. Стряхнул с ботинок снег и вошел.

– Элисон?

Закрыл за собой дверь и продвинулся глубже в комнату. Он не домушник, он врач. И не проделал ли утром примерно то же самое в бунгало мистера Эрла?

В комнате, как всегда, было слишком тепло. Как медик и как, в некотором роде, социалист он этого не одобрял. Но приятно все же – отдых от бесконечной борьбы с холодом, никак эта чертова зима не уймется. На секунду-другую дикая мысль: растянуться на софе и вздремнуть. Она увидит его спящим, как Златовласку, и разбудит поцелуем. (Хотя это, конечно, из другой сказки. Медведи не целовали Златовласку. Что они с ней сделали у себя в доме – с одинокой малолетней обидчицей?)

На столике не было ни бокалов, ни немытых кофейных чашек. Журналы – «Сельская жизнь» – лежали аккуратной стопкой; пепельница была пуста. Он опять позвал ее по имени, но прозвучало приглушенно: он так пустил имя плыть по смягченному теплом воздуху, будто знал, что, играя в некую странную игру, она стоит по ту сторону закрытой двери в коридор. Невозможно было представить, что она забыла про назначенную встречу. Ведь это она ему позвонила, ее инициатива. Хотела поговорить как следует… хотя, возможно, это были его слова.

Подняться в спальню? Он знал дорогу, чего уж там. Пришлось бы, однако, пройти через эту закрытую сейчас дверь, а почему-то он этого не хотел. Вернулся к стеклянной двери в сад (по этому ковру можно ходить совершенно беззвучно) и посмотрел на шале-раздевалку. Открыл дверь и снова вышел на холод, затворил дверь за собой. Спустился по кирпичным ступенькам и поднял взгляд на окно спальни. Занавески были задернуты. Его удивило, что он не заметил этого, когда подходил. Или они не были тогда задернуты?

Над голыми деревьями в конце сада переполошились из-за чего-то, что они видели, а он нет, грачи. Он начал чувствовать себя идиотом, втянутым в непонятную игру. В доме он расстегнул пальто; теперь опять застегнул. Решил, что надо уехать – безотлагательно, быстро и тихо. Уехать и побыть там, где можно это обдумать – это чувство, которому он еще не подобрал названия.

Дойдя до угла дома, увидел свою машину – bleu nuage, почти цвет сумерек, лишь ненамного светлей. Еще три шага, и он встал. Ворота гаража были открыты. Внутри, без всякого сомнения, черный блеск и большая серебристая решетка «зодиака».

– Добрый день, Парри.

Каким-то образом за спиной у него оказался Фрэнк. Эрик обернулся.

– Добрый день, Фрэнк.

На нем была боевая гимнастерка, камуфляжные штаны. В опущенной левой руке он держал, покачивая, длинный лук. В правой – стрелу.

– Приехали повидать Элисон?

– Да. Она звонила в амбулаторию. Вчера, насколько я помню.

– Возможно, нездорова.

– Что с ней?

– Вы же врач, а не я.

Посмотрели друг на друга. Фрэнк улыбался. В гараже, в узком промежутке между машиной и стеной, какое-то движение. Оказалось – Джон, их отпрыск. Вышел из гаража с крикетной битой в руке. Мужчины смотрели на него.

– Я тут думал, – сказал Фрэнк, – как с вами быть. – Он поднес стрелу к луку, вставил тетиву в прорезь. – А потом Джону пришла в голову светлая мысль.

– Если Элисон нет дома, – сказал Эрик, – у меня есть другие пациенты.

– О нет, она дома, – сказал Фрэнк. – Моя жена дома. Она просто не хочет вас видеть. Больше не хочет. Вы думали, вы ее знаете? Зря вы так думали, точно вам говорю. Может, думали, что и меня знаете, умник вы наш. А суть-то в том, Парри, что вы гнида, и этот маленький спектакль поможет вам усечь, что ширинку надо держать застегнутой.

Он поднял лук.

– Пьяный вы, что ли? – спросил Эрик.

Он знал, что не пьяный, но какие-то слова надо было произнести. Его жизнь вошла в полосу под названием Хаос, но в Хаосе тоже есть свои правила, своя проформа.

– У этой стрелы, – сказал Фрэнк, – боевой наконечник. Оленя валит за шестьдесят ярдов. А между нами сейчас сколько, пять? Так что стоять тихо-спокойно и смотреть спектакль.

Подросток приблизился к «ситроену». Подошел с водительской стороны, постоял пару секунд, глядя на машину не без восхищения даже, а потом поднял биту и хряснул. Ветровое стекло вдребезги.

– Осторожней с осколками, – сказал Фрэнк. – Хотя у нас же тут врач, конечно.

Подросток двинулся вокруг машины. По каждому окну лупил битой. Когда высадил заднее, Фрэнк сказал:

– Ну, это точно шестиочковый.

Покончив с окнами, парень разбил фары и задние фонари. Перешел к корпусу. Два, три, четыре удара по капоту. Сталь сминалась, как бумага. Он дважды саданул по крыше, и тогда отец велел ему прекратить.

– Придется купить ему новую биту, – сказал Фрэнк. Потом сыну: – Посторонись маленько, а то он решит, что ты мозги ему хочешь вышибить.

Эрик двинулся к машине. Открыл водительскую дверь и рукой смахнул осколки стекла с сиденья в углубление для ног. Не смог сразу найти ключ; потом отыскал его и запустил мотор. Перекрутился, чтобы смотреть в дыру на месте заднего окна. Поехал задним ходом, очень аккуратно, будто давая показательный урок, будто снимаясь в государственном учебном фильме про задний ход. При каждом движении ощущал и слышал стекло под собой. Он знал, что они смотрят, и важно было на них не оглядываться. Выехав на дорогу, начал говорить с самим собой – сущая галиматья. Она испугала его, и он перестал. Добрался до главной дороги, повернул на нее. Вместо внутренних запахов салона – табачного дыма, кожи сидений – его остро проскваживал ветром наружный мир. Он стал разгоняться, и воздух понесся так, что лицу мигом сделалось больно. Правая ладонь, он почувствовал, была мокрая. Бросив взгляд, увидел, что она рассечена и кровоточит, кровь извилистой струйкой текла по запястью и темными каплями падала на колени. Пассажирское сиденье все было в осколках – диковинный трон. Показалась встречная машина. Когда проезжала мимо, и водитель, и пассажир повернулись, уставились. Автомобиль-призрак с призраком за рулем! А вдруг его пациенты? Он не разглядел их толком.

У ворот какой-то фермы остановился на обочине, вышел и присел на корточки у водительской двери. Прижал ладони к лицу – и вспомнил про порез. Теперь наверняка вся щека в крови. Пришла мысль про девчонку на лошади: будет ехать сейчас мимо, посмотрит с огромной высоты вниз и увидит его, скрюченного мужчину с вымазанным кровью лицом. В этом возрасте она может еще воображать, что способна выбирать себе мир обитания. Помощи она ему не предложит.

Он поискал по карманам сигареты. Нашел и зажег от прикуривателя в машине. После того что сотворил парень, удивительно, что столько всего еще в ней работает. Докурил до половины и бросил себе под ноги, на темный лед. Поехал дальше. Надо успеть до полной темноты свернуть с главной. Другого плана, кроме как вернуться в коттедж и спрятаться, у него не было, но, когда проезжал мимо неосвещенной амбулатории, он вдруг четко осознал, что ему делать. Правый поворот, потом еще один правый, минута езды мимо желтых окон раннего вечера – и на двор перед большим серым каменным домом. Это здание с островерхими фронтонами и арочными окнами, должно быть, в прошлом стояло наособицу посреди ухоженного участка, но сейчас довольствовалось одинокой вишней, унылой, как нашлепанная девочка, в углу бетонной парковочной площадки.

Он остановил машину там, где было поменьше света, и сидел некоторое время, стараясь овладеть собой, прекратить это невыносимое погружение в плоть, в безмыслие. Потом вышел и направился к подъезду. Дом был поделен на квартиры. Он позвонил в квартиру верхнего этажа. Когда дверь открылась, его лицо, онемевшее от холода, не было способно ни на улыбку, ни на какое-либо выражение вообще. Его приветствие прозвучало так, будто его хватил инсульт.

– Входи, – сказал Габби.

Он посторонился, а затем повел Эрика вверх по лестнице, легонько касаясь его спины дружеской рукой. В квартире они прошли в кухню-столовую. Дом, судя по всему, был старый, но начинка – вполне современная. Габби выдвинул стул в торце обеденного стола и усадил на него Эрика. Принес свою врачебную сумку. Порез – на возвышении большого пальца руки – был рваный и на удивление глубокий. Габби обработал его и перевязал. Смотреть, как он действует, примечать мелкие отличия было интересно. Из углового шкафа он вынул два стаканчика. В каждый налил на дюйм бесцветной жидкости из бутылки без этикетки.

– Давно обещал тебя угостить.

– Сливовица?

– Да.

Выпили. Эрик все еще был в пальто. Он снял с него осколок ветрового стекла и положил на стол. Рассказал Габби, что произошло и почему. Габби слушал, не перебивая. Кончив, Эрик пошел по второму кругу – более пространно, более раскрепощенно. Упомянул о своем отце. Упомянул о паре практических вопросов (он по-прежнему был на вызовах). Имени Айрин не произносил, хотя казалось, что говорит именно о ней. Спросил, можно ли переночевать.

– Само собой, – ответил Габби. Сказал, что спустится и накроет чем-нибудь машину Эрика. В подвале ему отведено место, и там у него есть кусок брезента, достаточно большой, он думает. Потом пойдет в амбулаторию – за домом начинается тропка, ходу всего несколько минут – и заменит сообщение на автоответчике.

– Ты это умеешь? – спросил Эрик.

– Честно говоря, – сказал Габби, – я-то миссис Болт этому и научил.

Он долил Эрику и вышел из квартиры. Эрик продолжал вытаскивать из пальто осколки, острые стеклышки. Он, подумалось, неделями будет ими сорить. Где ни сядет, что-нибудь после себя оставит – достаточно, чтобы человек уколол палец.

Каждые семь-восемь секунд его посещала фантазия о том, как он убьет Фрэнка Райли и его сынка, укокошит их монтировкой, оставит трупы валяться на их дорожке. Потом, вероятно, пойти в дом и расправиться с Элисон. Она предала его – и ради чего? Ради теплого жилья? Ему живо представилась кровь, проступающая через ее прическу. Вообразил и вновь содрогнулся. А потом увидел себя лежащим на столе у Севена с невынутой стрелой в груди. Как любопытство его взыграет – боже ты мой! Он нарисовал себе трогательную сцену на кладбище: Айрин с ребенком, держась за руки, стоят перед поросшим травой холмиком. Но все фантазии были кратки; едва им предавшись, он тут же их исправлял. Реальность сейчас была более выносима, чем ее альтернативы.

Он осушил стаканчик. Напиток был злой, минеральный на вкус, чуточку медицинский – казалось, его гонят не столько из плодов, сколько из косточек. Он начал обращать внимание на обстановку. Он не первый раз был в этой квартире – он помогал Габби вселяться, – но впервые теперь увидел ее, когда все расставлено и разложено по местам. Никакого холостяцкого беспорядка, никакого въевшегося запаха жарки. Кремовые стены, голубые занавески, лампа с желтым абажуром. На деревянном полу два турецких ковра хорошего качества. Полка с книгами на двух языках, а рядом с ней картина: дом с карнизами и ставнями, не английский. И, наконец, обеденный стол – большой, возможно, антикварный, накрытый, словно алтарной тканью, толстой крахмальной скатертью. Четыре стула по одной стороне, четыре по другой, стул в дальнем торце и стул, на котором сидел он. Десять. Для Габби? Для Габби, который живет так тихо? Для кого они, все эти стулья?

Он спустился из своей комнаты попрощаться. У него была его сумка, у него был портфель. Мать сидела в своем закутке. Он подошел к ней поцеловать – она уклонилась.

– Если ты вдруг надумаешь подышать сельским воздухом… – сказал он.

Она кивнула.

– Твоему отцу в Бромптон на следующей неделе ехать.

– В Бромптон?

Он подумал о Бромптонской оратории[73], о Бромптонском кладбище.

– К врачу.

– Хорошо бы ты дала мне знать потом, как прошло.

– Он боится, – сказала она, – но не хочет показывать.

И тут, будто в пьесе, он вошел, легок на помине. В руке держал наручники. Взял Билла за левую ладонь, защелкнул одно кольцо вокруг его запястья, а другое нацепил на потертую кожаную ручку портфеля. Продемонстрировал маленький ключик.

– Я бы советовал проглотить, – сказал он и опустил ключ Биллу в нагрудный карман пиджака.

– Спасибо, – сказал Билл.

Было шесть часов вечера. Он предполагал отправиться минимум два часа назад. Причиной отсрочки, казалось, была вся его прошлая жизнь, его связь с этими людьми, с этим домом. Впрочем, неважно. Он получил портфель. Он получил то, за чем приехал. По правде говоря, он намного, намного больше получил. Если будет время, он позвонит Рите с Паддингтонского вокзала. Обронит парочку намеков, подразнит ее. Интересно, когда там закрывается цветочный киоск? Явиться на ферму с таким букетом роз, какого она в жизни не видела.

– А Чарли где? – спросил он. Чарли должен был подбросить его до вокзала.

– Причесывается, – сказал отец не без издевки.

– Он скоро облысеет, – заметил Билл.

– Ничего подобного, – сказала его мать. – Какую чушь вы оба несете.

Колин вкатил столик на колесиках. Второй круг ранней вечерней выпивки. Подняли стаканы к губам, как чужие друг другу люди в баре.

Вошел фланирующей походкой Чарли. Ему слышались, возможно, аплодисменты или смех. Взял у Колина стакан и выпил, что в нем было, как воду.

– Готов? – спросил он.

Пришло время. Билл повернулся к отцу.

– Пока, папа.

– Пока, Билл.

Из-за портфеля он не мог, однако, обнять отца. Улыбнулся матери, но постарался не думать о ней. Казалось невероятным, что когда-то он в ней жил, плавал в ней, во мраке ее тела.

– Берегите себя, – сказал он.

– Не ждите меня, ложитесь спать, – сказал Чарли.

Братья вышли на слабо освещенную площадь.

– Может быть, мне надо было дать что-то Колину? – спросил Билл.

– Рукой, что ли, его удовлетворить?

– Я про деньги.

– А у тебя они есть?

Они сели в машину и поехали в Сохо.

– По глотку на дорогу, – сказал Чарли. – Прикрой цепочку рукавом пальто.

Он помог Биллу это сделать, и они поднялись по лестнице.

В клубе некто с лицом развалины поцеловал Чарли руку, посмотрел на Билла, на портфель, на пальто, ухмыльнулся и попробовал подмигнуть, но лицо вышло из послушания, и он выдал всего лишь тик, малярийную судорогу. Пропустили по две порции. Сегодня был другой бармен, и он наливал честно. Когда стали спускаться на улицу сквозь розовую обшарпанность лестничного пролета, Чарли шел впереди, проверяя, нет ли грабителей.

В машине зажгли свежие сигареты.

– Я вот что тебе скажу… – проговорил Чарли, но продолжения не последовало – ни когда въезжали на Чизикский путепровод, ни даже потом, когда Лондон начал растворяться в темных складских дворах, в расширяющихся промежутках между натриевыми фонарями.

– Я очень удивлюсь, – сказал Билл, – если окажется, что тут Паддингтон.

– Я тебя доставлю домой, – сказал Чарли. – В поезде какой-нибудь клумник[74] тебе перочинным ножиком кисть отхватит.

Билл кивнул. Это представлялось возможным. Джин уютно обволакивал его, печка грела на полную. На некоторых участках дороги стекло окна подрагивало, на других, более ровных, стояло смирно. Проезжали сплошные ряды маленьких кирпичных домов. На перекрестках свет разливался большими лужами. Крупные дорожные знаки показывали на запад: сколько докуда миль, дороги класса B, близость собора.

В бардачке нашлось полбутылки бифитера.

– Мы только пригубим, – сказал Чарли.

Где-то слева – аэропорт. Билл стал высматривать огни кружащих самолетов.

– «Харрикейн» или «спитфайр»? – спросил Чарли.

– «Харрикейн», – ответил Билл.

– Второй модификации?

– Естественно.

– Несмотря на сомнительные топливные баки?

– Дело житейское.

– Ты бы в асы мог выбиться.

– Ты тоже.

На какое-то время они вновь обрели свой мальчишеский способ разговаривать. В двенадцать и десять они видели себя заложниками, юными пленниками опасного иностранца и женщины, с которой он делит постель и секреты. У них были шифры, они передавали друг другу предупреждения, порой крались ночью по большому дому на поводке луча от фонарика. В поисках чего? Еды, оружия, признаков секса… Правды об отце? О себе?

После Мейденхеда дорога выпрямилась. Машина пропарывала темноту.

– Повидаешься с Ритой, – сказал Билл. И засмеялся: выглядело нелепостью.

Чарли потянулся за джином.

– Зачем оно нужно? – спросил он.

– Что – оно?

– Супружество.

– Ну, на это есть ответы, – сказал Билл. Он взял у брата бутылку, обтер горлышко и глотнул.

– Я вот не из тех, кто женится, – сказал Чарли.

Из каких Чарли, если не из тех, они никогда не обсуждали. Чарли существовал; у него были свои интересы; у него была пурпурная машина. Человек с лицом, похожим на раздавленную розу, поцеловавший ему руку в баре, называл его Карлоттой.

– Мне иногда кажется, – сказал Билл, представляя себе Риту за чтением романа о марсианах, прислонившуюся спиной к «рейберну», лицо спокойное, словно она серьезная сестра Риты, танцевавшей под радио, – что сейчас я хуже ее знаю, чем раньше. Понимаешь меня?

– Чем раньше, когда она была просто для переспать.

– Ее отец пытался сжечь свой собственный дом.

– Наш, может быть, успешно сжег парочку.

– Там не в страховке было дело. Своего рода протест.

– Ну, гражданин имеет право сжечь собственный дом. У нас Англия.

– Похоже, не имеет. Он в дурдоме сейчас. Постарайся не упоминать об этом, когда вы увидитесь.

Безлюдное здание городской администрации в Слау; правый поворот близ Таплоу. Езда сквозь Рединг потребовала сосредоточенности. Билл тоже сосредоточился, хоть и был не за рулем. Миджем, показалось, эвакуирован. С ревом пронеслись через Тэтчем.

Неведомо где они остановились отлить в темноту. Машина тихонько пофыркивала у них за спинами. Поехали дальше. Бутылка опять перешла из рук в руки. На пять минут или на полчаса Билл заснул. Проснувшись, захотел поднять руку и почесать себе ухо, но цепь не дала. Он выругался, потом засмеялся.

– Тебе свой собственный клуб надо открыть, – сказал он.

– У папаши, думаешь, много денег осталось?

– Спроси его, – сказал Билл. – В клубе больше смысла, чем в моих начинаниях.

– Но это же твои начинания, – сказал Чарли. – Мне казалось, я доходчиво это объяснил.

Дорога была обсажена деревьями, а потом деревья кончились. Время от времени на повороте фары прочесывали какое-нибудь поле. Промахнули мимо дома, крытого соломой; он был выкрашен в розовый цвет, над трубой вился дым. Биллу пришло в голову, что можно бы и снять наручники. Где они ни едут сейчас – Уэссекс, меловые холмы? – тут, конечно, неоткуда взяться клумнику с перочинным ножом.

Заговорили о грядущем. Оба, оказалось, не верят в летающие автомобили.

– Во что ты веришь? – спросил Билл.

– В наслаждение, – сказал Чарли.

– Потому что твоя жизнь вся из него состоит?

– И мы станем вегетарианцами. Все как один.

– Надеюсь, что нет, – сказал Билл.

Они не могли вспомнить, проехали ли через Марлборо. И не были вполне уверены, что все еще едут по A4. Дорога стала уже, тут и там на ней языками лежал снег.

– Да нет, мы не заблудились, – сказал Чарли. – Мы по-прежнему держим путь на запад. Это по звездам видно.

– Да нет там никаких звезд, – сказал Билл.

Они ехали уже не один час. Очередная «житан» из пачки. Вымахнули на гребень холма, на который поднимались, толком не сознавая того. Дальше левый поворот – Чарли свернул.

– Так лучше будет, – сказал он. – Конец объезда.

Дорога пошла вниз. Она была ýже предыдущей.

– В следующий раз мы тебе сошьем у мистера Ненцеля костюм, – сказал Чарли. – Мужчина без костюма…

– У Ритиного врача, – сказал Билл, – тоже, я думаю, могут быть цифры на руке. Он начал мне однажды про эти дела. Мы в гостях были.

– Они сбривали у женщин волосы, – сказал Чарли. – Потом, после. И делали из них носки для экипажей подводных лодок.

– Это правда?

– Набивка для матрасов, судовые канаты. Вообрази, сколько волос уйдет на канаты для одного корабля.

– Нет, – сказал Билл. – Не буду воображать.

Часы в машине были совмещены с тахометром. Билл наклонился посмотреть, который час, и в этот момент машину повело в сторону. Она завалилась на бок, а потом на крышу. Звук, отчасти из-за воплей братьев, был громкий; потом все утихло. Лежали вместе на теперешнем полу машины. Минута, другая. Билл открыл глаза. Этот новый мир не поддавался осмыслению. Что-то тяжелое лежало поперек груди, оказалось – рука Чарли. Откуда-то свет. И непонятный тикающий звук, сильный запах бензина. Что-то не так с левой скулой, что-то нехорошее с правым коленом. Он проверил подвижность. Одна рука была свободна. Она помахала ему, как машут марионетки. Другая стиснута – или не стиснута, а поймана в какой-то капкан, в ловушку, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить. Он позвал Чарли по имени – ответа не было. Он зашевелился, начал бороться. Больно, но деваться некуда. Нашел дверь; она не открывалась, заклинило. Нащупал кругляш стеклоподъемника. Окно открылось снизу вверх. Он выполз на снег. Одна фара еще горела. Очень медленно встал. Портфель болтался на запястье. Он не мог вспомнить, куда отец положил ему ключ. Свободной рукой обыскал себя и нашел его в нагрудном кармане. Ковыляя, выбрался на освещенное место и попытался отстегнуть наручники. Ключ не подходил. Он был либо от других наручников, либо вообще от чего-то другого. Отец ошибся – или это шутка его такая.

Встав на четвереньки, запустил руку в машину. Когда коснулся ступни Чарли, она дернулась. Начал подтягивать его к окну. Чарли вопил, но Билл тянул его и тянул. Он не знал, что еще делать; думал, машина может взорваться. Вытащил ступни, потом ноги. Будто коровьи роды, подумал он, веревка нужна, чтобы принимать. Когда выволок целиком, потащил по снегу под луч горящей фары. Она постепенно меркла. Сквозь ее свет Билл разглядел деловитое начало очередного снегопада. Он сел на снег рядом с поваленным дорожным знаком, вероятно, предупреждавшим, что дорога закрыта.

– У нас авария, – прохрипел Чарли. Холод, похоже, оживил его, но сесть он не пытался.

– Послушай, – сказал Билл, – нам нельзя тут оставаться.

Он встал на ноги. В колене пульсировала боль, в щеке тоже. Он увидел, что нет одного ботинка. Вернулся к машине, опустился на колени у открытого окна и шарил, пока не отыскал. Надев ботинок (пальцы слишком окоченели, чтобы шнуровать), обнаружил, что Чарли стоит, слегка покачивается и разговаривает сам с собой.

– Мы какую-нибудь ферму найдем, – сказал Билл. – Деревню.

Чарли держал что-то на ладони, похожее на зубы. Двинулись обратно вверх по дороге, по которой ехали под гору. Чарли наваливался на Билла. Хныкал. Каждые десять шагов останавливались передохнуть. Казалось, они не продвигаются вовсе. Из-за чего-то – может быть, просто из-за характера своих травм – они забирали влево. Прошли сквозь полосу деревьев. Когда оставили их позади, начались сугробы, и стало ясно, что они уже не на дороге. Самое разумное – повернуть назад – почему-то было немыслимо. Все, чему следовало произойти, должно было произойти впереди, в сером безлюдье, в которое они углублялись. Биллу подумалось, что он, может быть, тут и умрет, прикованный к портфелю, полному денег, подле собственного брата. Какой-нибудь уилтширский фермер заметит необычную суету воронья, перепилит цепочку, закопает трупы на поле, а «ягуар-и» спрячет у себя в сарае.

Местами снег доходил до середины бедра. Они выдвигались в открытое море. Усилия – невероятные. Чарли сникал, начинал валиться, может быть, терял сознание. Билл орал на него, расталкивал. Чтó он ему орет – сам не знал. Несмотря на холод, его прошибал пот. Он прочесывал свой ум в поисках того, что помогло бы держаться. Деньги давали ему десять шагов, Рита еще десять, ребенок еще пять. Мелькнула мысль оставить тут брата. Обвинить его никто не сможет. И не узнает? Потом он нашел в себе гнев и подбросил его в топку; судя по всему, у него был запас, нечто данное по праву рождения, часть достояния взрослого мужчины – этот террикон притупленных желаний. Билл усердствовал за обоих, портфель казался трупом животного, прицепленным во исполнение какого-то проклятия, древнего наказания; а другой рукой он стиснул талию брата. Вдруг поле встало перед ними снежной наклонной стеной в три их роста. Она светилась. Билл, отдуваясь, разглядывал ее. Показалось, он знает, что это такое. Тряхнул брата, и они с натугой начали подниматься, будто против тяжкого прибоя. Наверху увидели рельсы – двухколейный путь, – а на отдалении мигал сквозь толщу падающего снега зеленый огонь семафора.