– Нет!! – завопила она, услышав телефонный звонок. Потом бросилась к аппарату, как будто не схватишь сразу – и он безвозвратно куда-то канет.

Голосов не было, вышли размяться. Начали, общаясь между собой, изощренно друг друга титуловать: господин командующий эскадрильей, герр профессор. Они знали, что берут верх. Ночь принесла им большой успех. Предвкушали следующую.

– Мокрая ферма, – сказала она.

– Привет, Мокрая ферма.

– Билл!

– Не разбудил?

– Середина дня, – сказала она. – Или как?

– Здесь – так, – сказал он. – Ты ничего?

– Ничего, – сказала она. – Ты где сейчас?

– В Риджентс-парке. Только что из зоопарка. Кажется, был там последний раз в восемь лет.

– Они тебя не забыли?

– Думаю, забыли, но я был в террариуме, по тамошним не поймешь.

– Кто тебе больше всех понравился?

– Не знаю, кого предпочесть: лопастеносного хамелеона или парусную ящерицу.

– Мило, – сказала она. – Я бы не прочь туда.

– Я бы хотел тебя сводить.

– Вчера вечером свет отключился.

– В Лондоне тоже, – сказал он. – Мы сидели вокруг стола и соображали, у кого разделочный нож.

– Я ни фонарь, ни лампу не могла найти.

Он сказал ей, где они.

– Я знаю, – сказала она. – Теперь-то светло. Я нашла. Ты едешь назад?

– Не сегодня, – сказал он. – Я еще с ним не побеседовал. Его трудно изловить.

– Как парусную ящерицу.

– Скорее как лопастеносного хамелеона.

– Ты сбежал от них сейчас?

– Решил пропустить первые три-четыре приема напитков. Как там Тедди?

– Я машу ему в окно, а он машет мне. У него штаны мешками обвязаны.

– Молоко забирали?

– Я видела вчера, как он грузил фляги на трактор.

– Хорошо. Как бык поживает?

– Скучает по тебе.

– А что с погодой?

– Небо как раскаленная вскрытая раковина, – сказала она.

– Что?

– Это я в твоей книжке вычитала, – сказала она. – В одном романе на полке в кабинете.

В трубке раздались гудочки. Она услышала, как упала монетка.

– Еще раз загудит, и я потопаю, – сказал он. – Мелочь на исходе.

– Значит, сегодня тебя не ждать?

– Если я уеду, не побеседовав, вся поездка теряет смысл. Постараюсь завтра во второй половине дня вернуться. Самое позднее в воскресенье. Сможешь выдержать?

– Выдержу, куда мне деться-то. Как братец?

– Чарли? Невозможен. Несет всякую ахинею.

– Хотя на самом-то деле ты очень даже рад его повидать.

Он засмеялся.

– Да. Рад, как ни странно.

Оба умолкли. На заднем плане, как шумящая раковина, восьмимиллионный город.

– Ты точно ничего? – спросил он.

– Кошка куда-то пропала.

– Ходят истории, – сказал он, – про то, как кошки сосут молоко у коров. Встают под выменем на задние лапы. По-моему, старый Ричи мне говорил.

– Значит, скорее всего, вранье, – сказала она.

– Скорее всего.

Снова гудочки. Наскоро попрощались, перебивая друг друга. Ей показалось, она слышит автобус. Потом связь прервалась, и она положила трубку. Постояла у письменного стола, руки на животе. Ей тревожиться надо из-за того, что он не растет, или радоваться? Спала она в этот раз на софе. На одном ее конце – скомканная постель. На полу пепельница, почти пустая пачка «эмбасси», лампа из кухни, роман («Жюстин» Даррелла), который она начала читать в половине второго ночи, когда во всех лампочках, будто они крикнули хором, вспыхнул свет. Перед камином защитное кольцо, которое она себе сделала: манометр наддува, отцовский цейсовский фотоаппарат, набор таблеток из бельевого ящика, ее вязание, снимок коровы в венке, два августовских номера «Фермерского еженедельника» за 1961 год. Не очень-то все это ей помогло.

Поднялась в спальню. Открыла гардероб и начала пересматривать вещи, сдвигая вешалки по металлической штанге. Выбрала платье из ангорской козы и красной шерсти, под него взяла розовую креповую комбинацию. Достала чистое белье, пару зимних чулок; затем стянула с себя и бросила на пол все, что на ней было, и облеклась в прохладу новой одежды. В ванной накрасилась. Там от холода изо рта выдыхался пар. Вставила сережки (лепестки из стразов вокруг крохотных пурпурных аметистов). Из коробки на гардеробе – пришлось встать на стул – вынула свою кроличью шапку. Надела пальто и застегнула до подбородка. День уже выстраивался как воспоминание. Посмотрела на будильник у кровати, посчитала в уме и решила, что если напрямик через Парри, то успеет на поезд в середине часа.

В кабинете, где камин еле теплился, подняла с пола голубой треугольничек дексамила и проглотила с холодным чаем. Завернула в платок и опустила в сумочку две таблетки нембутала. Фотографию коровы – тоже в сумочку рядом с библиотечным абонементом. Стала рыться в столе в поисках денег и нашла три фунтовые купюры под обложкой в конце молочного журнала. На кухне открыла топку «рейберна» и всыпала что оставалось в ведерке. Надела сапоги и перчатки. В сетчатую сумку положила туфли на низком каблуке. Когда открыла переднюю дверь, от жгучего морозного воздуха перехватило горло, и она закашлялась. Отдышавшись, двинулась через сад, вышла через калитку с застрявшей в снегу открытой створкой в дневное сияние поля. Там виднелись следы – ее собственные вчерашние и другая цепочка, которая тянулась по снегу как-то неуверенно, с запинкой, виляла и блуждала, словно некое слепое существо находило и теряло запах. Но животное было двуногое и в сапогах. Айрин? Кто еще отправился бы через поле? Айрин вернулась! Айрин стояла у фермерского дома, стучалась в дверь бог знает как долго, но ей не открыли (жена фермера лежала на софе в отключке).

Она пошла по полю широкими шагами, верхи сапог терлись об икры сквозь чулки. Ей представилось, что снег вдруг окрашивается кровью – каплями, а там и сгустками. Коттедж из сада при нем выглядел ровно так же, как вчера: безжизненность, все окна темны. Постучалась в заднюю дверь, подергала ручку. Переместилась к кухонному окну, прильнула к стеклу лбом. Конверт по-прежнему на столе, но сейчас рядом с ним пустая бутыль. Она там была? Вроде бы нет, хотя вчерашний день казался бесконечно далеким, а ее вчерашнее «я» – младшей сестрой, которой еще предстояло узнать, почем фунт ночного лиха.

Оглядела, сколько могла, плиточный пол. Никто на нем не лежал. Всмотрелась в дверной проем между кухней и гостиной. Постучала, не снимая перчатку, по стеклу пальцем, подождала. Дексамил начал действовать, потянулись первые волоконца. Несколько часов голоса будут дохлые, будут валяться навзничь беззвучно, хоть и с раззявленными ртами. Они такого не любили (свои понятия о достоинстве) и потом на ней отыграются, но это будет потом. Когда отступила от окна, оно сделалось зеркалом. Ухватило ее – без неласковости, насколько возможно без нее ухватить: фигура в саду на белом фоне зимнего дня. Нет, с Айрин все хорошо. Айрин в ней не нуждается. Айрин где-то на юге, теплый ветерок колышет белые занавески, слышен стук теннисного мячика…

Обогнула дом и вышла на дорогу. Снег оттуда счистили в глинистые канавы по обе стороны. От холода заслезились глаза, и она встревожилась, что тушь потечет. Хотя какая разница.

Она позвонила родителям из учительской. Ее окно выходило во дворик. Железный столб, утоптанный снег. Трубку взял отец. Сказала ему, что случилось с поездами. Объяснила, насколько сама понимала, где сейчас находится.

– Нечего им было из Гилфорда выезжать, – сказал он.

Передал трубку матери, и Айрин объяснила все еще раз. Мать спросила, когда теперь ее ждать.

– Я думаю, я просто вернусь в коттедж, – ответила она. – Мне кажется, так будет лучше. Обсудим все это с Эриком.

– Твой папа был в ярости.

– Правда? Я не хотела вас огорчать.

– Само собой, мы огорчены.

– Мне очень жаль, – сказала Айрин. Надеялась, набирая номер, что их голоса ее подбодрят, но теперь подумала – зря им тогда сообщила, не надо было. От воспоминания о том своем утреннем звонке у нее вспыхнули щеки. – Возможно, я погорячилась, – сказала она. – Это всего лишь письмо.

– То есть, может быть, не было того, о чем ты подумала?

– Я не знаю.

– В супружестве бывают перепады, Айрин. Не все мужчины как твой отец.

– Да. Милый папочка.

– И, конечно, брак – это определенные обязательства. Важные обязательства.

– Да.

Поговорили еще несколько минут. Обсудили оставленную в поезде сумку. На ней была бирка с ее именем и адресом, так что она должна вернуться. Прозвучал намек, что, если бы Айрин приехала на Рождество, ничего подобного не случилось бы. Прозвучало имя Вероники. Год за годом родители говорили о ней как о трудном случае. Теперь, похоже, вот-вот начнут ставить ее в пример.

После разговора она стояла в учительской одна и думала: не такое ли чувство будет, когда их не станет, когда она похоронит обоих на церковном кладбище под обстриженными тисами, под башней с часами без циферблата, которые лишь отбивают четверти часа? Эта смесь одиночества и благодарности, едва ощутимая боль безразличия.

На стенах учительской висели групповые летние снимки учеников перед школьным зданием – год за годом, первые казались сделанными в самом начале века. Почему прошлое видится нам более невинным? Потому что тогда не случился еще Берген-Бельзен? Но ведь голод и рабство уже случились. Может быть, мы путаем прошлое с нашим собственным детством – хотя и оно, теряя под стеклом безмятежность, становится не тем, чем когда-то было.

Снег во дворике почти не падал – с полдюжины хлопьев, не больше. Дверь учительской открылась. Обернувшись, она увидела воспитательницу, выпускавшую из ноздрей дым.

– Идемте, золотце, – сказала она. – Мы все вас ждем.

Миссис Болт из глубины ящика:

– Миссис Райли просит соединить с вами, доктор.

– Понял. Спасибо. Соедините.

Он взял телефонную трубку. Звонил ей вчера и дважды сегодня утром. Начал убеждать себя, что она уехала, отправилась переждать остатки зимы в Южной Африке или на Ямайке. И вдруг сама ему звонит, а он не готов, нелепо занервничал.

– Алло!

– Алло, – сказала она.

– Как твои дела?

– Все в порядке. А как твои?

– Тоже, – сказал он. – Все в порядке. Тепло у тебя?

– Да, спасибо. А у тебя?

– У нас кончилось жидкое топливо.

– Вот незадача.

– Да.

Где-то в подкладке ее голоса чувствовалось напряжение, которого, казалось ему, он раньше не слышал. Может быть, ей чудилось, что миссис Болт способна их подслушивать, хотя, насколько он знал, это невозможно.

– Айрин уехала, – сказал он.

– Уехала?

– К своим родителям.

– Значит, ты один.

– Да.

– В эти выходные ты на вызовах?

– Завтра. В воскресенье – Габби. Какая вокруг вас обстановка?

– Ты про снег?

– Да.

– Не так плохо сейчас. Можем ездить туда-сюда.

– Ясно.

– А ты?

– Что?

– Можешь ездить туда-сюда?

– Ну, я на поезде ездил, но теперь дороги, большинство, расчистили. Скользко, конечно, но если…

– Потому что я подумала – вдруг ты захочешь приехать?

– Да? Когда?

– Завтра.

– Завтра суббота.

– Я знаю.

– В какое время?

– Примерно в четыре. Сможешь?

– В четыре?

– Да, – сказала она после паузы.

– Ты уверена?

– Да.

– Хорошо, – сказал он. – Согласен. Нам, если честно, надо поговорить как следует.

– Тогда около четырех.

– Да, – сказал он. – Около четырех.

Она положила трубку первой. Потом он положил свою. В приемной ждали пациенты. Надо просигналить миссис Болт, чтобы послала к нему первого. Он смотрел куда-то сквозь просвеченный лампой воздух. Он никогда не говорил Элисон Райли, что любит ее, – главным образом потому, что никогда не был в этом убежден. А завтра в четыре – скажет? Что его брак рухнул, что все выходит наружу, что им надо собраться с духом, выработать план? Вновь краткая фантазия, будто он властен над ходом событий, – но следом, почти сразу, уверенность, что он вот-вот потеряет все, что есть в его жизни ценного. «Лучше с собой покончить», – сказал он. Иметь такой вариант в запасе казалось важным, хотя почти у каждого из знакомых, думал он, побудительных причин к этому больше, чем у него. Взять миссис Герни, к примеру. Или Габби.

Потянулся к переговорному устройству и щелкнул выключателем.

– Благодарю вас, миссис Болт. Я теперь готов.

Опустил взгляд на стопку медицинских карт на столе. Первой была молодая мама с вечно больным ребенком. Не великого ума женщина. Смотреть за ребенком толком не умеет. Будет сидеть напротив, бледная, испуганная. Дитя будет плакать. В какой-то момент он присядет перед ними на корточки. Мамаша приподнимет детскую одежку, и он приставит стетоскоп к маленькой горячей груди. Дитя заплачет отчаянней, и он прикроет глаза, вслушиваясь в рокот его сердца.

Воспитательница провела ее через обшитую панелями столовую, затем по коридорам без окон они прошли к двери c латунной дощечкой, которая вся была в отпечатках детских пальчиков. Там сидел спаниель, дожидался их. За дверью была классная. Ряды наклонных парт, перед ними учительский стол, два окна, выходящие на просторную заснеженную лужайку, посреди которой распахнул темные крылья кедр.

Дети сутулились за партами. Впереди младшие, на вид лет пяти-шести. В задних рядах подростки. Айрин увидела девочку, бывшую при ней, когда она проснулась. Улыбнулась ей, и на секунду ее обеспокоило, что она не улыбнулась в ответ.

– Добрый день, мальчики и девочки, – сказала воспитательница.

Дети отозвались хором. В классной было холодно, но терпимо.

– Сегодня волнующий день, потому что у нас гостья, миссис Парри. Она ехала мимо нас на поезде, и он застрял в снегу. Миссис Парри гостит у нас, и она любезно согласилась побеседовать с нами. Поэтому сейчас, дети, давайте громко и дружелюбно похлопаем миссис Парри в благодарность за то, что готова уделить нам время.

Дети зааплодировали, младшие – с бешеным энтузиазмом.

– Спасибо вам, дети, – сказала воспитательница. – Достаточно. А теперь миссис Парри скажет нам несколько слов.

Айрин наклонила голову к розовому уху воспитательницы, на удивление маленькому.

– О чем мне им говорить? – спросила она.

Она думала, почитает им что-нибудь по книжке, но книжки не было.

– Вам решать, золотце, – сказала воспитательница, вытряхивая из пачки сигарету. – Просто расскажите им, кто вы есть. Вы для них вестница из большого мира.

Она зажгла сигарету. До чего знаком, должно быть, детям щелчок ее зажигалки! Айрин оглядела класс. Чуть кружилась голова, словно после пары рюмок вермута, хотя утром чай был без того подозрительного налета. Если она упадет в обморок, дети услышат, но не поймут вначале, что произошло. Они сидели, одетые в пухлые вязаные вещи, наклоненные лица были как ладошки. Только пес смотрел ей навстречу.

– Здравствуйте, – сказала она голосом Джойс Гренфелл[68]. – Я страшно рада нашему знакомству.

В задних рядах одна из старших девочек перекинула с плеча на плечо тяжелую косу.

– Я живу на ферме, – продолжала Айрин, – и у нас множество разных животных. Большей частью коровы, и нам нравится давать им интересные клички…

Час она сидела в новом кафе на Бродмиде (стены мандаринового цвета, гнутые фиберглассовые сиденья, юные парочки) и не ела свои макароны с сыром в сухарях. Потом пила в пабе портвейн с лимонадом. С ней заговорил было мужчина, но отошел, когда сказала ему, что портвейн – лучшее средство от тошноты беременных. Сейчас она в тепле, и это чуть ли не самое главное. Два больших кинопроектора «Кэли», запах угольной пыли, звук лентопротяжного механизма. Она глядит в зал сквозь поцарапанное стекло смотрового окошка. На экране Натали Вуд целует Уоррена Битти. Дымный, темный зал не полон, едва половина. Прозвучал сигнал – полторы минуты до пуска второй бобины. Она услышала, как Байрон перешел к дальнему проектору. Ждала, когда появятся предупреждающие точки на верху экрана. Первая точка – включай мотор; вторая – крути.

– Вот, – сказала она, но он и сам видел.

Пошла вторая бобина. Казалось, тут легче легкого что-нибудь сделать не так. Он вернулся к первому проектору и снял с него бобину. Она смотрела, как он работает. Фильм уже видела, не новинка. Он начал ставить третью. Проверил угольные стержни лампы. Хотя курить тут вообще-то нельзя, она выпросила у него сигарету и вновь повернулась к окошку.

В перерыве он свинтил крышку с бутылки рома и налил ей и себе.

– Ну, будем, – сказала она.

Выпили – она жадно, он спокойнее. Он изучающе глядел на нее поверх стакана.

– Ты не представляешь, какой холод на этой ферме, – сказала она.

– Всюду холод, – сказал он.

– Наверняка жалеешь, что ты здесь, а не дома.

– Что не дома? Каждый день жалею.

– Думаешь, вернешься когда-нибудь?

Он пожал плечами. Шел восьмой год, как он в Англии. Последние два он знал, что это навсегда.

– А твой-то где сегодня? – спросил он.

– Билл?

На секунду она вообразила, что он, может быть, про ее отца. Он кивнул; она объяснила.

– Тебе бы с ним бы лучше было поехать.

– Кто-то же должен следить за фермой.

– Это ты за фермой сейчас следишь, Рит?

Она показала ему язык. С полминуты они молчали вместе. В зале звучала музыка. Музыка между сеансами входила в обязанности Байрона. Сегодня это был Чарли Паркер, «Ночь в Тунисе». Он часто выбирал эту вещь.

– Ну, а Глория-то как? – спросила она небрежно, не глядя на него.

Иногда он с ней делился, иногда нет. Зависело, похоже, от того, как в данный момент он на все это смотрит, на них с Глорией, на те прошлые дела.

– Глория нормально.

Она ждала.

– Знаешь, что она затеяла? – спросил он.

– Я ничего про нее не знаю.

– В вечернюю школу пошла.

– Глория?

– Два раза в неделю на автобусе. С полной сумкой книжек.

– Она же не любит автобусы.

– Где-то на краю города. Ни разу не пропустила.

– Ничего себе… – Рита нахмурилась. – …вечерняя школа. – А потом, негромко: – Я рада за нее. – И действительно была рада, хотя картинки очень плохо между собой увязывались. Вот они вдвоем идут домой в таком часу ночи, когда даже соблазнители угомонились и спят, шелестит атласное платье Глории, на ней гусарская курточка с лисьим воротником – подарок одного из постоянных партнеров. И вот тебе Глория на муниципальном автобусе, в салоне суровый желтый свет, она едет с сумкой на коленях в вечернюю школу на краю города. Перемениться, стать другим человеком – это оно и есть? Делаешься тем, о чем все прочие и помыслить не могли, оставляешь их с носом? В дурманном бархате покоев внутри ее головы сонные голоса пошевелились.

– По некоторым предметам идет на высший балл, – сказал он.

– Да что ты!

– Попробует в университет.

– У нее получится.

– Думаешь?

– Конечно, получится.

– По-твоему, в университете пруд пруди таких, как моя сестра?

– Шестьдесят третий год, Байрон. Мир меняется.

– Меняться-то он меняется. Во что превращается – и говорить не хочется.

Она подняла стакан.

– За Глорию.

– За Гло, – сказал он, чокаясь.

Прозвонил звонок: конец перерыва. Он встал, вдруг заторопился. Рита опять повернулась к окошку. Смотрела, как мороженщица не спеша идет в свою комнатку под экраном, задергивает занавеску. Несколько секунд виден был ее силуэт за тонкой тканью, потом свет стал гаснуть, и она пропала.

Последний сеанс кончился, тяжелые двери были закрыты, вечерняя выручка подсчитана, часть мусора из-под сидений убрана (однажды – знаменитый случай – они нашли в бельэтаже ножной протез), и они собрались – Тони, его жена, билетерша, Байрон и Рита – в розовом свете буфета в фойе. Рита отпускала шутки, скрипела зубами и пила джин. Когда, пошатываясь, отлучилась в дамскую комнату, Тони и его жена переглянулись. Тони повернулся к Байрону.

– Кому-то провожать ее на вокзал, – сказал он.

– Мне, похоже? – спросил Байрон.

Все промолчали.

Пошли через Сент-Полз[69] по тротуарам, кое-как отскобленным от снега, с участками льда. Все в этой части города было ему досконально знакомо: тени в дверном проеме, то, как свет фонаря падает на окно четвертого этажа, кто приходит, кто уходит и в какие часы. Он тосковал по новым краям, хотел пройтись в просторном легком костюме по какому-нибудь городу вроде Александрии, где все пышет необычностью, где само небо необычно. Она держалась за его локоть. В ней играла какая-то жилка. Он не знал, что за прихоть у нее на уме, но прихоть точно была.

В начале Портленд-сквер вместо того, чтобы повернуть в сторону Причард-стрит, она потянула его через площадь дальше. Перед ними возник неоновый вигвам, то голубой, то зеленый, то снова голубой.

– Ты смеешься? – сказал он.

– А что, почему нельзя?

– Ты знаешь почему.

– Быстро глотнуть чего-нибудь, – сказала она.

– Ни за что.

– Десять минут. Один последний глоток.

– Ты понимаешь, что значит «нет»?

Она улыбнулась ему, прошла несколько шагов без поддержки и позвонила в дверь. Через продушину под ее ногами сочилась музыка. Открыл молодой человек в замшевом пиджаке. Спросил, состоит ли она в клубе.

– Я тут работала, – сказала она, – а вас не припоминаю.

Протиснулась мимо него и пошла вниз по лестнице.

В клубе было довольно людно, но пока еще не битком. Когда битком, тебе приходилось проскальзывать меж разгоряченных тел, мужские ладони лезли отовсюду. Пройдя через темноту у лестницы, увидела Юджина – он смешивал напитки и поддерживал как минимум две беседы с мужчинами, наклонившимися над стойкой. Она села на край красной скамейки, откуда видны были и стойка, и музыкальная группа.

– Пять минут, – сказал Байрон, нагнав ее.

Подошел к стойке и принес ей полпинты гиннесса. Она вынула из платка в сумке таблетку нембутала и запила пивом. На сцене совсем юная девушка пела «Strange Things Happening Every Day», пела скорее как блюз, чем как спиричуэл. Ее волосы украшал белый шелковый цветок, и голос был для нее слишком велик. Пение сотрясало ее. То ли ее научили всегда выкладываться полностью, то ли она иначе не могла.

Когда Рита отвернулась от нее, то увидела, что Юджин рассматривает ее из-за стойки. Кивок, полуулыбка, и он перевел взгляд на стакан, куда наливал питье. Самообладание! Он, подумалось ей, пополнел. Песочного цвета волосы были сейчас длинней, но их, кажется, стало меньше. Он признался ей как-то раз, что начинал в убогой клетушке; это было в Ирландии, в графстве Корк. Смешней мужчины она не знала. Богатый человек уже, интересно? Клуб всегда будет процветать, он, можно сказать, на буксире у будущего. И, вероятно, Юджин по-прежнему устраивает вечеринки на съемных квартирах для мужчин постарше, для здешних магнатов, респектабельных донельзя, которые, выиграв войну и пережив пятидесятые, хотят развлечений, пока еще есть силы развлекаться. Их с Глорией маленькое шоу всегда шло на ура. Щедрые чаевые! Но когда Глория перестала участвовать (что ей тот тип сказал? кем он ее назвал?), ей пришлось брать в напарницы Айрис или Пегги, и удовольствие пропало. Трезвеешь и видишь, что за дурачье перед тобой. Да и сама была не лучше, дурнее их была. А Юджин? «Мы, девчонки, просто зарабатываем на жизнь нечестным трудом. Застегните пальтишки, холодно, и пошли в „Раммер“[70], угощу вас горячим ирландским тодди».

Сегодня ей было его жалко (в голубом свете бара разве не усталый у него вид, не измученный даже?), но сегодня ей всех было жалко. Любить она его никогда не любила; он смешил ее и досмешил до постели, а она позволила этому быть. Или нет, пожалуй, хотела этого, сказала ему что-то про два одиночества (ага, верно, согласился он, расстегивая на ней крючочки). А дальнейшее – врач, который взял пять гиней за анализ мочи, унылые препирательства о том, кто из двоих виноват, дорога к Нэнни Симпсон – какое все это сейчас имеет значение? Она не пугать его пришла. Посидит минутку, потом подойдет к нему и скажет: «Все это быльем поросло, Юджин, не переживай. Я просто хотела бросить взгляд – сильно ли тут изменилось. Мне снится клуб иногда…»

– Допивай, – сказал Байрон.

Он увидел Энни, жену Юджина. А Рита увидела ее, только когда она выросла над столом.

– Ну и наглая же ты, – сказала Энни.

– Привет, Энни, – сказала Рита. – Ты постриглась, тебе идет коротко.

Энни схватила стакан с гиннессом и выплеснула Рите на колени.

– Не суйся сюда, – сказала она. – Тупая дрянь.

Когда вышли наружу, Байрон сказал ей:

– А чего ты ждала?

– Не знаю, – ответила Рита. – Я забыла, что она такая.

– Ну, вспомнила теперь. Когда у тебя последний поезд?

Она сказала, что не хочет туда.

– Так я и знал, – сказал Байрон.

– Глория же не будет против?

– Глории завтра на работу.

– Я посплю на софе под пальто.

– У тебя что-то дома не так? – спросил Байрон.

– Я беременна, – сказала она. – Не знаю, заметил ты или нет.

Он кивнул. Нет, не заметил. Постояли немного, омываемые неоном. У него не было причин думать, что его сестра обрадуется, увидев Риту Ли, но есть вещи, которых делать нельзя, беременную женщину он поздно вечером на вокзале одну не оставит. Пошли, ходу было всего минут десять. Она болтала, он слушал вполуха. Шел, засунув руки в карманы пальто. Она опять взяла его под руку. Предавалась воспоминаниям. Ну до чего же весело было! Время от времени он чувствовал, что ее пробирает дрожь.

Дом был чуть в стороне от Сити-роуд. Поднялись по лестнице. Он подождал ее наверху, стоя с ключом в руке.

В квартире он позвал Глорию. Ее комната была в задней части дома. Она вышла в серебристо-сером вельветовом платье и черном кардигане. Волосы были повязаны полоской зеленого бархата.

– Опоздала на последний поезд, – сказал Байрон.

– Привет, – сказала Рита. И начала рыдать – маленькие волны, горестные толчочки изнутри, они шли, казалось, почти механически. – Я просто замерзла, – сказала она.

– Замерзла и беременна, – сказал Байрон и ушел в свою комнату в другом конце коридора. Хватит с него, что мог – то сделал.

Глория подошла к Рите, взяла ее за руку и отвела в свою комнату, где горел газовый камин. От стоявшей на столе у окна масляной лампы, сделанной из бутылки, сочился свет на ковры. Она сняла с Риты пальто.

– Энни в меня пивом плеснула, – сказала Рита.

– Ты пошла в клуб? Ты ненормальная?

Рита пожала плечами.

– Снимай платье, – велела ей Глория. – Дам тебе что-нибудь взамен.

В гардеробе она нашла халат из махровой ткани. Рита надела его поверх комбинации. Когда Глория понесла платье на кухню, Рита села на софу перед камином. Над каминной полкой висело круглое зеркало в деревянной раме – видела она его тут раньше или нет? – и под раму была вставлена открытка с морским заливом: синяя вода и голубые холмы. На двери на латунном крючке висела униформа медсестры. На столе портативная пишущая машинка. Над ней афиша фильма «День, когда загорелась Земля».

Она свернулась на софе калачиком. Когда Глория пришла обратно, она почти спала.

– Я тебе чай сделала и тост, – сказала Глория. – Давно ты беременна?

– Тысячу лет, – сказала Рита.

– А по тебе не так уж и заметно.

– Это очень деликатный малыш, – сказала Рита.

Она села прямо, взяла чай и блюдце с тостом. Она была дико голодная. Жуя, рассказывала про Билла, где он сейчас, чем там занят.

– Вы с ним ладите? – спросила Глория.

Она видела Билла один раз, в самом начале. Показалось – странный выбор, но по крайней мере не женатый человек.

– Ладим, – сказала Рита, – правда, иногда у него такой вид, будто он не понимает, откуда я там взялась.

– На ферме.

– Ага.

Глория села на софу рядом с ней. Стали смотреть в газовый камин, на перышки пламени. Вскоре на городских башнях колокола отобьют время.

– Ты, стало быть, фермерша, – сказала Глория.

– Да игра это всего-навсего, – сказала Рита.

– Кончится игра, когда ребенок родится.

– Думаешь, кончится?

– Сама ведь знаешь.

– Ничего я уже не знаю, – сказала Рита. – Ничего. Не должно так быть, согласна? К тому времени, как кто-то родится, я не буду знать, как меня зовут.

– Ты можешь дать ребенку то, чего сама не имела.

– Или то, что имела и имею. Сколько мне выждать, прежде чем поведу малыша в психушку знакомиться с дедушкой?

– Ты просто себя запугала. Все будет нормально, вот увидишь.

– Байрон говорит, ты в вечернюю школу пошла.

– Самое умное, что я сделала в жизни.

– Хочешь быть учительницей?

– Хочу быть женщиной с мозгами.

– Сейчас медсестрой работаешь.

– Да, в больнице.

– Униформа – глаз не оторвать.

– Мне сразу скажут, если что с ней не так. Там строго. Эту неделю я утренняя. Завтра вставать в пять.

– Прости меня.

– Ничего.

– Не надо было мне сюда.

– Да брось ты.

– Ты не сердишься?

– С чего мне сердиться?

– Не знаю. Я везде пятое колесо.

– Я не сержусь, Рит.

– Я всегда могу сделать то, что в тот раз сделала.

– В тот раз?

– У Нэнни Симпсон.

– Ты смеешься?! Не смей, слышишь? Тогда было одно, сейчас другое. Ты замужем сейчас. У тебя муж, у тебя дом. Забудь про то место. И про «Пау-вау» забудь, и про Юджина, и про всю эту дурь.

Она повернулась к ней, стала ее рассматривать, эту подругу свою, которую не видела бог знает сколько. Халат был ей велик. Она сидела в нем больным ребенком, за которым надо ночью приглядывать. Ей очень скверно сейчас? Очень она растеряна? Насколько это серьезно? Крупной ссоры между ними не было. Уже и не вспомнишь толком, из-за чего тогда поругались. Холодок, недопонимание, кое-какая правда в глаза (Глория – Рите). У нее свои неприятности были в то время, свои беды, и не имела Рита права говорить, что понимает вещи, которых она не понимала и понять не могла.

Она убрала с софы блюдце и чашку и подтянула к себе Ритину голову, положила на грудь. До этого бросила шиллинг в газовый счетчик, и с полчаса еще камин будет гореть хорошо. Стала гладить Риту по голове. Ей был знаком ее запах. Начала говорить с ней успокоительно, перешла на тот голос, который с острова привезла. Она помнила, как он нравился Рите, этот язык, наполовину речь, наполовину пение, голос, каким в то давнее время ее успокаивали мама и бабушка. От него сердце бьется тише. Оба их сердца. И у младенца в утробе? Она вытягивала, как яд, холод из Ритиного тела. Чувствовала, как она мягчеет. И сама уже наполовину спала. От газа делаешься сонной, а сколько она в отделении сегодня миль пробегала… Положила голову на подушку. Из комнаты Байрона дальше по коридору доносилось пение Толстяка Домино: «Я хочу проводить тебя домой, прошу, позволь мне проводить тебя домой…»

Чтобы тебя подержали в объятиях. Разве не всем этого хочется? Чтобы подержали хотя бы одну ночь.

Она скользнула дальше в сторону сна, к его безмятежности. Рита свободно обвила рукой ее талию. В вечерней школе в прошлом семестре им показывали слайды разных картин, и на одной, Тулуз-Лотрека, две женщины спали в кровати под теплым одеялом, видны были только их головы, и, хотя они обе были рыжие, она сразу подумала про себя и Риту. Учительница сказала, что они, вероятно, проститутки, но учителя могут и ошибаться.

Его отец стоял в дверях. Билл вылез из постели. Надел поверх пижамы пиджак, стал искать носки и увидел, что не снял их, ложась спать. Отец смотрел на все это. Наконец Билл вытащил из сумки папку и пошел следом за отцом по коридорам ночного дома.

Кабинетов у отца было два, один в подвале, другой на чердаке. Они отправились на чердак. Если придут гестаповцы, или лондонские полицейские из Летучего Отряда, или близнецы Крэй[71] – кабинет на чердаке будет последним оплотом, местом последнего боя, где ты не дашься им в руки живым.

Там стояли серые стальные шкафы и письменный стол на металлическом каркасе; была электрическая плитка, был сейф – этакий неподъемно замкнутый рот. Барная табуретка, стул, обитый красивой итальянской замшей мягкого коричневого оттенка, и еще один стул, похожий на школьный: простая желтая древесина. Маленькое окно, выходящее на зады, смотрело в сторону Бермондси. Что под звездами, что под тучами.

Отец был в халате с персидским огуречным узором, на шее желтый шелковый платок. На ногах черные кожаные туфли, и под халатом, похоже, на нем была та же одежда, что днем. Для тепла он включил плитку. От ее конфорок шел запах некоего надвигающегося электрического бедствия. Отец налил себе и Биллу по стаканчику бесцветного напитка. В пепельнице на столе лежала половинка сигары, и он, бережно размяв, зажег ее от клочка бумаги, который заставил вспыхнуть, поднеся к конфорке. Он спросил, как зовут будущего ребенка.

– Пока никак не зовут.

– Элизабет, – предложил отец. – В честь королевы.

– Да, – сказал Билл. – Возможный вариант.

– Или Уинстон.

– Маленьких Уинстонов сейчас, я думаю, великое множество.

– Может быть, Билл?

– Билл?

– Билл-младший.

– А как бы ты посмотрел, если бы я назвал его в честь тебя? – спросил Билл.

– Ну, для этого, – сказал его отец, – тебе вначале надо мое имя узнать.

– По-моему, я его знаю, – сказал Билл. – Я видел твое свидетельство о натурализации. Оно лежало у тебя в бумажнике.

– Ты заглядывал в мой бумажник?

– Это очень давно было.

Отец кивнул.

– И ты хочешь, чтобы мальчика звали Йожеф Шомодьи?

Услышанное из уст отца, имя взволновало его. Почему – поди знай. Некое соприкосновение с правдой, с историей. Сами эти звуки приоткрыли дверь в некий двор – ровно настолько, чтобы увидеть собравшихся там людей. Затем, к облегчению для Билла, дверь снова захлопнулась.

Выпили. Билл открыл папку. Начал разъяснять отцу план переустройства ангара. Звучало как волшебная сказка – еще бы, в два часа ночи так что угодно будет звучать. Он положил страницу с цифрами перед отцом на стол.

– Ты бы маме это показал, – промолвил отец. – Она ходячий компьютер. Не человек, а Ай-би-эм.

– Хорошо, – сказал Билл.

– Она нездорова.

– Да?

– С чего ей быть здоровой? – Не глядя на цифирь, отец тронул угол листа тупым пальцем. – Тут все сходится?

– Да, – сказал Билл. – Пересчитывал много раз.

– Автоматика?

– По максимуму.

– Как ты к людям относишься?

– К некоторым – хорошо, – сказал Билл.

– А к жене?

– Хорошо.

– Когда ты был маленький… – начал отец. Сделал жест сигарой. И не стал договаривать.

– Ты будешь спящим партнером, – сказал Билл.

– А если проснусь?

– Тебе не понадобится.

– Раз в год можешь присылать мне большой стейк.

– Раз в месяц, если хочешь.

– Я не богач какой-нибудь, – сказал отец, осклабившись.

– Само собой, – сказал Билл.

– Банк тебе что-нибудь даст?

– Если найду, где взять половину.

– Банки, – сказал его отец, – первые ворюги на свете. Запомни это.

Он опять наполнил стаканчики, встал, обогнул письменный стол и прошел туда, где за дверью на полу валялось с полдюжины кожаных портфелей. Выбрал один, стер с него пыль рукавом халата, положил его на стол и расстегнул. Потом направился к сейфу и сел перед ним на корточки. Билл слышал, но не видел, как поворачивается замок. Когда отец поднялся, из каждой руки у него веером торчали пачки наличных. Он положил деньги на стол и вернулся к сейфу. Запер его после того, как сходил к столу четыре раза.

– Брось-ка взгляд, – сказал отец.

Пачки были стянуты резинками. Билл взял ближайшую и пролистал. Это не были новенькие купюры из кассы – это были деньги из кошелька, из брючного кармана, из старого чайника на каминной полке, из-под матраса. Скопленные, сэкономленные, припрятанные, переданные в арендной книжке сборщику, стоящему на лестничной площадке с немецкой овчаркой. На купюрах поновее – молодая королева. Смотрит мимо, оскорблена, губы поджаты.

– Сколько здесь, по-твоему? – спросил отец.

– Не могу точно сказать, – ответил Билл. – Десять?

Отец кивнул. Рад, похоже, что у него есть сын, способный распознать десять тысяч фунтов, когда их вывалили перед ним на стол.

– Клади в портфель, – сказал он.

Билл встал, чтобы этим заняться. Отец смотрел на него, пока он аккуратно укладывал деньги. Они едва поместились в портфель.

– Хочешь от меня что-нибудь? – спросил Билл. – Расписку там?

– Это подарок, – сказал отец. – На подарок какие расписки?

В спальне при свете прикроватной лампы с зеленой велосипедной лампочкой – из тех необычных светильников военного времени «на экстренный случай» – Билл сидел на кровати, положив около себя портфель. Время от времени открывал его и заглядывал внутрь. Деньги являли ему себя, как цветы на закате, как мятые соцветия энотеры на высоких стеблях, распускающиеся тут и там позади шиппона августовским вечером. Он встал, поднял портфель, опустил. Угадай вес, выиграй приз! Он засмеялся – насколько мог приглушенно. На обратном пути с чердака, пока шел по коридору, он боялся, что начнется сеанс отвращения к себе, моральной тошноты. Но ничего не началось; может быть, наоборот, что-то кончилось. Он ощущал полноту жизни. Будь тут Рита, занялся бы с ней любовью. Давненько у них этого не было. Какое у нее будет лицо, когда он покажет ей деньги? Он вообразил (еще один приступ сдавленного смеха), что показывает деньги быку. Засунул портфель под кровать. Запереть бы дверь спальни для полного счастья – но не было ключа. Погасил лампу и залез под одеяло, стремясь поскорее защититься сном от неопрятных мыслей, способных отравить момент торжества. И, как в прежние дни, когда ложился спать в этом доме, начал шепотом перечислять в подушку названия потаенных рек Лондона. Когда-то он знал все эти подземные реки, но сейчас запнулся на Уолбруке, услышал его гулко журчащий ток, испугался на секунду, а затем отдался ему, позволил нести себя (черные лепестки, маленькие ладошки) туда, где воды ширятся и поднимаются навстречу утру.