Это было то самое викторианское кладбище, где лежал его отец. Он поднимался по склону в поисках могилы, идя дорожками среди теснящихся, почти наваливающихся друг на друга надгробий. Снег сбил его с панталыку. Без него, думалось, он бы нашел. Эти могилы – бледный камень, вокруг ухожено – были военные. Так что же, тут налево? Налево и еще вверх, за деревья? Где-то позади него хоронили горемычное тело Стивена Стори. Он, прежде чем сюда, постоял в кладбищенской церкви, не заходя глубоко. Там очень мало кто был. Мать Стивена, с ней женщина примерно того же возраста, она стояла рядом и иногда принималась ее утешать. Иэн, медбрат из психиатрической. И Ортон, полицейский, он был в гражданском; когда Эрик вошел, он обернулся на звук и кивнул ему коротко. Капеллан говорил нараспев, монотонно, как их всех, должно быть, учат. Прискорбная утрата, полевые цветы, тайна нашей жизни. Никаких попыток спеть гимн. Давно ли сюда начали допускать самоубийц? Или тут всегда был угол неосвещенной земли для викторианских поэтесс, ложившихся в постель со склянкой стрихнина?

Когда вошли носильщики взять гроб, он выскользнул перед ними наружу и пошел к кладбищенским воротам, а за воротами двинулся вверх, ища отца.

Куда кладут Стивена, где тут новые участки, он не знал. Должно быть, вырыли экскаватором, земля мерзлая. Могилы, мимо которых он сейчас шел, с горестными ангелами, с каменными венками и урнами, с каменным плющом, вокруг которого вился настоящий плющ, были из старейших. Он приостановился прочесть дату: 30 марта 1863 года. Почти ровно столетие! Какие в том году были новости? Мы воевали? Когда была Крымская? Раньше? Позже? Внезапно вспомнился учитель в младшей школе, читающий вслух стихотворение Теннисона про атаку легкой бригады и отбивающий ритм той самой линейкой, какой он бил мальчиков по рукам и под коленки.

Дошел до скамьи. Она тоже была в память о ком-то. Смахнул снег рукой в перчатке и сел. Вчера вечером, около девяти, скончался Хью Гейтскелл, лидер лейбористов. Причина смерти была не вполне ясна. Вроде бы плеврит, хотя упоминали также про почки. Пятьдесят шесть лет. Порядочный, принципиальный человек, ему сулили должность премьер-министра. Не во всем был прав (ошибался насчет Европы), но порядочный – отважный и порядочный. «Геральд» вышла с большим заголовком на первой странице: «Мир скорбит». Жена в конце была с ним. Держала, как пишут, его руку.

Он зажег сигарету, но, не успев затянуться, почувствовал, что плачет. Вероятно, по Гейтскеллу, вместе со всем скорбящим миром; но он знал, что есть и другие тени, претендующие на положенную дань расстройства, и понял, что наконец нашел подходящее место. Длилось недолго – короткий шквал, десяток судорожных вдохов и выдохов. Он был удивлен, поражен даже – но и доволен. Когда миновало, воздух стал чище. Он был малость не в себе от недосыпа (все еще в гостевой комнате и понятия не имел, когда это кончится и кончится ли), и несколько секунд он смотрел на себя вдоль дорожки, туда, где за поворотом, неумолчно болтая, исчезал то ли его отходящий дух, то ли некая его отвалившаяся часть, шумная и ограниченная. Пока, старый друг. Не торопись обратно.

Потом чье-то приближение вывело его из забытья. Он вообразил себе колыхание провожающих гроб. Встал и был готов быстро уйти, но увидел, что это всего лишь Иэн, медбрат, поднимается по склону один, тоже с сигаретой.

– Всё уже, да? – спросил Эрик издали.

– Всё, – сказал Иэн, с усилием подходя ближе. – Или почти. Мне-то до конца незачем было.

– Чутко с вашей стороны, что пришли.

Медбрат пожал плечами.

– Мы стараемся, чтобы кто-нибудь от нас был.

– Это правило у вас?

– Официального нет, сколько я знаю. Но без этого запросто могут быть только капеллан и похоронщики.

– Родня не приходит.

– Никому они не нужны.

– Его все же кто-то провожал. Стивена.

– Да.

– Я отца хотел отыскать, – сказал Эрик.

– Он тут?

– Да, умер в шестидесятом. Но тут лабиринт.

– Не нашли, значит.

– Нет.

Они вопросительно оглядели старые надгробья вокруг. Стоять на месте было холодно. Потушили сигареты и аккуратно сдвинули окурки на край дорожки.

– Как вы назад? – спросил Эрик.

– Автобусом.

– Давайте я вас подвезу.

Стали спускаться с горки; город перед ними был похож на поле выжженной стерни.

– Новая машина? – спросил Иэн. Он помнил его «ситроен».

– Да, – сказал Эрик.

Это была «хиллман хаски», машина, считал он, для мелкого бакалейщика. Мотор как газонокосилка, все дребезжало. Одна из его власяниц. Он купил подержанную за тридцать фунтов. «Ситроен» по-прежнему стоял у Габби под брезентом. Отремонтировать, конечно, можно, но только там, где его, Эрика, не знают. Тут ведь не коробка передач барахлит и не дерево на крышу упало. Выглядело ровно тем, чем и было. Может быть, в какой-нибудь гараж в одной из тех частей города, где машинам частенько так достается и никто не будет задавать лишних вопросов.

По дороге говорили про Гейтскелла. Иэн тоже был за лейбористов. Он считал, что партию теперь возглавит Вильсон, но Эрик думал, что, скорее всего, это будет Джордж Браун. С Брауном профсоюзы. Приятно было толковать про политику, безличная страсть давала отдых.

У больницы медбрат вышел, а затем наклонился пожать руку через окно. Эрик смотрел, как он идет к зданию. Иэн ему нравился. Он бы охотно рассказал ему про отца, начинавшего бригадиром пути, объяснил бы или дал понять, что они, с маленькой натяжкой, люди из одного класса, что у них одни и те же классовые враги. Они могли бы, в принципе, подружиться. Но вообразить себе Иэна у них в коттедже в обществе Дакуэртов и лондонских приятелей Айрин! Бедняга будет стоять со стаканом в углу и думать, скоро ли удастся унести ноги, не нанося обиды.

Как обычно, снаружи маячило несколько фигур; пациенты ежились от холода, бесцельно бродили по автомобильной дорожке и по бетонным тропкам вокруг больницы, убивали время. Они-то из какого класса?

Он начал разворачиваться в три приема и, давая задний ход (почему бы аккуратненько не покарябать директорский «вулзли»?), увидел в зеркальце знакомое лицо. Остановился и опустил стекло. Через несколько секунд лицо показалось в окне.

– Вы Мартин, да?

Пациент кивнул. В желтых пальцах он держал коробочку.

– Сможете ей отдать?

– Кому?

– Моей дочке. Вы ведь с ней рядом живете?

– Да. А что это?

– Волчки. Мы их делаем в мастерской деревообработки у мистера Хичкока.

Он протянул ему коробочку через окно. Деревянную, с крышечкой на петлях, очень ладно сработанную.

– Можно посмотреть?

– Если хотите.

Эрик положил коробочку на колени и открыл. Внутри – три симпатичных деревянных волчка. Один был необычный.

– Этот, – сказал Мартин, – когда закрутите, кувырнется на голову.

– Да?

– Надо чуть потренироваться.

– Если они для детей, у них для тренировки уйма времени. Да вы бы и сами могли ей отдать.

– Раз уж вы тут, – сказал Мартин.

На него подул ветер, и он, показалось, пошел рябью, как сухая трава. Его жизнь, подумал Эрик, выхолощена до полной незначимости. Пациент психбольницы; человек, которому ни малейшего удовольствия не дано извлечь из взгляда на свою прошлую жизнь. Но было в слабеньком свете его зимних глаз некое аспидное величие, как будто катастрофа вознесла его в вышину, вычистила его чуть ли не на зависть другим.

После разговора с Ритой на вечеринке Эрик во время рутинного посещения больницы – помня, помимо прочего, слова директора, что хорошо бы он пересмотрел лекарственную терапию Мартина Ли, прекратил его «ночные блуждания», – достал его историю болезни, потертую бумажную папку, куда, похоже, давно никто не заглядывал. Он прочел короткую запись про пожар. Свой собственный дом! Потом, на следующей странице, увидел добавленное чернилами на полях – без даты, без подписи – о том, что Мартин Ли в апреле 1945 года был в составе британских войск, освобождавших концлагерь Берген-Бельзен.

– Что-нибудь ей передать на словах?

Мартин покачал головой.

– Ясно, – сказал Эрик. Положил коробочку на пассажирское сиденье и поднял стекло.