Дождь кончился, и день был для декабря не особенно холодный. Они купили билеты и вышли на перрон. Бристольского поезда ждали еще трое – две женщины и мужчина. На сельский лад покивали друг другу сдержанно, в городе бы не стали. Айрин и Рита сели на скамью. На Рите был ее дафлкот, на Айрин ее дубленка. Всего за неделю, подумала Рита, беременность Айрин стала заметна уже не только если присмотреться, а явственно – по крайней мере когда она без пальто. А у нее самой мало что изменилось. Чуть туговато платье стало в талии, но сильно не жмет. Айрин свою плиссированную юбку заколола большой безопасной булавкой. Посмеялись над этим и согласились, что скоро обеим в мешках придется ходить.

Здание вокзала – красный кирпич и сланец. Из двух труб, явно слишком массивных для такого строения, шел дым от угольной печки в зале ожидания и от печки поменьше в кассе. Они сидели бок о бок, глядя на пустой перрон напротив. Все, что могли сказать друг другу, казалось, исчерпали в коттедже и по пути к вокзалу. Стадию простой вежливости миновали, но пришли ли к следующей?

– Билл поехал к директору банка, – сказала Рита после долгой молчаливой минуты. – Что-то собирается сделать с фермой, но жуткую таинственность развел из-за этого.

– Банки на меня страх нагоняют, – промолвила Айрин. Это была неправда. Она не знала, почему сказала это.

– Видела я его, – сказала Рита. – Директора. Он приезжал к нам однажды на ферму. Старый сухарь, суше не бывает. А ваш муж, наверно, тоже всем этим занимается? Амбулатория – это ведь бизнес, да?

– По-моему, у них в Бристоле кто-то есть, кто за это отвечает. Счетовод. Да и вряд ли там большие сложности. Они же ничем, в сущности, не торгуют.

Еще помолчали. Западный ветер гнал облака.

– Вы наверняка гораздо больше про это знаете, чем я, – сказала Айрин. – Про бизнес.

Она произнесла это бодро, но ощутила диковинный укол стыда.

– Только то знаю, что у них увидела, у Таксы в агентстве. Мама Билла – бухгалтер. Он говорит, это единственное, что она умеет стряпать. Фальшивые цифры.

– Для семейного бизнеса?

– Да.

– Чем именно они занимаются?

– Покупают старые дома и сдают жилье. Билл говорит, его папа целыми улицами в Лондоне владеет. Я никогда с ним не встречалась.

– Даже на бракосочетании не был?

– Мы в Бристоле зарегистрировались в бюро. Были мои девчонки из дома, к Биллу приехал его друг по Оксфорду. В бюро вся процедура – минут пятнадцать. Даже непонятно потом, произошло это или нет. Вот брата его я видела однажды.

– Он похож на вашего мужа, на Билла?

– Ну нет. Чарли плейбой. Или хочет им быть. Он, бывает, звонит, когда надерется. Только что купил «ягуар-и». Пурпурного цвета.

– Боже мой, пурпурного!

– Да, такие дела, – сказала Рита.

Встали со скамьи. Из поездов на этой линии примерно половину сейчас составляли дизельные, но в их случае это был зеленый паровичок, он подъехал громко, взбаламутил воздух и затянул весь перрон дымкой с острым запахом гари. Пройдя по вагону, нашли свободное купе. Сели у окна друг напротив друга. Когда поезд дернулся и поехал, улыбнулись, словно дети, которых на день везут на природу. Медленно, затем быстрее поползла мимо знакомая местность. Луг с двумя лошадьми, заброшенный дом, а теперь далекий вид на юг. Заговорили о железнодорожных поездках – благодатная тема. Айрин начала историей, которую ей рассказал отец: в пригородном поезде в Лондон все постоянные пассажиры знали, что один мужчина перед въездом в туннель обязательно встанет и закроет окно. Если бы кто другой попробовал это сделать, на него бы воззрились.

– И, что самое странное, он был совершенно слепой!

Рита слушала, кивала. Зажгла сигарету. Она не знала, доедет ли до Бристоля без рвоты; если стошнит в туалете поезда, это, возможно, и правильней будет, чем идти там в кино и не выдержать по дороге. Эта неделя была худшая за все время: и тошнота, и головные боли, и усталость. Тогда, почти четыре года назад, эта неделя была последняя. Она честно не могла теперь вспомнить свои тогдашние ощущения, лучше было, хуже или примерно так же. Как такое можно было забыть? Дальнейшее, правда, не забыла, хотя с помощью нембутала и джина иногда пыталась: пятиминутный фильм, первые кадры – неосторожная девица едет в автобусе с дорожной сумкой на коленях. Много брать с собой не нужно было. Ночная рубашка, халат, умывальные принадлежности, смена белья. Юджин – сначала обвинив ее, что решила поймать его в капкан, потом попросив прощения (так прямо и видишь, ищет человек свое лучшее «я»), – предложил ее подвезти, но они оба знали, что ему нельзя так рисковать, нельзя, чтобы его увидели с ней по пути туда. В городе можно многое делать скрытно, но в сельской местности тебя непременно кто-нибудь да увидит. А на Юджине клуб. Плюс, так случилось, брачные узы, и, хотя Энни особых иллюзий на его счет питать не могла, всему есть предел. Была возможность попросить Глорию, но к Нэнни Симпсон посетителей не пускали, поэтому она все равно смогла бы только до ворот. И не махнула ли тогда уже Глория на нее рукой? Что если бы сказала «нет»? Так что она прошла эту милю от автобуса одна: пустые поля, одноэтажные домики, неистовый лай цепных собак. Ни таблички там, ничего. Никаких санитарных машин снаружи. Высокие аккуратно подстриженные живые изгороди. Дорожка посыпана гравием. Ни души, пока не нажмешь кнопку звонка.

Позже увидела в обшитых панелями коридорах еще некоторых – девицы мелькали там ночными бабочками. Там было правило насчет имен; по сути, вообще не полагалось разговаривать. Большой был дом, красивая лестница. Иные из окон витражные: рыцари, драконы. Сама процедура на следующее утро. О том, в чем она состоит, о механике этого дела ей почти ничего не было известно, и она не проявляла любопытства, ограждала себя. Не знала даже, кто ее проводит. Был разговор о врачах, но она ни одного не увидела. Перед уходом несколько минут наедине с Нэнни Симпсон в ее кабинете. Там ты получала от нее кое-что – тампоны, аспирин, наставления. Счет был оплачен до всего, в самом начале. Предпочитали наличные, и Юджин дал ей из кассы. И пешком обратно с сумкой до шоссе, теперь куда медленнее. Когда подошел автобус, шофер бросил на нее взгляд. Об этой остановке наверняка шла слава. В автобусном парке у них, может быть, свое название для нее было, грубое.

Когда подъезжали к вокзалу Темпл-Мидс, она плакала, и Айрин пересела к ней, положила руку ей на плечо. Рита промокнула глаза платком. Спросила, не потекла ли тушь, и Айрин сказала, что нет.

– Просто накатило, голубушка, не пойми что, – сказала Рита не пойми каким голосом.

Спустились на широкий перрон и направились к барьеру. Хлопающие двери. Движение толпы – будто колыхание серого огня. Предъявили у барьера билеты и вышли в город через вокзал. Тут командовала Рита. Улицы давали ей глубокое облегчение, она чувствовала их тягу. Могли сесть на автобус, но решили пешком (не старухи ведь и не больны, просто беременны). Был маршрут мимо «Пау-вау», и она ощутила соблазн. Мимоходом показала бы Айрин, заметила бы небрежно: а вон там я работала. Правда? Ага. Прийти около семи, глотнуть, послушать, как группа разыгрывается. Потанцевать с Глорией, иногда с Юджином, если Энни нет поблизости. Потом быстренько принять в дамской комнате должный вид, глотнуть еще, чтобы тебя хватило на все время, и вперед, шоу начинается…

Кроме как во сне, она давно не видела «Пау-вау», даже снаружи. Неоновый вигвам еще на месте? Сейчас, конечно, закрыто; чтобы натолкнуться на кого-нибудь, надо быть очень невезучей. Ее подмывало, но она опасалась и, где путь раздваивался, выбрала другой вариант, через Бродмид; они шли и заглядывали в витрины новых магазинов. Кто знал эту часть города до войны, тому сейчас трудно было ее узнать. Кое-где что-то осталось, чудом уцелевшее здание, стоящее на краю памяти, человечное и темное. Остальное – стекло и бетон. Костлявые манекены, одетые по-зимнему. Откроешь дверь – внутри ароматный воздух. Слегка возбуждающая атмосфера денег.

Администратор кино стоял без дела у открытой двери. Желтая жилетка, алый галстук-бабочка.

– Привет, Рита.

– Привет, Тони.

Это уже не был, как раньше, кинотеатр премьерного показа. Вечером тут сегодня «Искатели» с Джоном Уэйном. Дневная публика, которую сюда приманивали, была невелика и специфична: пенсионеры, домохозяйки, праздный народ. Показывали европейское кино, в основном немецкое и шведское, где всегда было сколько-то наготы. Показывали фильмы ужасов. Тоже часто не без наготы: прислужницы Сатаны в развевающихся полупрозрачных одеждах. И показывали научную фантастику, где была любовь, но почти не было наготы. Фильмы шли сдвоенными сеансами. Сегодня – «Путешествие к седьмой планете», а следом «Безмолвная звезда». К стеклу кассы Тони или еще кто-то прикрепил вырезку из газеты про «Маринер–2».

Купили билеты и пошли к прилавку, где продавали сладости. Рита купила пакетик-трубочку мягких ирисок в шоколаде. Сеанса ждали всего человек десять. Айрин попыталась их определить. Прикидывала в уме, что могла бы сказать Эрику, какую приготовить для него историю (забавную), но люди не выглядели принадлежащими к какой-либо понятной ей категории. Появился чернокожий мужчина с тяжелым на вид металлическим чемоданом.

– А времени-то в обрез уже, – сказала Рита.

– Без меня не начнется, Рит. – Он посмотрел на Айрин. – Ты с подругой сегодня.

– Айрин – Байрон. Байрон – Айрин.

– Приятно познакомиться, Айрин.

Он торопливо пошел к двери в дальней части фойе.

– Байрон тут киномеханик, – сказала Рита. – Я бывала там у него, в его будке. Это не такое простое дело.

– Туда разрешается?

– Тони не против. И Байрон, в общем, сам себе голова. Хорошего киномеханика трудно найти. Кинотеатры их друг у друга переманивают.

Айрин посмотрела на дверь, за которой он скрылся. Хотелось задать вопрос, но не могла придумать, как сформулировать. Искала слова.

– Я с его сестрой работала, – сказала Рита.

– Везучая вы, – сказала Айрин.

– Я-то?

– Знакомы со столькими… с разными.

– Это точно, – сказала Рита.

Поднялись по лестнице в зал. Билетерша в бордовой униформе показала им их места. Первый ряд балкона. В зале горел свет. Воздух был несвежий: еще не выветрился сигаретный дым после вечернего сеанса. Какой-то старик в их ряду стал разворачивать сэндвичи. Скатертью служила газета.

– Он тут всегда, – прошептала Рита, щекоча дыханием ухо Айрин. – Сейчас рыбной пастой понесет.

Съели по ириске. Айрин посмотрела вниз через бортик балкона. Кое-где шляпы, но большинство мест пусты. Когда глаза привыкли к тусклому освещению, видно, до чего тут все запущено, хотя в прошлом, похоже, это был почти шикарный зал. Красный плюш, позолота. Над экраном лепная лира, с которой еще не облупилась вся золотая краска.

– Еще год – и тут будет бинго-клуб, – сказала Рита.

– Печально, – промолвила Айрин.

– Чего человеку хоцца, то ему и подай, – сказала Рита другим своим голосом, простецким, с северным акцентом.

Айрин откинулась на спинку кресла. Потрогала живот. С булавкой было неудобно. Нужна одежда для беременных. Булавками и выпущенными юбками не обойтись, под конец она может стать необъятной, как некоторые. Они с Вероникой, бывало, играли: засунут подушки себе под школьные свитера и ходят по спальне, жалуясь на спину. Уже тогда, кажется, боялись этого будущего, хотели его окарикатурить – это время, когда не побегаешь. А мужчинам что, им хоть бы хны, у них-то никаких перемен. Костюмы из сержа, фланели, твида. Поезд 8.04 до вокзала Виктории. Пока, папочка; пока, милая.

Свет погасили. Пошла реклама автосалона. Может быть, подумала Айрин, того самого, где Эрик купил «ситроен». Снимали летом, деревья распахивались и запахивались под летним ветром. Потом реклама электротоваров – «пять минут ходу от этого кинотеатра». Что, кто-нибудь кинется наружу покупать предохранители и провода? Напоследок реклама сигарет. Эта сработала. Рита зажгла и выдула дым кверху – к переменчивому свету проектора.

Несколько секунд экран пустовал – беспокойная серость с мелкими вспышками и зигзагами. Айрин ждала в жесткой неподвижности. Как-то раз между Днем победы в Европе и Днем победы в Японии они с Вероникой и их подругой Кэрол пошли днем в хэссоксский[42] «Орион». Вначале показали кинохронику под названием «Конец убийствам» о суде над охранниками концлагеря Берген-Бельзен. Там были кадры из лагеря, снятые, когда туда вошла британская армия. Трупы, наваленные в немецком лесу, как дрова. Большие ящики с обручальными кольцами. В конце фильма британские военные сжигают лагерь огнеметами. Ей было четырнадцать. Тем летом у нее начались месячные, но после фильма она один месяц пропустила. Могли быть и другие причины – еды было не вдоволь, жилось в чем-то даже хуже, чем в войну, – но она решила, что из-за фильма, и до сих пор так думала. Лагерь сгорел, но огонь не мог отменить того, что в лагере произошло. Охранники и охранницы были тупые зверюги, но она знала даже в четырнадцать, что им найдется замена, что нет никакого конца убийствам, что они продолжатся где-нибудь еще, всегда хоть ненамного, но опережая очищающий огонь.

Перед кинокартинами и сейчас иногда шла хроника. Главным образом об успехах науки или о королевской семье; но, когда гасили свет, в эти первые темные секунды она всегда ежилась, боясь увидеть необъяснимое, оглушающее.

Она почувствовала, как Рита берет ее за руку. Позволила ей. Почувствовала, что ей вкладывают в ладонь ириску.

Начался фильм. Она сосала конфету. Расслабилась. Действие происходило в 2001 году. Фантазии мужчин претворялись в действительность – вначале приятным образом. Потом фантазии начали им угрожать. Сотворенные мужчинами красотки устраивали им западни. Появилось чудовище, которому нипочем был их пулеметный огонь. Краски яркие, но смазанные, протекающие за контуры. Лучшие кадры были с летящей в космосе ракетой.

Между фильмами опять появилась девушка в бордовой униформе, выйдя из комнатки под экраном. Перед ней был поднос с напитками и мороженым, его удерживал ремешок, перекинутый через шею. Когда она подошла к балкону, старик, перетрогав на подносе все, купил стаканчик ванильного. Рита купила фруктовый напиток киа-ора. Сказала, в нем витаминов немерено. Во время второго фильма она встала и вышла. Десять минут ее нет, пятнадцать. Айрин отправилась на поиски. Пришлось протиснуться мимо старика. Мелькнуло опасение, что он распустит руки, но он не стал.

Лакированная деревянная дверь дамской комнаты держалась на массивной латунной петле. Пришлось налечь плечом. Внутри свет, отражавшийся от плиток, слепил после темного зала.

– Рита?

Она была в последней кабинке, стояла на коленях. Айрин присела на корточки чуть позади.

– Не надо было сок, – сказала Рита. Потянулась вперед, очередной спазм.

Айрин держала ее голову, глядя на эти в тот раз еще возбудившие ее любопытство волны волос, совсем светлых и медовых.

Вытошнило все до конца. Они привалились к стене кабинки, сидя друг за дружкой вплотную, как на мотороллере.

– Из-за меня и вас затошнит, – сказала Рита.

– У меня это, кажется, пройденный этап, – сказала Айрин.

– Вы с ним разговариваете? – спросила Рита.

– С ребенком? Да нет, пожалуй. А вы?

– Там пока еще мало что выросло, да? Может быть, и ушей-то нет. Когда они появляются?

– Не знаю точно, – сказала Айрин. – Можно спросить у Эрика.

– Наша корова потеряла теленка, – сказала Рита.

– Очень жаль, – сказала Айрин.

– Биллу пришлось с этим разбираться.

– Бедный Билл.

– Да. Бедный Билл. Бедная корова.

Посидели молча. Слышалась, хоть и отдаленно, набирающая силу музыка фильма.

– Ваш друг, – сказала Айрин, – киномеханик…

– Байрон?

– Да.

– Он славный. Дружила-то я больше с Глорией, с его сестрой, но ее я давно не видела.

– Она уехала?

– Нет, просто, по-моему, стала хуже обо мне думать.

– Из небелых людей я разговаривала только с кондукторами автобусов в Лондоне.

– В Бристоле не получится, – сказала Рита. – Компания отказывается их брать.

– Это недопустимо, – сказала Айрин.

– Да, – промолвила Рита, – но что есть, то есть.

– Сестра иногда присылает мне американские журналы. В одном было фото мужчины, который родился рабом, а сейчас женился.

– Этот город, – сказала Рита, – кучу денег нажил на рабах[43].

– Там было про Билли Холидей[44]. Знаете, что она умерла?

– Знаю, – сказала Рита. – Бедная Билли Холидей.

Помогли друг другу встать. Рита умыла лицо над одной из раковин. Постояли бок о бок, глядя на свои отражения в зеркале. На одной кафельной стене висел плакат с Марлен Дитрих в черном костюме и черной шляпе. Она стояла на балконе, позади нее был город – экзотический, освещенный, отвергнутый.

– Уверены, что все хорошо сейчас?

– Полный порядок.

Вернулись в зал. Мимо старика проталкиваться не стали, сели в пустые кресла у прохода. Фильм, который даже вначале воспринимался с трудом, теперь был и вовсе непонятен. То, от чего бежали эти мужчины с дублированными голосами, почему-то все время оказывалось перед ними. Айрин закрыла глаза и увидела на изнанке век остаточный образ экрана – пышная, яркая белизна цветущих гардений. Она забылась сном и проснулась, когда зажегся свет и раздался стук откидывающихся сидений.

В фойе под лестницей был буфет. Там они увидели администратора. Он позвал их глотнуть чего-нибудь. Рита захотела грушевый сидр (его рекламу с глазастым олененком в волшебном лесу тоже показали перед фильмами). Буфетчица, которая была и женой администратора, взяла две бутылочки из стоявших на полках с зеркалами и наполнила два широкодонных бокала. Рита передала один бокал Айрин, другой приподняла.

– Ну, будем! – сказала она.

Через несколько минут подошел Байрон. Жена администратора налила ему мягкого эля. Он отпил, вытер с губ пену, выглядел довольным. Айрин бросила на него взгляд над кромкой бокала. Хотела с ним заговорить, но не могла придумать, что сказать. До Ливерпуль-стрит и обратно, пожалуйста. Администратор предложил сигареты. Байрон сказал, что бобины «Искателей» еще не привезли. Водитель фургона (он назвал имя) лентяй. На него нельзя положиться. С каждой неделей все дольше его ждешь.

– Страна катится к чертям, – сказала Рита со смехом.

– Твоя правда, подруга, – сказал Байрон. Его голос звучал авторитетно.

У жены администратора были накладные ресницы. Волосы – цвета охры. Ей могло быть и девятнадцать, и сорок. Она посмотрела на Айрин и сделала нарисованной бровью и углом рта движение, которое значило что-то не вполне понятное. Мать, увидев, с кем Айрин тут проводит время, никого бы не одобрила. Пятница, разгар дня – а им как будто нечего делать, или есть, но плевать, дела обождут. Стоят себе у стойки и ухмыляются в мягком розовом свете, который почти исподтишка сочится со стены из заостренных ламп в стиле ар-деко.