Билл пересек двор под дождем, идя по лучу своего фонаря. Он проспал лишние полчаса, но темень оставалась нетронутой. Он тянул вполголоса мотив гимна, который они пели в школе, терпя неимоверную скуку воскресных служб. Войдя в доильню, зажег свет. Из двух лампочек загорелась только одна. Среди немногого, о чем мистер Эрл сообщил по своей инициативе, было то, что электричество провели на ферму только в 1955 году.

Он включил вакуумный насос, принес ведро, наполнил его водой с дезинфектантом. Перешел в шиппон и поздоровался с коровами. Они последовали за ним наружу. Два отрезка цепи между шиппоном и доильней ограничивали маленький участок ожидания. Первые две коровы у входа в доильню были те же, что обычно. Они смотрели на него, как соседки, пришедшие попросить взаймы стакан сахара. Дождь одел их в световые костюмы. Они знали свои места в доильне, полностью привыкли к ней уже. Одна подняла хвост и опорожнилась. Другая лизнула на пробу стену доильни. Он вымыл им соски и, сдоив немножко первого молока в кружку, проверил, нет ли комков или чего-то инородного. Приладил стаканы доильного аппарата и встал посмотреть на круговую шкалу вакуумного манометра. Постучал по стеклу, стрелка передвинулась, остановилась. На одну корову уходило минут пять, плюс-минус. Друзилла была в последней паре. Потеряв теленка, два-три дня мычала и, казалось, искала его, но потом вернулась к своему обычному недоброму состоянию, и он берегся ее копыт. Он видел коров с кандалами на задних ногах, не дающими брыкаться. Они переступали, как арестанты. Неприятно было смотреть, хотя он знал, что скажет более опытный человек: мол, скотина не против, она не страдает, она едва замечает. Это тебе не комнатные собачки. Рита с коровами цацкалась, но это Рита. Летом сплела венок из полевых цветов и водрузила на свою любимицу. Корова носила этот венок достаточно долго, чтобы она успела ее сфотографировать одним из отцовских аппаратов (тем, которым он все снимал на войне, в том числе и лагерь, вероятно). Карточку она прикнопила к двери кабинета.

К тому времени, как он после дойки окатил из шланга и вычистил доильню, фонарь ему перестал быть нужен. Строения походили на то, что обнажает на морском берегу отлив. Он взял с обычного места у двери шиппона привязь и крикетную биту и пошел к быку. В это время суток с ним проще. Сумерки скрадывали их встречные взгляды, делали их, возможно, не такими грозными. Он всматривался в быка целую минуту, потом вошел в выгородку и нацепил привязь на латунное кольцо в его носу. Близкое дыхание на тыльной стороне твоей ладони, близкий жар бычьего сердца, работающего на холостом ходу. Он тронул бедро животного концом биты. Бык двинулся на почти негнущихся ногах. Он повел его к коровьему выгулу. Когда они выбивались из совместного ритма, его резко дергало назад, словно он, как воздушного змея, тянул за собой планету. На выгуле коровы деликатно вытягивали клочья из сенной массы. Он ввел к ним быка, оставил в их окружении, отцепил привязь и, пятясь, вышел. Закрыл за собой ворота. Бык стоял, источая свою черноту в воздух, неподвижный, будто поглощенный своей собственной мифологией, обратившийся в базальт, вошедший в колдовской транс. Коровы не проявили к нему видимого интереса. Они не подняли голов и не перестали жевать, но присутствие быка перестроило их мир полностью. Среди них стоял непреложный факт. Факт стоимостью в двести гиней.

– Да трахни же хоть одну, – прошептал Билл.

Он проверил запор на воротах и двинулся к дому, размахивая битой, отрабатывая изощренные крикетные удары под рассредоточенные аплодисменты, прилетевшие из призрачной жары давнего лета. Он был еще молод, но столько уже всего ушло безвозвратно.

В доме он разбил шесть яиц в фарфоровую миску. Посолил, но не поперчил, потому что не нашел перца. Взбил вилкой, сковорода была в раковине, он вымыл ее и поставил на горячую плиту. Кинул на исцарапанную сталь шмат масла чуть ли не со свой кулак. В масле, подумалось, весь секрет. Влил яйца и передвинул сковороду на край плиты. Поискал хлеб во всех возможных местах, но его не было. Была пачка галет. Он видел ее уже, но не помнил когда. Пахли нормально и были еще довольно хрусткие. Помешал яичницу, поднимая сгустки со дна сковороды. За полминуты до готовности перенес сковороду на стол и уселся. Начал есть – вилка в одной руке, галета в другой. С полным ртом потянулся к радио, включил и повернул колесико, переходя с «Люксембурга» на внутреннее вещание Би-би-си. Шел обзор вчерашних сюжетов: «Поларис» вместо «Скайболт»[38], тринадцать африканцев и белый полицейский убиты в Южной Африке, визит Гейтскелла[39] в Москву, красный шпионаж в Германии. Космический аппарат «Маринер–2» вот-вот после ста десяти дней полета подойдет к Венере на самое близкое расстояние. В подвальной квартире в Пимлико пудель Митци погиб при пожаре, причина которого покрыта тайной.

Пришла Рита, и он выключил радио. Она была в пижаме – в его пижаме. Села рядом. Лицо припухшее.

– Голодная? – спросил он.

Положил на галету немного яичницы и дал ей. Она съела и облизала пальцы. Дал ей еще раз то же самое. Доев, она толкнула свой стул назад и пошла наверх. Билл поставил чайник. Вода еще не закипела, когда он услышал, как ее рвет в ванной. Подошел к лестнице и громко спросил:

– Нужна моя помощь?

Через несколько секунд она ответила, что нет.

К середине дня она, похоже, вполне оправилась. Они переоделись в спальне каждый на своей стороне кровати. Большую часть утра беспрерывно лил дождь, но сейчас развиднялось, небо делалось светлей, выше. Билл надел костюм из кардной серой фланели, к нему – чистая, хоть и неглаженая, рубашка, галстук с эмблемой его оксфордского колледжа, серые носки. Рита надела шерстяное платье в серую и бежевую клетку. Платье было из ее прежних, одно из более спокойных. Попросила его застегнуть молнию. Он обошел кровать. Она опустила голову, чтобы он не прижал ей сзади волосы.

– Не могу решить, как мне выглядеть, – сказал он. – Скорее бизнесменом или скорее фермером.

Он объяснил ей уже, куда собирается, но умолчал и о суммах, и о характере просьбы.

– Может быть, лучше зеленый твид, – сказал он. – Донегольский.

Она сидела на кровати, натягивая чулки.

– Донегол, – сказала она, изображая ирландский акцент.

Он заменил пиджак, показался ей. Она кивнула и пошла в ванную подкраситься.

Когда прощались, она протянула ему руку, и они пожелали друг другу удачи. Это была часть игры, про которую он не знал, кончится ли она когда-нибудь. Он не знал даже, что это за игра. С косметикой она выглядела старше. Как обычно, он не мог до конца понять, какие у нее глаза: голубые, серые или даже слегка зеленоватые. Губы она накрасила с особым тщанием. Он нагнулся и поцеловал ее в лоб.

– Спасибо, ваше преподобие, – сказала она.

Отделение банка, с которым он имел дело, специализировалось на фермах и фермерах и располагалось в главном городе графства – на западе, ближе к побережью. Проезжая мимо амбулатории, глянул, не стоит ли «ситроен» Парри, но нет, не стоял. За амбулаторией высились розоватые ободранные крутые холмы, там добывали камень. Дальше плоская зеленая местность, прорезанная речками, ее часто затапливало, там находили убежище летучие мыши, стрекозы и стайки пугливых перелетных птиц. Скрытная, пропитанная влагой земля. Речки кишели угрями, по крайней мере раньше. В музее графства были выставлены ловушки для угрей из расщепленных ивовых веток, все уникальные, как личные подписи.

Он припарковался в центре городка, в конце рыночной улицы. Картонная папка была у него с собой. Он открыл ее, прислонив к рулевому колесу, и окинул взглядом первую страницу. Готовя папку к сегодняшнему, он постарался проявить максимум аккуратности – и все-таки пора, вероятно, разориться на пишущую машинку. У Риты был опыт работы в офисе, там-то они и познакомились. Может печатать, пока ребенок будет спать.

Он приехал минут на десять раньше времени. Подошел к газетному киоску и купил пористую шоколадку. Рядом был магазин мужской одежды, и он постоял перед витриной, жуя шоколад и разглядывая образцы. Уйма вельвета, плотные клетчатые хлопчатобумажные рубашки, практичные дождевики, шарфы. На тонких бечевках летающими тарелками висели три шляпы-трильби. Почти все манекены были одеты как для охоты, или для стипль-чеза, или для ярмарки графства, но один стоял немного в стороне. Судя по шевелюре и по худощавому оранжевому лицу, имелось в виду, что это человек молодой. На нем, помимо прочего, был пиджак, как гласила надпись, «элегантного итальянского покроя» с легкомысленными, но симпатичными пуговицами, с узкими лацканами, за которыми виднелся краешек желтой атласной подкладки. Эта ткань боится колючих растений. В таком пиджаке не пойдешь выгуливать собаку по грязному проселку. Возможно – эксперимент владельцев магазина, предмет их жаркого обсуждения после чтения газет, после беспокойных сновидений с изящными танцами. Сколько в этом городе молодых людей, которых мог бы заинтересовать такой костюм? Куда в нем тут пойти? Но молодые люди сейчас с машинами. Они не обязаны существовать на том же пятачке земли, что их отцы и деды.

Так что – в банк, где за блестящими латунными решетками своих рабочих мест сидели служащие, местные молодые люди обоего пола с хорошими способностями к счету. Скажи им: «элегантного итальянского покроя», и могут покраснеть. Там был небольшой угольный камин, на стене часы наподобие вокзальных. Длинная стрелка дернулась и встала на тридцати минутах. Билл назвал себя секретарше, сидевшей перед кабинетом директора. Она нашла его в журнале посетителей, встала и постучала в дверь. Заглянула в кабинет, а затем открыла дверь широко.

– Добрый, добрый день, – сказал Гаррисон, вставая позади своего стола. – Прошу вас…

Он показал Биллу на стул напротив. Они поздоровались за руку и сели. Улыбнулись друг другу. Чтобы фермер по своей инициативе пришел к Гаррисону в кабинет, могла быть только одна причина, но с полминуты они позволяли себе изображать нечто другое – например, визит к врачу и небольшой обмен любезностями перед жалобой на кровь в унитазе.

– Как поживает ваша милая супруга?

– Очень хорошо, спасибо, – сказал Билл. – По правде говоря, она ждет ребенка.

У него не было намерения это говорить. Он очень мало кому сообщил о ее беременности. Из своих родных – и вовсе никому.

Гаррисон улыбнулся.

– Блаженная пора!

– Да, – сказал Билл.

– Мои искренние поздравления вам обоим.

– Спасибо.

Гаррисон, пододвинув гладкую черную коробочку из бакелита, предложил ему взять сигарету.

– С этой стороны виргинские, с этой турецкие.

Билл в трезвом состоянии не курил, но сейчас подумал, что можно бы взять и небрежно так помахивать. На столе стояла массивная зажигалка, и стояла латунная пепельница, сделанная, казалось, из куска артиллерийского снаряда. Можно было начинать разговор.

– Итак, – сказал Гаррисон, – вы пришли с деловым предложением.

Билл открыл папку и протянул Гаррисону две верхние страницы. Тот надел очки и приступил к чтению. На первой странице было общее описание, на второй – цифры. Проглядев первую, Гаррисон обратился ко второй. Он почти неуловимо вскинул брови. Когда поднял глаза, Билл начал говорить. Он проговорил – довольно-таки бегло – минут пятнадцать. Готовясь к сегодняшнему, он репетировал во дворе. Коровы слышали, бык тоже (но не Рита). Он слушал себя. Боялся осрамиться, боялся, что в какой-нибудь момент его понесет. Но сейчас он владел собой. Ему нравилось, как все звучит. Может быть, план и шальной – но он по-хорошему шальной. Он слегка подался вперед. Он что, удовольствие от себя получает? Гаррисон не перебивал. Время от времени кивал или издавал губами тихий звук.

– Должен признаться, я заинтригован, – промолвил он, когда Билл умолк. – И, если вы позволите мне это сказать, я вижу в вас амбициозность нового поколения. Человек более консервативный мог бы прийти с тем, чтобы немножко расширить свое стадо. Еще пять коров, ну или десять. А вы хотите пятьсот.

– Могло ли бы это представить для банка интерес?

– Это колоссальные деньги.

– Я очень аккуратно высчитал стоимость, – сказал Билл. – Надеюсь, вы это увидели. Такой масштаб необходим. Если поскромничать, если уменьшить все вдвое, ничего не выйдет.

– Игра не будет стоить свеч.

– Вот именно.

– И вы, – сказал Гаррисон, ведя тупоконечным пальцем по бумаге, – оцениваете доход в десять фунтов с головы…

– При продажной цене в девять-десять фунтов за центнер, чего, я думаю, вполне реально ожидать.

– А продавать вы бы стали на местных рынках?

– С марта по июнь.

– Расходы?

– Примерно тысяча шестьсот в год.

– Включая наемный труд?

– Да. Но работников будет минимум. Автоматизация. Один человек на тракторе с прицепом-раздатчиком сможет обеспечить кормом все стадо за полчаса.

– А кормить думаете…

– Гороховый силос, картофель, ячменная мука. Сколько смогу, буду выращивать у себя на ферме. И вокруг ангара там уйма пригодной земли. Я постараюсь получить грант на распашку.

– Какие породы?

– Любые из хороших мясных. Герефордские, южнодевонские.

– Как будете транспортировать?

– Грузовиками. В них, вероятно, будущее. Но рядом железная дорога, по ней, конечно, тоже.

Гаррисон кивнул.

– Мой предшественник, – он показал на висевший позади него портрет человека, очень похожего на Клемента Эттли[40], – часто напоминал нам, что банк – не казино. Я уверен, он ни разу в жизни не был в казино. Я, кстати, тоже. Вряд ли и вы там бывали. Но мы понимали, что он хочет сказать. Тут не место для азартных игр. Если уж идти на риск – это слово мистер Нотон всегда произносил с неудовольствием, – то этот риск должен быть точно рассчитан. Если ваше мясное дело не пойдет так, как вы планируете, мы оба понесем значительные убытки.

– Но я думаю, оно пойдет, – сказал Билл. – В смысле – как я планирую.

– Должен вам указать, уж вы меня простите, что опыт фермерства у вас небольшой. А в мясном животноводстве и вовсе никакого.

– Я найму хорошего скотника, – сказал Билл. – Это очень важно.

– А на вас будет финансовая сторона.

– Я буду менеджером, – сказал Билл.

Гаррисон положил ладони на бювар, свел их воедино – палец к пальцу. Кончик языка коснулся верхней губы и спрятался.

– Я буду с вами очень откровенен, – сказал он. – Я имею дело с множеством фермеров, мелких и покрупнее. Если бы почти любой из них принес мне такой план, я бы со всей возможной вежливостью его отклонил. Но, с другой стороны, кто из них принес бы мне такой план?

Он снова взялся за страницу с цифрами. Читал молча. Вокруг шла себе жизнь городка, медленно иссякал зимний день. Портрет бывшего директора был залит тенью. Он умер, этот мистер Нотон? Или доживает где-нибудь, совсем дряхлый, сидит за столом перед нетронутой чашкой чая и смотрит, как на чужие, на свои крапчатые руки?

– Вот если бы вы нашли поручителя, – сказал Гаррисон, – или, еще лучше, человека, готового предоставить часть денег… Половину, к примеру. Это бы изменило картину. Нет ли кого-нибудь, кто согласился бы помочь таким образом? В вашей семье, предположим.

На несколько секунд Билл сосредоточил взгляд на пепельнице, где окурки лежали как отыгранные фигуры, как разменянные пешки.

– Вероятно, вы имеете в виду моего отца.

Глаза Гаррисона чуть-чуть расширились. Он ждал.

– Мы с моим отцом, – сказал Билл, – не очень… близки.

– Вот как.

– У нас совсем разные взгляды.

– Понимаю.

– На всё.

Гаррисон кивнул. Его глаза за очками были бесцветны, но не холодны. Впервые Биллу пришло в голову, что Гаррисон, может быть, ему симпатизирует.

– Мы долго с ним не общались, – сказал он. – Он рассчитывал, что я войду в бизнес.

– В семейный бизнес.

– Да.

– Недвижимость.

– Скажем так.

– Ваш отец был разочарован?

– Думаю, да.

– Фермерство он, видимо, не одобряет.

– Он про него ничего не знает. Сомневаюсь, что он хоть раз в жизни был на ферме. Разве только до приезда сюда.

– В Великобританию.

– Да.

– И если вы поговорите с ним об этом, – он постучал пальцем по цифрам, – думаете, он не заинтересуется?

– Уверен, что нет.

– Не клюнет.

– Простите, не понял.

– Если подать ему это так, как вы подали мне. Как деловое предложение. Не соблазнится? Если не фермерство выдвинуть на первый план, а фунты, шиллинги и пенсы. Вы будете тогда говорить с ним на одном языке.

– Мы никогда не будем говорить на одном языке, – сказал Билл. – Мой отец, мистер Гаррисон, человек очень своеобразный. Это трудно вам объяснить, поскольку вы не знакомы. Он… не меняется.

– Мне кажется, нечто подобное я чувствовал к своему отцу, – сказал Гаррисон.

– Правда?

– До поры до времени.

– А потом?

– Ну, потом… – промолвил Гаррисон. Он посмотрел в сторону двери, как будто искал некую фразу, строчку из поэтов-классиков. В итоге просто сказал: – Уже нет.

Сотрудник, который выпустил его, закрыл за ним дверь банка. Звякнули ключи. Рабочий день был окончен. Билл посмотрел вдоль улицы, припоминая, где оставил «джипси». Магазинчики уже украсили витрины к Рождеству, они светились заманчиво. Захотелось найти какую-нибудь чайную – сесть и поразмыслить о том, что сейчас было. Разговор, конечно, не удался. Он с чем пришел, с тем и ушел. И все-таки не было чувства полного провала. А какое было чувство? Еще один щелчок кодового замка, когда открываешь сейф? (В отцовском доме было три сейфа – три, о которых он знал. И почти наверняка еще один.)

Что Гаррисон имел в виду под разговором на одном языке? Хитрая бестия! У него, должно быть, на каждого хранится досье в одном из этих больших шкафов в кабинете. По крайней мере на всех сыновей состоятельных отцов. Интересно, много ли он знает – или думает, что знает. Какие у него источники? Вырезки из газет? Или кто-нибудь повыше рангом, кто-нибудь на Треднидл-стрит[41], в отделе, который окунает свой черпак в грязную воду и пробует ее на вкус?

Он перешел улицу. Он не очень-то смотрел, куда направляется. В таком городке заблудиться всерьез невозможно. Увидел заведение под названием «Кусочек», но оно было закрыто. Тогда в один из пабов? Их тут несколько, почти все выглядят как корпусы старых кораблей на отмели, но для паба время неподходящее – и поздно, и рано. Он шел себе, потом приостановился перед светящейся желтым витриной женского магазина вроде галантереи. Девушка, сняв туфли, тянулась вверх, чтобы повесить над художественно наваленными и мятыми отрезами цветных тканей рождественскую звезду. Снег изображали сугробы из кружев. Подумалось – ей пятнадцать, не больше. Летом бросила школу? Запрокинутое лицо неподвижно, сосредоточенно. Потом вдруг почувствовала, что на нее смотрят, быстро повернула голову, увидела Билла и улыбнулась. Что-то развязное в этой улыбке – хотя, может быть, такое впечатление только из-за разделяющего стекла.